Ничего личного

Александр Гарцев
Ничего личного
Производственный роман


Глава 1. Канифоль

Дым стоял коромыслом. Так всегда бывало, когда все четверо паяли одновременно. Четыре паяльника — четыре клуба канифольного дыма, который медленно перетекал от стола к столу, смешивался и поднимался к высокому потолку комнатушки, где оседал на трубах отопления, на оконных рамах, на лицах.

Сашка макнул жало паяльника в янтарную канифоль — та зашипела, выбросила белое облачко — и быстрым движением приложил его к скрутке медных проводов. Капля олова обволокла их в секунду, превратив в единый блестящий монолит. Он дунул, чтобы олово схватилось, и откинулся на стуле.

В комнате было тесно. Четыре стола, четыре стула, шкаф с чертежами, вешалка с робами, старый диван в углу, заваленный радиодеталями. Лето за окном еще держалось, но в мастерской всегда было душно от паяльников и работающих приборов. Сашка вытер пот со лба тыльной стороной ладони и оглядел своих.

Напротив сидел Славка — кудрявый, вечно улыбающийся, даже когда работа не клеилась. Сейчас он ковырялся в реле времени, ругаясь сквозь зубы.

— Проводку перепутал, что ли... — бормотал Славка. — Опять не работает.

— Схему смотри, — лениво отозвался Женька, сидевший слева. Женька был спортсменом, подтянутым, молчаливым, с вечно сосредоточенным лицом. Он паял как автомат — точно, быстро, без лишних движений.

У двери, спиной к остальным, сидел Вовка. Комсорг. Вожак. Человек, который всегда знал, что нужно сказать и когда это сказать. Сейчас он монтировал что-то для пускателя, но периодически оборачивался и поглядывал на дверь. Ждал кого-то. Или готовился к чему-то.

Сашка снова окунул паяльник в канифоль. Второй раз за час. Схема, которую он паял, была простой — стандартный узел для станка с программным управлением. Руки работали сами, а голова была свободна. Он смотрел в окно. Там, за запыленным стеклом, виднелась часть заводской территории: дорога, кусты сирени, забор. И небо — августовское, яркое, уже чуть тронутое первой осенней желтизной.

Хорошее небо. Сашка вздохнул и вдруг почувствовал, как его распирает от счастья. Простого, бытового, почти дурацкого. Он сидит здесь, паяет, дышит канифольным дымом, рядом друзья, и это — его жизнь. Своя. После армии — своя. Не расписанная по уставу, не ограниченная командами "вольно" и "отбой". Можно встать, выйти покурить, зайти в буфет, поговорить о чем угодно.

Он только что пришел — весной вернулся из Венгрии. Отслужил. Дембель. Теперь вот работает электриком в СКТБ. На заводе. Родной город, родной завод, знакомые лица. Хорошо.

Дверь распахнулась, и в комнату влетел Вовка — тот самый, у двери. Он был взбудоражен, щеки горели, в руках — потрепанная папка.

— Ребята! — объявил он громко. — Есть новость.

Славка поднял голову. Женька не оторвался от паяльника. Сашка улыбнулся — Вовка всегда входил так, будто принес ключ от города.

— Наша комсомольская организация будет шефствовать над десятым классом соседней школы, — произнес Вовка, глядя на Сашку. — И поручение мы даем тебе, Александр.

— Мне? — Сашка отложил паяльник. — Шефствовать? Над школой?

— А что, не справишься? — Вовка подошел и положил папку на его стол. — Актив у нас есть. Инженеры, конструкторы, рабочие. Организуй мероприятие. Познакомиться надо, рассказать о заводе, о профессиях. Соревнования можно, волейбол там, на лыжах свозить на стадион.

Он говорил быстро, как по писаному. Сашка смотрел в папку. Там лежал листок с заголовком: "План мероприятий по шефской работе на новый учебный год". И пункты:

1. Собрание комсомольцев по теме "Ленин и современная молодежь".
2. Собрание "Твоя будущая профессия".
3. Выезд в театр юного зрителя и обсуждение спектакля.
4. Идеологическая борьба.
5. Эстетика поведения.
6. Литературный вечер.
7. Искусство в моей жизни.

И внизу, отдельно, каллиграфическим почерком — "Вопросы для диспута".

Сашка почувствовал, как у него дернулся угол рта. "Идеологическая борьба", ну конечно. Он взял ручку и начал читать дальше:

Какой ты вкладываешь смысл в понятие "специалист"? Что для тебя важнее — "Кем быть" или "Каким быть"? Правильно ли деление профессий на мужские и женские?

— Ты чего? — спросил Вовка, заметив его усмешку.

— Ничего, — Сашка поднял глаза. — Думаю, как все это организовать. Ребят надо учить думать, самостоятельно мыслить. Может, диспут проведем по этим вопросам?

Он сказал это вслух, но внутри уже иронизировал над собой. "Какой ты вкладываешь смысл в понятие специалист" — да он сам еще не вложил. Он только начал жить. Только начал понимать, что такое вообще жизнь, работа, любовь. А его уже просят учить других.

— Правильно, — Вовка одобрительно кивнул. — Молодец, Саша. Я знал, что на тебя можно положиться.

Он хлопнул Сашку по плечу и отошел к своему столу. Сашка снова окунул паяльник в канифоль. Дым поплыл к Славке.

— А что за концерт? — спросил Славка, вытирая руки о ветошь. — Ты там записывал кого-то.

Сашка посмотрел на чистый лист, лежащий сбоку. На нем уже были аккуратно выписаны имена. Те, кто записался на концерт "Добры молодцы". Он начал читать вслух:

— Вовка, Витька, Борька, копировщица Ухова, Славка, инженеры - Пушкаревская, Фоминский, Иванов, Булыгина, Олег, Белоусова, Голубев и другие.
— Всех-то не упомнишь, — усмехнулся Славка. — Ты, главное, билеты не забудь взять.

— Вовка сказал — комсомол оплатит, — пожал плечами Сашка. — Я только организатор.

Он снова посмотрел на листок с планом. Теперь внизу была его запись — та, что он только что сделал. "Поручили собрать желающих пойти на концерт. Уже у меня записались..." И список имен, за которыми стояли живые люди. Его люди. Его ребята.

В комнате снова стало тихо. Только шипели паяльники да гудел кондиционер на окне. Женька закончил свою схему и потянулся, хрустнув позвоночником. Славка крутил в руках какой-то конденсатор, рассматривая его на свет.

— А ты, Саш, серьезно к этому относишься? — спросил вдруг Славка, кивая на папку. — Ну, к школе, к этому?

— А как относиться? — Сашка удивился вопросу. — Работа есть работа. Поручили — делаю. Тем более, ребята хорошие. Может, кому-то пригодится.

— Я о другом, — Славка понизил голос. — Ты же понимаешь, что это всё — показуха. Собрания, диспуты, идеологическая борьба. Кому это надо? Десятиклассникам?

— А ты что предлагаешь? — вступился вдруг Вовка, услышавший последние слова. — Может, вообще ничего не делать? Пусть предоставлены сами себе? А потом — хулиганство, пьянство, безнадзорность. За них отвечаем мы, комсомол. И нечего тут...

— Да я не против, — поднял руки Славка. — Я просто говорю — формализма много. Ты сам посмотри: "Ленин и современная молодежь". Да какую молодежь? Мы — молодежь. Скажи, Сашка, ты о Ленине думаешь, когда паяешь? Или о чем другом?

Сашка хмыкнул. Он посмотрел на свой паяльник, на канифоль, на провода. Подумал о Гальке, которую встретил на прошлой неделе. О том, что завтра надо сходить к ней на работу, встретить. О том, как хорошо было вчера на речке. И только потом — о Ленине.

— Ты прав, — сказал он тихо. — О другом.

— Вот видишь, — Славка торжествующе посмотрел на Вовку. — А мы их учим. Неучи.

Вовка скривился. Он явно хотел что-то возразить, но сдержался. Вместо этого он взял свой паяльник и повернулся к своему столу.

— Делайте, что хотите, — бросил он через плечо. — Но план я сдал. И если кто-то не выполнит — с него спрос. С меня спрос. Так что, Александр, — он посмотрел на Сашку, — от тебя зависит, кто на что подпишется.

Сашка молча кивнул. Вовка был прав — формально он прав. Но внутри Сашка чувствовал, что Славка прав тоже. Они — живые люди. Они не могут только "Ленин и современная молодежь". У них есть любовь, работа, сны. И это — тоже жизнь.

Он снова окунул паяльник в канифоль. Дым поплыл к потолку.

— Слушай, Вовка, — сказал он, не оборачиваясь, — а ты сам веришь во все это? В идеологическую борьбу? В ленинские заветы?

Тишина повисла в комнате. Слышно было, как за окном проехал грузовик, как Славка закашлялся от дыма. Вовка медленно повернулся.

— Верю, — сказал он твердо. — Иначе зачем я здесь? Зачем комсомол? Мы — строители новой жизни. Если сами не верим — кто поверит?

Он сказал это так, что Сашка на мгновение поверил ему. В самом деле — Вовка говорил не заученно, не по-директивному. Он говорил искренне. И в этом была его сила. И его слабость.

Сашка посмотрел на Славку. Тот пожал плечами — мол, каждый верит во что хочет.

— Ладно, — сказал Сашка, — я составлю план. Сделаем.

Он взял ручку и начал писать на листе: "1. Собрание-знакомство. 2. Спортивные соревнования. 3. Экскурсия на завод. 4. Встреча с ветеранами..." Он писал, а сам думал о другом. О том, как хорошо жить. О том, что август еще не кончился. О том, что впереди — суббота, встреча с Галькой, танцы, река. И о том, что он, Сашка, сидит здесь, паяет, дышит канифолью, пишет планы и чувствует себя почти взрослым. Почти серьезным.

Почти. Но не совсем.

За окном закатное солнце било прямо в стекло, подсвечивая дым, и Сашка на мгновение зажмурился. Хорошо. Как хорошо жить.

— Саш, — позвал Славка, — дай паяльник, у меня перегрелся.

— На, — Сашка протянул инструмент. — Только канифоли не жалей.

Они снова работали. Снова паяли. Снова дымили. А за окном стояло пятнадцатое августа  — день, когда началось все, что потом будет длиться долгие месяцы. Дни, ночи, встречи, разлуки, сны, смех и тоска. Жизнь.

Глава 2. Рабкор

Ноябрь  наступил внезапно, как всегда. Еще вчера было сыро и серо, а сегодня утром Сашка выглянул в окно и увидел снег. Первый снег. Он падал крупными хлопьями, ложился на еще не замерзшую землю, таял, снова падал, и к вечеру улицы побелели.

Сашка стоял у окна в своей комнате и смотрел, как за стеклом кружится этот новый, чистый снег. Мать уже ушла на работу, отчим — тоже. В квартире было тихо, только тикали часы на стене. Сашка вздохнул, посмотрел на блокнот, лежащий на столе, и взял его в руки.

Сегодня он должен был ехать в Киров. Интервью. Первое в жизни.

Две недели назад на занятии школы рабкоров Валерий Леонидович подошел к нему и сказал коротко:

— Есть задание от редакции. Кировский цирк. Директор согласился на встречу. Подготовьте материал для газеты.

Сашка тогда кивнул — будто каждый день берет интервью у директоров цирков. А потом всю ночь не спал. Он готовился. Составил вопросы, перечитал их раз десять, выучил почти наизусть. Теперь, стоя у окна и глядя на снег, он снова мысленно прокручивал список.

Узнать, как зовут руководителя. Как давно работает цирк в Кирове. Вы давно в цирке? Какие самые интересные номера в программе? Как приезжие артисты оценивают кировского зрителя? У вас большая труппа? Как она образовалась?

Он закрыл блокнот, сунул его в карман пальто и вышел на улицу.

Снег падал на лицо, холодный, колючий, но приятный. Сашка зажмурился на секунду, а когда открыл глаза — вокруг все было белым. Деревья, крыши, дорога, заборы. Снег лежал даже на проводах, и они казались белыми нитками, натянутыми между столбами.

Он сел на автобус до Кирова. Ехал полчаса, смотрел в окно на проплывающие дома, магазины, людей в пальто и шапках. Думал о том, как все меняется. Еще летом он паял в душной мастерской, дышал канифолью, смеялся со Славкой и Женькой. А теперь — интервью. Газета. Серьезное дело.

Автобус остановился у цирка. Сашка вышел, посмотрел на здание — круглое, похожее на огромный шатер, с вывеской "Кировский государственный цирк". Сердце забилось быстрее.

Он прошел через служебный вход, показал удостоверение рабкора вахтерше. Та кивнула и показала, куда идти. Кабинет директора был на втором этаже, дверь с табличкой.

Сашка постучал. Вошел. Женщина за столом — директор, как он понял — подняла голову и с тревогой посмотрела на него.

— Вы не больны? — спросила она. — Может, скорую помощь вызвать?

Сашка опешил. Он стоял, сжимая блокнот в руках, и чувствовал, как краснеет. Он забыл представиться. Он забыл сказать, кто он и зачем пришел.

— Что вы, что вы, — забормотал он, стараясь улыбнуться. — Это я только что из кино... то есть... я из редакции. Рабкор. "Кировская правда". Мне нужно интервью.

Он протянул удостоверение и понял, что руки дрожат. Директор — Мария Александровна, как он вспомнил из записки Валерия Леонидовича — с облегчением вздохнула.

— А я думала, опять с вентиляцией проблемы, — сказала она. — Садитесь, молодой человек. Водички хотите?

Сашка кивнул. Он сел на стул, положил блокнот на колени, взял стакан с водой, который она ему протянула, и сделал глоток. Вода была теплая, чуть сладкая. Он поставил стакан на стол, взял ручку и открыл блокнот.

— Мария Александровна, — начал он, стараясь, чтобы голос звучал уверенно, — как идут дела у вашего кинотеатра?

Он осекся. Кинотеатра? Он перепутал. Он готовился к цирку, а спросил про кинотеатр. Мария Александровна удивленно подняла брови.

— Кинотеатра? — переспросила она. — Молодой человек, вы в цирке. Мы показываем представления, а не фильмы.

— Извините, — Сашка почувствовал, как земля уходит из-под ног. — Я хотел сказать... цирка. Как идут дела у вашего цирка?

— Отлично, — улыбнулась Мария Александровна. — Мы каждый месяц перевыполняем план. У нас самая высокая в городе посещаемость.

— Как вам удалось этого добиться? — Сашка изо всех сил пытался не смотреть на свои записи, которые он приготовил.

— Во-первых, мы значительно улучшили обслуживание зрителей. У нас работает буфет, в верхнем фойе можно послушать музыку. Мы часто вывешиваем новые стенды об артистах цирка. У нас есть Доска Почета лучших работников Октябрьского района. Интересный подбор номеров. Все это привлекает новых зрителей.

— На сколько увеличилось число мест?

— На сто пятьдесят. Это немного. Но мы заменили старые деревянные кресла на новые, современные. Пластмассовые, легкие, миниатюрные.

Сашка записывал быстро, почти стенографически — навык, полученный в армии, пригодился. Он уже успокоился. Рука перестала дрожать. Голос стал тверже. Он задал все вопросы, которые запланировал: про труппу, про артистов, про кировского зрителя. Мария Александровна говорила охотно, с удовольствием.

— А как вам наши артисты? — спросила она под конец. — Вы смотрели представление?

— Я приехал только что, — признался Сашка. — Но обязательно посмотрю.

Он закрыл блокнот, поблагодарил директора и вышел. В коридоре он остановился, прислонился к стене и выдохнул. Получилось. Он справился. Первое интервью — и он справился.

Снег все падал, когда он вышел из цирка. Сашка поднял голову, подставил лицо мокрым хлопьям и улыбнулся. Он чувствовал себя взрослым. Настоящим журналистом. Он пошел к остановке, чувствуя, как в груди распирает от гордости.

---

Вечером он поехал в свой город.  Снег уже перестал, но на улицах лежал свежий белый покров, и город казался чистым, новым, почти сказочным. Сашка вышел из автобуса у переезда и пошел к дому. Оттуда — к клубу "Труд", где сегодня были танцы.

На подходе к клубу он увидел Славку, Витьку и Борьку. Они стояли у фонаря, курили, смеялись. Славка что-то рассказывал, размахивая руками, Борька слушал с серьезным лицом, а Витька хохотал, запрокинув голову.

— Сашка! — закричал Славка, заметив его. — Иди сюда! Мы уже думали, ты потерялся.

— Был в Кирове, — Сашка подошел, пожал руки всем по очереди. — Интервью брал. Для газеты.

— Серьезно? — Витька уважительно присвистнул. — И у кого?

— У директора цирка.

— Ну ты даешь, — Витька хлопнул его по плечу. — А мы тут без тебя скучали. Борька вчера в волейбол с пятым цехом играл. Проиграли, конечно. Как обычно.

— Не проиграли, а выиграли, — поправил Борька. — Два сета взяли.

— Ну, один из них по ошибке, — усмехнулся Витька. — Мы сегодня реванш брать собираемся.

Сашка посмотрел на этих двоих и улыбнулся. Витька и Борька были братьями-двойняшками, но совершенно разными. Витька — черноволосый, быстрый, говорливый, вечно придумывающий что-то. Борька — светловолосый, спокойный, молчаливый, но с хитрым прищуром в глазах. Они родились с разницей в пять минут, но казалось, что между ними — целая вечность.

— А девчонки где? — спросил Сашка, оглядываясь.

— Внутри уже, — махнул Славка. — Нинка с Галинкой еще утром прибежали, места заняли. Ты не поверишь, какой сегодня народ будет. Из поселка даже приехали. И Серега вернулся.

— Серега? — Сашка обрадовался. — С армии? Он же в ЮГВ служил, как я.

— Да, в Венгрии, — кивнул Славка. — Приехал на днях. Сегодня будет на танцах. Надо его найти, познакомить со всеми. Он же никого не знает здесь, кроме вас.

— Это надо сделать, — согласился Сашка. — У меня еще друзья по армии есть. Санька Задорин, Колька Сураев. Тоже в Венгрии служили. Надо всех собрать.

Он представил, как здорово будет собраться всем вместе. Он, Серега, Санька, Колька. И новые друзья — Витька, Борька, Славка. Весь вечер — разговоры, воспоминания, смех. Сашка вдруг почувствовал, как его переполняет радость. Простая, человеческая радость.

Они пошли к клубу. Снег хрустел под ногами. Сашка шел и смотрел по сторонам. Фонари горели желтым светом, отражаясь в снегу. Деревья стояли в белых шапках, и ветки казались пушистыми. Из клуба доносилась музыка — играл ансамбль, и через стены было слышно, как пляшут.

— Хорошая погода, — сказал Сашка. — И компания хорошая.

— А ты только заметил? — усмехнулся Славка. — Мы уже час тут стоим, ждем тебя, а ты — "хорошая погода".

— А я рад, — сказал Сашка, глядя на снег, на друзей, на огни клуба. — Я так рад, что мы вместе. Что есть вы. Что мы здесь.

Витька странно посмотрел на него, но ничего не сказал. Просто хлопнул по плечу и подтолкнул к двери.

— Иди, иди, философ. Там девчонки заждались. И Серега уже внутри, наверно.

Они вошли в клуб. Тепло, гул голосов, музыка, запах духов и сигарет. Сашка зажмурился на секунду, впуская в себя этот мир. Друзья, танцы, смех. Новый снег за окном. И жизнь, настоящая, живая.

Он пошел к сцене, где уже танцевали знакомые лица. Славка сказал, что Серега приехал — и Сашка знал, что вечер будет долгим. И что Серега приехал не один. Что завтра он позовет Саньку и Кольку. И все они снова будут вместе.

И жизнь казалась бесконечной. И счастье — таким простым.

Он улыбнулся, подмигнул Славке и шагнул в толпу.

---

За окном клуба падал снег. Белый, чистый, новый. И казалось, что вся жизнь — впереди. И что все, абсолютно все — возможно.

Через несколько дней Сашка сидел в своей комнате, перечитывал записанное интервью и думал о Сереге, о Витьке, о том, как хорошо было вчера. Он взял чистый лист и написал вверху:

"Вечер. Снег. Друзья. Счастливый человек".

И почувствовал, что это — не для газеты. Это — для себя.

 Глава 3. Выставка

Середина ноября выдалась на редкость ясной. Снег, выпавший неделю назад, уже утоптался, превратившись в твердый наст, и теперь по утрам солнце било в окна так ярко, что приходилось щуриться. Воздух стал прозрачным, звенящим, и даже заводские трубы на горизонте казались вырезанными из черной бумаги.

Сашка любил такие дни. Когда холодно, но не ветрено, когда небо — высокое и синее, как в детстве, когда кажется, что весь мир замер и ждет чего-то. Он вышел из дома в половине одиннадцатого, нацепил свою вельветовую жилетку поверх свитера, сунул в карман блокнот и отправился на остановку.

В Киров он сегодня ехал не по заданию редакции. Сам. На выставку картин кировских художников в выставочном зале на улице Ленина.

Он ничего не знал об этих художниках. Не читал рецензий, не смотрел каталогов. Просто увидел объявление в газете и решил сходить. Ему хотелось узнать, как видят этот мир другие люди — те, кто умеет писать не словами, а красками.

Выставочный зал помещался в старом двухэтажном особняке с высокими окнами и лепниной на фасаде. Внутри было прохладно, пахло олифой и свежевыкрашенными стенами. Сашка сдал пальто в гардероб и вошел в первый зал.

Картин было много. Пейзажи, портреты, натюрморты. Художники из Кирова и области — те, кого он никогда не слышал, чьи имена не гремели в столичных журналах. Сашка проходил мимо них, иногда останавливаясь, рассматривая мазки, цвета, композицию. Что-то нравилось, что-то нет. Но в целом, он чувствовал — чего-то не хватает. Чего-то, что зацепило бы по-настоящему.

Он перешел во второй зал.

Там было светлее — большие окна выходили на юг, и солнце лилось прямо на картины. Сашка остановился у дальней стены, где висело несколько портретов, написанных в свободной, почти эскизной манере. И тут он увидел ее.

"Групповой портрет" — так называлась картина. Подпись внизу: И. Широкова.

Сашка замер. Он стоял и смотрел на три фигуры, изображенные на холсте, и чувствовал, как внутри что-то щелкает, как будто он нашел ключ к запертой двери.

На старом продавленном диване сидел человек. Старый, седой, с усталым лицом. Он полулежал, выставив колено, и в руке его дымилась папироса. Глаза — прищуренные, внимательные. Он смотрел на зрителя с долгой, спокойной мудростью, которая не требует слов. Этот взгляд знал все. Он видел войну, голод, смерть, любовь, предательство — и принял их. Просто принял, как данность.

Чуть впереди, ближе к зрителю, сидел мальчик-подросток. Лет тринадцать. Большие синие глаза, чистая кожа, спокойное лицо. Он смотрел на зрителя с легким равнодушием — будто говорил: "Я еще не знаю, что такое жизнь, но я уже догадываюсь, что в ней есть что-то неправильное". Не было в нем ни злобы, ни тревоги. Было только детское всезнание, которое бывает у детей, которые слишком рано поняли, что мир несовершенен.

А рядом, в ногах у старика, сидел третий. Юноша. Лет восемнадцать-двадцать. Угловатый, ширококостный. Лицо мрачное, настороженное. Глаза — такие же синие, как у мальчика, но в них уже не было спокойствия. В них была подозрительность, недоверие, почти враждебность. Он смотрел на зрителя исподлобья, с вызовом. В руках его была книга — он держал ее, как оружие, как щит. Но по выражению его лица было видно — книга ему неинтересна. Или он не понимает ее. Или она ему не нужна.

Три персонажа. Три характера. Три взгляда на жизнь.

Сашка стоял перед картиной и чувствовал, как мурашки бегут по спине. Он знал этих людей. Он видел их каждый день. Старик — его дед, который пережил войну и никогда не жаловался. Мальчик — соседский пацан, который смотрел на мир с безмятежной уверенностью, что все будет хорошо. А юноша... юноша был он сам.

Сашка вдруг понял это с удивительной ясностью. Юноша с книгой в руках, который смотрит на мир с недоверием, который держит знания как защиту, но при этом не понимает, зачем они ему. Который ищет ответы, но не знает вопросов.

Он приблизился к картине, чтобы рассмотреть детали. Художница написала юношу с поразительной точностью — угловатые плечи, сжатые губы, напряженные пальцы, сжимающие книгу. В его позе было что-то от защищающегося человека — будто он ждал удара. И в то же время — вызов. "Я здесь. Я не сдаюсь. Но я не знаю, куда идти".

Сашка перевел взгляд на старика. Тот уже не казался уставшим. Он казался спокойным. "Ты пройдешь через это, — говорил его взгляд. — Ты выдержишь. Но сначала тебе придется многому научиться".

Мальчик смотрел сквозь все это, как сквозь стекло. Он еще не знал, что будет. И эта невинность была одновременно утешительной и пугающей.

— Нравится? — услышал Сашка голос сбоку.

Он повернулся. Рядом стоял мужчина в очках, с седой бородкой. Художник, наверное, или просто посетитель.

— Не знаю, — честно ответил Сашка. — Я смотрю и не могу понять, нравится или нет. Но она зацепила.

— Это хорошая работа, — кивнул мужчина. — Широкова — она вообще редко ошибается. Пишет так, как видит. Без прикрас.

— А что она хотела сказать? — спросил Сашка. — Три поколения?

— Три взгляда, — поправил мужчина. — Детство, молодость, старость. Но дело не в возрасте. Дело в том, как человек смотрит на мир. Один смотрит с надеждой, второй — с вызовом, третий — с принятием.

— А как правильно? — спросил Сашка.

Мужчина улыбнулся:

— Правильно — по-своему. У каждого свой путь. Но у всех он ведет к одному.

Он кивнул на старика.

— К принятию.

Сашка долго смотрел на картину. Он думал о себе, о своей жизни, о том, что он еще не выбрал, как ему смотреть на мир. Иногда ему казалось, что он — мальчик. Наивный, чистый, еще не знающий всей грязи. Иногда — юноша. Угловатый, злой, с книгой в руках, которая не дает ответов. Но ему хотелось быть стариком. Спокойным. Мудрым. Принимающим.

Он отошел от картины и прошел по залу еще раз. Другие работы не трогали его так сильно. Он остановился у выхода, посмотрел на часы. Было около часа дня. Солнце уже ушло из зала, и помещение стало прохладным.

На выходе он снова взглянул на "Групповой портрет". Сказал себе: "Я еще вернусь сюда. Когда пойму, что мне надо".

Он оделся, вышел на улицу. Снег уже не блестел так ярко, небо затянулось легкой дымкой. Сашка пошел к автобусной остановке, сунув руки в карманы.

В автобусе он достал блокнот и записал:

"Три взгляда. Один — детство. Второй — молодость. Третий — старость. Я сейчас — между вторым и третьим. Еще не принял, но уже не бунтую. Что будет дальше?"

Он закрыл блокнот и посмотрел в окно. За стеклом проплывали знакомые улицы, дома, люди. Обычный ноябрьский день. Но Сашка чувствовал, что что-то изменилось. Что-то щелкнуло внутри, как пазл, вставший на место.

Когда он вернулся в свой городок, уже вечерело. Снег потемнел, стал синим в сумерках. Он шел по улице и думал о юноше с книгой. О том, что он тоже часто смотрит на мир с вызовом — потому что боится. Боится, что не поймут. Боится, что не примут. Боится быть наивным, как мальчик. И не быть мудрым, как старик.

Дома он снова открыл блокнот и написал:

"Мне нужно найти свой взгляд. Не детский. Не бунтарский. Свой. Который будет правдой. Даже если она некрасивая".

Он закрыл блокнот, посмотрел на темное окно, за которым кружились редкие снежинки, и понял, что этот поиск только начинается.

---

Вечером он снова сидел в своей комнате, перелистывая блокнот. На третьей странице было написано: "8 ноября. Выставка. Широкова. Групповой портрет". Он еще раз прочитал свою запись, затем перевернул страницу и начал писать новую:

"Я хочу быть писателем. Писатель должен видеть жизнь не как она есть, а как она чувствуется. Он должен уметь смотреть — как старик. Принимать — как старик. Но при этом не терять способности удивляться — как мальчик. Я не хочу быть юношей с книгой, который ничего не понимает. Я хочу быть тем, кто понимает все".

Он положил ручку, откинулся на спинку стула и посмотрел на тени, пляшущие на потолке от уличного фонаря. В голове крутилась одна мысль: "Найти свой взгляд. И не потерять его".

Где-то за стеной заиграло радио — кто-то включил "Время". Голос диктора сообщал новости: успехи промышленности, завершение пятилетки, трудовые рекорды. Сашка слушал и думал о том, что эти новости — тоже часть жизни. Но его жизнь — это не только успехи и рекорды. Это еще и тихий вечер, и снег за окном, и картина на стене, и юноша с книгой, который так похож на него.

Он взял блокнот и на последней странице написал:

"В человеке все прекрасно. Даже его сомнения. Даже его бунт. Даже его страх. Главное — чтобы это было честно".

И добавил:

"До встречи, старик. Я еще не готов стать тобой, но я уже иду к тебе".

---

За окном падал снег. Тихий, спокойный, ничего не требующий. Просто падал. И в этом тоже была красота.

Глава 4. Утро в поселке и Лановой

Декабрьское утро в поселке соседнего района было холодным и хрустальным. За окном — в деревенском доме отчима мороз разрисовал стекла причудливыми узорами, и сквозь них солнце пробивалось мутными, размытыми пятнами. В комнате пахло старыми половицами, нафталином и чем-то сладким — то ли прошлогодним вареньем, то ли сушеными травами, развешенными на печке.

Сашка открыл глаза и долго не мог понять, где он. Потолок низкий, деревянный, с трещинами. Рядом — шкаф с потрескавшейся дверцей. Слышно, как за стеной кто-то кашляет — отчим, наверное, уже встал.

Сон еще висел в голове, как туман. Сашка лежал и пытался его удержать. Что-то было в нем — теплое, хорошее. Ночь. Он с девчонкой. Где-то сидят. Или стоят. И целуются. Просто. Красиво. Спокойно. Она опустила руку зачем-то. Потом достала, посмотрела на ладошку и хихикнула. Хулиганка.

Сашка усмехнулся своим мыслям. Ну и сон. Приснится же такое — ладошки девичьи. Ужас что снится.

Он повернулся на бок, посмотрел на дверь. За ней было тихо. Раннее утро, все еще спят. Он зевнул, прислушался к звукам. Где-то за окном лаяла собака, постукивали по мерзлой земле чьи-то шаги. Из-за стены тянуло теплым — там, в кухне, горела печь.

Он решил встать. Поднялся, натянул брюки, вышел в коридор. Было холодно — в доме еще не протопили. Он прошел на кухню, где горел керосин, заварил чай. Сделал глоток горячего, обжигающего, смотрел в окно — там, на снегу, было солнечно и бело.

Согревшись, Сашка вернулся в комнату, нырнул под одеяло. Та девчонка из сна уже не приснилась. Он поворочался, устроился поудобнее и провалился в сон — без снов, просто отдых.

---

Проснулся он около десяти. Солнце уже поднялось высоко, и в комнате было светлее. За стеной слышались голоса — отчим и мама уже встали, что-то гремели на кухне. Сашка умылся холодной водой, оделся, зашел попрощаться.

— Ты куда, Сашка? — спросила мама, вытирая руки о передник. — Оставался бы. Пирогов напеку.

— Не могу, — улыбнулся Сашка. — В город надо. Сегодня с парнями на встречу с актером идем. Лановой приезжает. А вечером дежурство в клубе.

— Ну смотри, — вздохнула она. — Береги себя.

Он поцеловал ее в щеку, пожал отчиму руку и вышел на улицу. Мороз был крепким, градусов под двадцать. Снег поскрипывал под ногами, воздух казался стеклянным. Сашка шел к автобусной остановке, щурился от солнца и чувствовал себя почти счастливым.

---

В Кирове они встретились у Дома культуры. Нас собралось много — человек сто, не меньше. Все толпились в фойе, ждали, когда откроют дверь в большой зал. Сашка стоял со Славкой и Витькой, курил, поглядывал по сторонам.

— Слышали, Лановой сегодня про съемки рассказывает, — говорил Витька. — Говорят, смешно рассказывает. Живой такой.

— А ты его фильмы смотрел? — спросил Славка.

— Конечно. "Офицеры" — круто. "Алые паруса" тоже. Он там красивый был, молодой.

— А сейчас старый, — усмехнулся Славка.

— Двадцать лет прошло! — возразил Витька. — Конечно, не такой, как раньше. Но все равно — Лановой!

Сашка слушал и улыбался. Они стояли в толпе, ждали, и было в этом ожидании что-то праздничное. Как будто они не на встречу с актером шли, а на концерт или на премьеру.

Наконец дверь открыли. Все двинулись в зал, забились в кресла, расселись. Сашка оказался на третьем ряду, рядом с какими-то девчонками из училища. Они громко переговаривались, поправляли прически, то и дело поглядывали на сцену.

Лановой вышел через пять минут. Он был в строгом костюме, при галстуке. Седина уже проступила на висках, но глаза остались молодыми — живыми, яркими. Он улыбнулся, поздоровался, и зал взорвался аплодисментами.

— Начнем, пожалуй, с того, что я вам расскажу, — сказал он, садясь на стул. — Как я снимался в первом фильме. Мне тогда было двадцать лет, я только окончил Щукинское училище, и меня взяли на роль в "Сержанте". И я думал, что все знаю. Все!

Лановой улыбнулся, глядя в зал.

— И вот мы снимаем сцену. Я иду по улице, за мной едет оператор на тележке. А я несусь, как конь, потому что мне кажется, что так и надо — быстро, уверенно, по-геройски. И тут режиссер кричит: "Стоп! Ты что, на пожар собрался?" И я стою, краснею, а он говорит: "Ты просто иди. Ты не герой. Ты просто человек. А герой — это когда надо". Я не понял тогда. Думал, он меня ругает. А через год понял — он учил меня правде. Неигровой, настоящей правде.

Сашка слушал, затаив дыхание. Лановой рассказывал легко, с юмором, иногда смеялся сам. Истории сыпались одна за другой: как он играл сцену с собакой, которая не хотела бежать за ним; как на съемках "Войны и мира" чуть не замерз в плаще; как случайно разбил реквизитную вазу и потом полдня ее склеивал.

— А на "Войне и мире" было самое смешное, — говорил Лановой, улыбаясь. — Я играл Вронского. И у меня там была сцена с Анной — она сидит в кресле, вся такая красивая, и я подхожу к ней, говорю что-то... И тут, в самый ответственный момент, я споткнулся о ковер и упал прямо перед ней. На колени. Она сначала испугалась, думала, я сознание потерял. А потом мы оба смеялись полчаса. Еле отсняли.

В зале смеялись. Сашка тоже. Он смотрел на Ланового и думал: "Вот это жизнь. Вот это работа". Актер — это же не только слова, это еще и люди вокруг, и случайности, и смех, и импровизация. Ему вдруг захотелось быть на его месте. Рассказывать, смешить, удивлять.

Когда встреча закончилась, Сашка подошел к столу, где раздавали автографы. Он не просил ничего — просто стоял и смотрел. Лановой улыбнулся ему.

— Молодой человек, тоже хотите в артисты?

Сашка растерялся. Он не знал, что ответить. Только кивнул.

— Тогда вперед! — сказал Лановой. — И не бойтесь ошибаться. Ошибки — это тоже жизнь.

---

Домой Сашка ехал и думал о том, что надо попробовать. В автобусе он достал блокнот и записал номер телефона, который нашел в старой "Кировской правде": "Кировский областной театр кукол. Набор в молодежный артсостав". Он решил, что подаст документы. Через две недели собеседование. Нужно подготовить стихотворение, басню, прозу и песню.

"Если не сейчас, — думал он, — то когда?".

---

Вечером они собрались у клуба "Труд". Дежурство. Вовка записал их всех в комсомольский оперативный отряд — следить за порядком. Сегодня по графику — Сашка, Славка, Витька, Юрка. Сашка пришел в своей вельветовой жилетке с бахромой — модной, длинной, на полруки. На танцах это был фасон.

— Форма, — сказал он Славке, показывая на жилетку. — Теперь нас не обманут.

— Ты как хипарь выглядишь, — засмеялся Славка. — Только звезду на лоб налепи.

— Я художник, — отмахнулся Сашка. — Я так вижу.

Они зашли в клуб. Народу было мало. Ансамбль только разогревался на сцене. Сашка прошел в туалет, закурил с Юркой.

— Ну что, брат, — сказал Юрка, выдыхая дым. — Сегодня мы тут главные. Без нашего разрешения никто не пройдет. И не станцует.

— И не выпьет, — добавил Сашка.

— И не выпьет, — согласился Юрка.

Они вышли, распределили обязанности. Сашка с Юркой — в туалете. Витька — у буфета, чтоб ничего не стащили. Вовка со Славкой — на входе. И все это с чувством собственной значимости. Сашка ходил по залу, строго посматривал на всех, улыбался знакомым, здоровался.

— Привет, Аленка! — крикнул он девушке в синем платье. — Скучаешь?

— А ты? — засмеялась она.

— Я работаю, — важно сказал Сашка, хотя руки чесались пойти плясать.

В перерыве они вышли на улицу. Нашли укромное место за углом, достали бутылку, которую Славка принес с собой. Разлили по стаканчикам.

— Чокаемся? — спросил Славка.

— За дежурство! — объявил Витька.

— За то, чтобы никто не узнал, — добавил Сашка.

Они выпили. Из окна клуба выглянули девчонки, застучали по стеклу:

— Эй, парни! Оставьте нам!

— Еще чего! — крикнул Славка, пряча бутылку.

Они засмеялись, допили, закусили конфетами, которые Юрка принес, и вернулись в зал.

Музыка гремела. Плясали уже во всю. Сашка не выдержал — забыл про дежурство, про ответственность, про все на свете. Он вышел в центр зала, Славка подхватил его, и они задвигали. Шейк — дикий, размашистый, как у Джеймса Брауна на пластинке. Сашка изгибался так, что, казалось, позвоночник сейчас треснет.

К ним подошла Сталина Леонидовна, женщина из комитета, в этом зале вместо грозной директрисы, и положила руку на плечо.

— Молодой человек, — сказала она строго, но с улыбкой. — Вы слишком... изгибаетесь. У нас здесь клуб, а не бразильский карнавал.

Сашка выпрямился, покраснел, но смеялся. Славка тоже.

— Извините, — сказал он. — Мы просто стараемся.

Они перешли на твист, но уже спокойнее.

После танцев Сашка подошел к Алене Черных. Она стояла у стены, смотрела на него с улыбкой.

— Проводишь? — спросила она просто.

— Конечно, — ответил он, хотя в кармане было пусто и голова уже слегка кружилась.

Они вышли на улицу. Мороз уже не казался таким сильным — после выпитого в теле горело тепло. Они пошли через парк, молча. Снег хрустел под ногами, фонари светили жутковато-желтым светом.

— Холодно, — сказала Алена, кутаясь в пальто.

— Идем быстрее.

Они дошли до ее дома — старой двухэтажки с обшарпанным подъездом. Алена открыла дверь, вошла. Сашка за ней. В подъезде горела лампочка. Она нахмурилась, потом улыбнулась.

— Слушай, — сказала она. — Зайдешь? Родителей нет. Обещаю, всего на полчаса.

Он колебался. Голова уже шумела, в кармане была пусто, и ноги подкашивались. Но он кивнул.

Они зашли в квартиру. Маленькая, тесная прихожая, запах старого дерева. Алена скинула пальто, Сашка повесил свою жилетку.

— Проходи.

Они сели на диван в коридоре. Было темно, только свет из кухни проникал в щель. Алена подвинулась ближе.

— Ты знаешь, — сказала она тихо. — Я хотела тебя спросить...

Она замолчала. Сашка смотрел на ее профиль, освещенный слабым светом из кухни. Он чувствовал, как сердце бьется быстрее. В голове пульсировало от выпитого и от этой близости.

— Что? — спросил он.

Она повернулась к нему, взяла его руку в свою. Ее пальцы были холодными.

— Ты Витьку знаешь? — спросила она странно.

— Витьку?

— Он мне нравится, — сказала она просто. — Только он об этом не знает.

Сашка застыл. Он смотрел на нее, на ее глаза, на ее губы. Он чувствовал, как в груди разрастается пустота и облегчение одновременно. Пустота — потому что он думал о другом. Облегчение — потому что теперь было понятно, кто она.

— Ты не скажешь ему? — попросила она.

— Зачем? — сказал он. — Если он тебе нравится, сама скажи. Зачем меня в это путать?

— Ты прав, — она улыбнулась. — Извини. Просто я... боялась.

Сашка посмотрел на нее. Он понял, что не хочет ее целовать. Что он вообще хочет сейчас — просто лечь в кровать и отключиться. Или оказаться на речке, где тихо и ветер колышет траву.

— Ладно, — сказал он, вставая. — Мне пора. Утром на работу.

— Извини, — повторила она. — Я просто глупая.

— Нет, — сказал он мягко. — Ты не глупая. Ты просто тоже ищешь.

Он надел жилетку, вышел в подъезд. На улице было холодно, он глубоко вдохнул, посмотрел на небо. Звезды были яркими, как будто их кто-то специально зажег для него. И он улыбнулся — странной, неловкой улыбкой.

"Это все к лучшему", — подумал он.

И пошел домой. Голова гудела, но он знал, что утром все пройдет. И оставит только ощущение — легкое, как снег, как холодный воздух. И ночь, в которой он так и не поцеловал девушку, но которая оказалась важнее тысячи поцелуев.

Он уснул сразу, как коснулся подушки. Сон пришел черный, глубокий, без снов. И только утром он вспомнил, что ему завтра на собеседование в театр. И еще, что надо купить билеты в Киров. И еще, что Витька и Славка будут ждать его у клуба.

"Жизнь идет", — подумал он, открывая глаза.

Глава 5. Стихи и ревность

Январь встретил крепкими морозами. Снег лежал плотный, скрипучий, и по утрам, когда Сашка выходил из дома, он чувствовал, как воздух обжигает ноздри, а иней оседает на ресницах. Заводские трубы дымили густо и низко, сливаясь с серым небом. Вечерами становилось особенно тихо — ни ветра, ни звуков, только свет фонарей, разливающийся по снегу желтыми кругами.

Сашка сидел в своей комнате, за столом, и смотрел в окно. На улице ни души. Только редкий прохожий в черном пальто торопится куда-то, согнувшись от холода. Сашка провел пальцем по запотевшему стеклу, оставляя след, и повернулся к столу.

Перед ним лежал раскрытый блокнот. На чистой странице он уже написал несколько строк. Сашка взял ручку и продолжил:

Снова день всем чужой.
Равнодушно смотрю в глаза.
Снова я не с тобой.
Я один. Без тебя.

Он перечитал написанное и усмехнулся. Наивно. Слишком просто. Но иначе не получалось. Мысли путались, когда он думал о ней. О Гальке. О том, как она смеялась в прошлую пятницу, когда они встретились у кинотеатра. О том, как она взяла его под руку и сказала: "Ты какой-то странный сегодня". О том, что он не ответил, а просто улыбнулся и увел ее в зал.

Он отложил ручку и закрыл блокнот. Снова открыл. Взял другую ручку. Написал:

Вспоминая тебя,
Я стихи прошепчу.
Вспоминая тебя,
Свою песню спою.

Сашка знал, что это не стихи, так, рифмованные строчки. Но они шли изнутри, из того места, которое он сам не до конца понимал. Он не знал, любит ли он Гальку. Знал только, что она ему нужна. Что без нее вечера пустые. Что с ней — они становятся другими.

Он вдруг вспомнил, как стоял на танцах в "Труде" и смотрел, как она кружится с кем-то. Как подошел к ней в перерыве и спросил, не хочет ли она с ним пойти. А она засмеялась: "Ты же меня всегда ждешь, а я даже не знаю, почему". И ушла с другим. Сашка тогда ничего не сказал, только проводил ее взглядом и пошел к своим.

Он встал из-за стола, подошел к окну. На улице стояла тишина. Только ветер слегка шевелил сугробы. Где-то вдалеке, у переезда, прошел поезд — гудок разнесся над городом, протяжный и одинокий.

Сашка обернулся к столу и снова сел. Он взял другой лист, который лежал под блокнотом. На нем было записано:

"Даже в самых своих откровенных высказываниях я лгу, а он даже в самой явной своей лжи искренен".

Он не знал, о ком это. Может, о Вовке. Может, о Славке. Может, о самом себе. Он вглядывался в слова и думал: "Почему я не могу быть искренним до конца? Почему я боюсь сказать ей то, что у меня внутри?"

Он взял новую ручку и набросал еще несколько строк:

Почему не посмел?
Не узнать никому.
Почему не посмел?
Я и сам не пойму.

Ему вспомнился разговор с Валерием Леонидовичем на занятии школы рабкоров. Тот говорил о том, что в литературе важна честность. Что читатель чувствует фальшь. Что настоящий писатель — это тот, кто не боится говорить правду.

"Правду, — подумал Сашка. — Но где она, эта правда? Я сам не знаю, что я чувствую. То ли любовь, то ли привычка. То ли ревность, то ли просто одиночество."

В памяти всплыл другой вечер. Он стоял у дверей ее дома, ждал, когда она выйдет. Она задержалась, и он слышал, как она смеялась с кем-то внутри. Потом вышла, увидела его и улыбнулась. "Ты что, здесь уже час?" — спросила она. Он кивнул. Она не поверила.

Сашка взял новый лист и написал:

Я гитару возьму.
Я спою для друзей.
Грустно песню спою
О далекой, о ней.

Он смотрел на строки и понимал, что пишет о Гальке, о девушке, которая не читает книг. Которая не знает, кто такой Есенин. Которая смеется над его длинными волосами. Но которая ночью, когда он провожал ее домой, вдруг повернулась к нему и сказала: "Ты хороший". И ушла. А он стоял и смотрел, как светится окно в ее комнате.

Он вспомнил свое стихотворение о "не посмел" и подумал: "Почему я не могу сказать ей просто: "Я тебя люблю?" Почему мне легче написать это в блокноте, чем сказать в лицо?"

Сашка задумался. Он смотрел на свои стихи и видел, что они — неправда. Или правда, но не полная. Он не написал о ревности, о том, как он мучился, когда она уходила с другим. О том, как он сжимал кулаки, но молчал.

Он отодвинул блокнот и взял чистый лист. Написал:

"Я ищу способ сказать правду. Но я не знаю, где она начинается и где заканчивается. Если я скажу ей: "Я люблю тебя" — будет ли это правдой? Или я просто боюсь, что она уйдет, и мне будет больно?"

Он положил ручку и снова посмотрел в окно. Январская ночь была темной, звезды — редкими. Где-то за домами гудел мороз, сжимал стены, заставлял скрипеть рамы.

Сашка взял блокнот и перелистал до конца, где осталось чистое место. Он написал дату: "8 января". И затем — строки:

"А тучи моих чувств закрыли от тебя
Нежное мерцание моих звезд.
Поймешь ли ты меня?"

Он трижды повторил "Поймешь ли ты меня" и подчеркнул последнее.

Потом встал, закрыл блокнот и убрал его в ящик стола. На душе было странное спокойствие — будто он что-то сделал важное. Неважно, что Галька не прочитает этих строк. Важно, что он их написал. Что он сумел сказать самому себе хотя бы часть того, что чувствовал.

---

Когда Сашка вышел на кухню, мать уже хлопотала у плиты. Он взял чайник, налил кипятка, заварил чай. Мать обернулась:

— Ты чего такой грустный?

— Нормально, — ответил он.

— С девушкой поссорился?

Он вздохнул:

— Как бы поссорился. Мы вообще не ссорились. Просто я ничего не говорю ей, а она уходит. И все.

— Так скажи, — мать пожала плечами. — Что тут сложного? Любишь — скажи. Не любишь — не ходи.

— А если не знаешь?

Она посмотрела на него:

— Знаешь. Ты просто боишься. Или не хочешь брать ответственность. А это — разное.

Сашка допил чай и пошел в свою комнату. Он открыл ящик стола, вытащил блокнот, перечитал написанное за вечер. И вдруг понял, что мать права. Он не знал, хочет ли он любви или боится ее. Может, он просто не готов.

Он закрыл блокнот и написал на последней странице:

"Пойму ли я сам себя?"

За окном по-прежнему было тихо. Снег лежал ровным слоем, фонари светили, и ночь была спокойной. Сашка лег на диван, закрыл глаза. Он думал о Гальке, о своих стихах, о том, что впереди еще много времени, чтобы все выяснить.

Или чтобы разрушить все окончательно.

---

Ночью он проснулся от того, что кто-то ходил по коридору. Прислушался. Это был отчим — он что-то бормотал, щелкал выключателем. Сашка лежал, смотрел в темный потолок и слушал, как за стеной тихо переговариваются.

Потом все стихло.

Он повернулся на бок, накрылся одеялом и закрыл глаза. Сон не шел. Мысли текли одна за другой — о ней, о себе, о том, что он напишет завтра, когда проснется.

Он знал, что утром возьмет ручку и снова будет писать. Потому что это единственное, что он умеет делать, когда не может сказать вслух.

 Глава 6. Волейбол и ожидание

Пятнадцатое января выдалось на удивление теплым. Мороз, державшийся всю первую декаду месяца, вдруг отступил, и снег стал влажным, липким. Небо затянуло низкими серыми облаками, и к вечеру, когда Сашка вышел из заводских ворот, начал накрапывать мелкий снежок — невесомый, почти незаметный, но назойливый.

Спортзал заводского Дома культуры пах мокрым деревом, потом и каким-то сладковатым составом, которым натирали паркет. Сашка вошел, когда там уже вовсю шла разминка. Славка кидал мяч в стену, Витька прыгал у сетки, пытаясь достать до верхнего края, а Борька стоял сбоку и насмешливо комментировал его попытки.

— Эй, философ! — крикнул Славка, заметив Сашку. — Ты сегодня пешком пришел, что ли? Опоздал на пятнадцать минут.

— Погода хорошая, — отмахнулся Сашка, скидывая пальто и натягивая тренировочные штаны. — Решил пройтись.

— Ага, — усмехнулся Витька. — Мы знаем, как ты "проходишься". Опять у аптеки стоял, ждал, когда Галька выйдет?

— А тебе какое дело? — огрызнулся Сашка, но беззлобия в голосе не было.

— Никакого, — пожал плечами Витька, — просто интересно.

В зале уже собрались человек двенадцать. Сашка оглядел всех — свои, со СКТБ, и еще двое из пятого цеха, ребята, с которыми они играли в прошлый раз. Из колонок, стоящих на подоконнике, гремела музыка — что-то легкое, ритмичное, под что можно и разминаться, и плясать, если захотеть.

Они разбились по командам. Сашка оказался на передней линии, рядом со Славкой. Сетка была натянута туго, и когда мяч взлетел в воздух, Сашка на секунду забыл обо всем. Только мяч, сетка и чувство, когда ты бьешь со всей силы и мяч с глухим стуком уходит в пол на половине соперников.

— Давай! — заорал Славка, когда Сашка забил свой первый мяч. — Так держать!

Сашка улыбнулся. Ему было хорошо. Ноги двигались сами, руки помнили каждое движение, и ни о чем не нужно было думать. Только мяч. Только счет. Только то, как Витька прыгает у сетки, и как Борька невозмутимо принимает подачу.

Но когда мяч уходил на другую сторону, и наступала короткая пауза, мысли возвращались. Он думал о Гальке. О том, что вчера они встретились у кинотеатра, и она была в новом платье — синем, с глубоким вырезом. О том, что она улыбалась ему, но когда подошел какой-то парень из ее работы, она повернулась к нему и заговорила, и Сашка стоял и ждал, чувствуя себя лишним.

"Почему я не сказал ей? — снова спрашивал он себя. — Зачем я жду?"

Но ответа не было.

— Сашка! — крикнул Славка. — Ты спишь, что ли? Пас!

Он очнулся. Мяч летел прямо в него. Он подставил руки, сделал пас Славке, тот отбил — и они выиграли очко.

— Ты какой-то рассеянный сегодня, — заметил Славка, когда они поменялись местами.

— Нормально я, — отмахнулся Сашка. — Просто задумался.

— О чем? Опять о Гальке?

Сашка промолчал. Славка хмыкнул:

— Слушай, если она тебе нравится, скажи ей. Чего ты ждешь?

— А ты всегда говоришь девушкам, что они тебе нравятся? — спросил Сашка.

— Я? — Славка засмеялся. — Я говорю им другое. Я говорю: "Ты классная, пойдем потанцуем". Это проще. А если я что-то серьезное чувствую, то я молчу. И вот это неправильно. Я тоже мудак, как ты.

Сашка улыбнулся. Славка умел говорить прямо, не выпендриваясь. И в этом была его сила.

Мяч снова взлетел в воздух. Сашка отбил его, потом прыгнул и забил. Счет был 7:5 в их пользу.

— Хорошая подача! — крикнул Витька с той стороны.

— Давай! — ответил Сашка.

Но в голове снова зазвучал внутренний голос: "Почему я не говорю ей? Что мешает?"

Он вспомнил, как она поправила его жилетку на прошлой неделе, сказав: "Ты бы ее погладил, а то мятая". Как она засмеялась, когда он случайно сбил с нее шапку на улице. Как она взяла его за руку и сказала: "Ты такой серьезный всегда. Как будто войну ждешь".

"Может, я действительно слишком серьезный? — подумал Сашка. — Может, мне надо быть проще?"

Он отвлекся и пропустил подачу. Мяч упал на его сторону. Славка зашипел:

— Саша, ты что, на луну смотришь?

— Извини, — Сашка помотал головой. — Задумался.

— О чем задумался?

— О любви, — честно ответил он.

Славка заржал, потом хлопнул его по плечу:

— Ты чудной, Саш. Я люблю тебя. Но если ты не будешь играть, мы проиграем. А я не люблю проигрывать.

Сашка собрался. Он забыл о Гальке, о своих сомнениях, о том, что не сказал ей ни слова. Он просто играл. Мяч летал над сеткой, удары были точными, и к концу игры их команда выиграла со счетом 15:10.

— Красавцы! — заорал Витька, хлопая Сашку по спине. — Мы их сделали!

Сашка улыбнулся, вытирая пот со лба. Ему было хорошо. Хорошо от игры, от друзей, от того, что он мог вот так — без мыслей, без сомнений — просто быть с ними.

Когда они выходили из зала, Славка подошел к нему:

— Слушай, Саш, если тебе надо что-то сказать ей, скажи. Не жди. Я знаю, ты думаешь, что всегда успеешь. Но иногда не успеваешь. Я так с одной девчонкой — ходил, молчал, а потом она уехала. И я так и не сказал ей. Теперь жалею.

Сашка посмотрел на Славку. Тот был серьезным — непривычно, почти чуждо.

— Ты прав, — сказал Сашка. — Наверное.

— Я всегда прав, — усмехнулся Славка. — Но ты все равно будешь ждать. Я тебя знаю.

Они вышли на улицу. Снег уже перестал, но воздух был влажным и тяжелым. Сашка глубоко вдохнул, посмотрел на темное небо.

— Завтра скажу, — сказал он вдруг.

— Что?

— Гальке. Завтра скажу.

Славка улыбнулся:

— Ну, давай. Я буду ждать.

Он хлопнул Сашку по плечу и пошел к остановке.

Сашка стоял один, под фонарем, и смотрел, как Славка исчезает за поворотом. Он думал о том, что завтра наступит. И что он скажет ей.

"Признаться всегда успею, — пронеслось в голове. — Но если не сказать, потеряю. Навсегда".

Он повернулся и пошел домой. Мысли о Гальке больше не были тяжелыми. Они стали легкими, почти весенними. Как будто он уже сказал ей все, и она ответила. И все было хорошо.

Он усмехнулся себе под нос:

— Завтра. Обязательно.

И вошел в подъезд.

---

Вечером он сидел у себя в комнате и перечитывал свои записи. Снова наткнулся на строки: "Вспоминая тебя, я стихи прошепчу..." Они показались ему наивными. Слишком простыми.

Он взял ручку и написал на новой странице:

"15 января. Я решил. Завтра скажу ей. Не важно, как она ответит. Важно, что я скажу. А если не скажу — я буду всю жизнь жалеть".

Он закрыл блокнот и улыбнулся. Завтра будет новый день. И он будет другим.
Глава 7. Актив со школой и запись в блокноте

Шестнадцатое января выдалось серым и сырым. Снег, выпавший ночью, к утру превратился в мокрую кашу, и улицы городка походили на грязное тесто. Небо висело низко, тяжело, и казалось, что вот-вот пойдет дождь, хотя по календарю была глубокая зима.

Сашка шел в школу №2, прижимая к груди папку с документами. В кармане лежал блокнот, куда он набросал план встречи. Он думал о том, как прошел вчерашний день, как он собирался сказать Гальке что-то важное. Но так и не сказал.

"Завтра", — подумал он. — "Сегодня я занят".

Школа встретила его запахом казенного супа, хлорки и старого дерева. В коридорах было шумно — школьники бегали, смеялись, кричали. Сашка прошел в кабинет, где уже собрался актив СКТБ и несколько учителей. Вовка стоял у доски и что-то писал мелом — план встречи.

— Сашка, — сказал он, обернувшись. — Садись. Мы начинаем.

За столом сидели инженеры, конструкторы, несколько рабочих. Среди них Сашка заметил Славку, который перелистывал какой-то журнал, делая вид, что ему интересно. Напротив, у стены, сидели школьники — человек десять, все серьезные, в школьной форме.

Вовка начал говорить. Он говорил о важности шефской работы, о том, что комсомол должен воспитывать подрастающее поколение, о том, что завод и школа — это единое целое. Сашка слушал вполуха, смотрел на лица учителей и думал о том, что все это — показуха. Что им не нужны эти собрания. Им нужна правда. Настоящая.

— Александр, — услышал он голос Вовки. — Вы расскажете о профессиях. Как вы стали электриком. Что вы делаете на заводе.

Сашка кивнул, встал. Он подошел к доске, взял мел и нарисовал простую схему.

— Это то, что мы делаем каждый день, — сказал он. — Мы чиним станки. Мы делаем так, чтобы завод работал. Это не очень романтично, но это нужно. Без нас завод встанет.

Он говорил просто, без пафоса. Школьники слушали, некоторые что-то записывали. Он смотрел на них и думал: "Я тоже был таким. В школе. Я тоже думал, что я знаю все. Я тоже хотел, чтобы мне рассказали правду".

После выступления Вовка подвел итоги. Он похвалил Сашку, сказал, что актив прошел успешно, и что впереди еще много мероприятий: экскурсия на завод, литературный вечер, диспут.

— Ты хорошо держался, — сказал ему Славка, когда они вышли в коридор. — Только я чувствовал, что ты думаешь о чем-то другом.

— О многом, — усмехнулся Сашка. — О том, что все это — не то. Не то, что им нужно.

— А что им нужно?

— Правда. Настоящая. Не про Ленина и пятилетку. А про жизнь. Про то, что у нас тоже проблемы. Что мы тоже боимся, ошибаемся, не знаем, что делать. Но мы идем дальше.

— Это сложно, — сказал Славка. — И не всегда красиво.

— Я знаю, — ответил Сашка. — Но писатель должен любить человека. В конкретной жизненной ситуации. Со всеми его привычками, убеждениями. Даже если они некрасивые.

Они вышли на улицу. Сырость окутала их с головы до ног, в носу стоял запах зимнего города. Сашка глубоко вдохнул и улыбнулся.

---

Вечером он был на заседании клуба рабкоров в редакции "Кировской правды". Собралось человек пятнадцать — молодые парни и девушки, все в основном с заводов и фабрик. Валерий Леонидович сидел во главе стола и перебирал бумаги.

Сашка сидел на втором ряду, смотрел на людей и записывал в блокнот все, что видел. Внимание привлекла одна пара — молодая женщина с пустыми, выпуклыми глазами и ее муж. Он сидел рядом, гладил ее руку, улыбаясь маленькими масляными глазами. Она строго посмотрела на него и убрала руку.

Сашка записал: "Жена, пустые выпуклые глаза. Муж, молодой, лысый, гладит руку, убирает. Любовь рабкоровская".

Ему показалось, что в этой сцене — вся жизнь. Два человека, которые рядом, но друг друга не слышат. Один хочет любви, другой — спокойствия. И никто не знает, как им быть вместе.

Он задумался о Гальке. О том, что они тоже такие — рядом, но не вместе. Он хочет сказать ей правду, но боится. Она хочет быть с ним, но не знает, как.

Валерий Леонидович начал лекцию. Он говорил об очерках, о репортажах, о том, как важно в журналистике знать людей. Но Сашка думал о другом — о писательском деле. О том, что писатель должен любить не абстрактного человека, а человека в его реальной, бестолковой жизни.

"Увидит он в этой бестолковости огонек души беспомощной, значит, он писатель", — записал он в блокнот.

Когда занятие закончилось, он подошел к Валерию Леонидовичу. Тот улыбнулся:

— Ты что-то пишешь. Я заметил.

— Да. Зарисовки. Детали. Я думаю, что писатель должен их видеть.

— Ты прав, — сказал Валерий Леонидович. — Пиши. Только не бойся правды. Даже если она некрасивая. Правда всегда — лучше.

Сашка вышел на улицу. Ночь была темной, сырой, но где-то далеко, за облаками, мерцали звезды. Он зажмурился и подумал о том, что у него есть целая жизнь. И что он будет писать. О людях, о любви, о заводе, о снеге. О том, что есть настоящая правда, и она важнее всех лозунгов.

Когда он пришел домой, открыл блокнот и написал:

"16 января. Я решил: я буду писать правду. Не о том, как надо. А о том, как есть. Я буду любить людей в их ошибках, в их боли, в их сомнениях. Потому что это единственное, что имеет значение".

Он отложил ручку, улыбнулся и погасил свет.

 Глава 8. Проект "Любовь — любовь"

Восемнадцатое января в было морозным и ясным. Снег искрился под солнцем, воздух звенел от холода, и даже заводские трубы, обычно дымящие густым серым дымом, сегодня казались почти белыми. На деревьях висели пушистые шапки инея, и при малейшем ветерке они осыпались мелкой серебряной пылью.

Сашка сидел в своей комнате за столом, смотрел в окно и никак не мог сосредоточиться. Мысли то и дело ускользали в сторону Гальки — ее смех, ее глаза, ее неловкое молчание вчера, когда они стояли у ее подъезда, и он так и не сказал то, что собирался.

Он вздохнул, перевел взгляд на чистый лист бумаги, лежащий перед ним. Сегодня он решил, что будет писать. Не заметки в блокнот, не зарисовки для редакции, а настоящую повесть. О том, что его окружает. О людях, о любви, о той странной и прекрасной путанице, в которой все мы живем.

Он взял ручку и написал наверху: "Любовь — любовь" (рабочее название).

Потом задумался, грызя колпачок. О ком писать? О ком — чтобы было правдиво и честно, но при этом смешно и трогательно?

Он посмотрел на фотографию, стоящую на столе — они с ребятами на танцах, летом, все смеются, руки на плечах. Славка, Витька, Борька... Он улыбнулся и начал быстро записывать:

"Действующие герои:

Славик — рабочий на заводе. Веселый, простой, но внутри — глубокая нежность.
Вовка — комсорг. Деловой, правильный, но в любви — неловкий и робкий.
Таня — ИТР, служащая на комбинате. Читает книги, мечтает о настоящей любви.
Галя — продавщица в магазине. Красивая, практичная, хочет серьезных отношений.
Лена — десятиклассница. Молодая, наивная, еще не знает, чего хочет.
Женька — студент политеха. Вечно ищущий.
Мишка — учащийся техникума. Влюблен в жизнь.

Все из одного города. Все из заводского района."

Сашка перечитал список и засмеялся. Он узнал всех — Славку, Вовку, Гальку, Таню Шимановскую, с которой у него была короткая история, Лену — подругу Гальки. Все они были здесь. Все, кого он знал, кого любил, с кем спорил и смеялся.

Он взял следующий лист и начал писать:

"Идея? Показать жизнь с юмором. Во всей ее страстности и нелепом, в своей случайности и непредсказуемости, трагизме.

Завязка. Утро. Автобус. Едет с работы Славик после ночной смены. Рядом — Женька, сбежавший с практики. Таня сидит на переднем сиденье, читает книгу "Бремя страстей человеческих". Галя спешит с обеда — она опоздала на свой автобус и теперь трясется в переполненном, надеясь, что никто не заметит, что на ней нет форменного халата. А Лена едет в школу, готовится к уроку литературы, повторяет строчки Есенина. И Вовка случайно встречает ее на остановке.

Две разные точки зрения на отношения. Любовь, как долг. И любовь, как поиск.

Славик перестал ходить с Таней и на танцах познакомился с десятиклассницей Леной. Таня безумно влюблена в Славика, а он ищет других отношений и равнодушен к ней. Вовка безумно любит Галю. А она равнодушна к нему."

Сашка остановился и перечитал написанное. Он понял, что эта история — про него самого. Про его невысказанные чувства, про его страх быть отвергнутым, про его надежду, что все образуется само собой.

Он взял ручку и продолжил:

"И в этом узле запутанных отношений будут развиваться события. Все, как в жизни.

Сцена в автобусе. Славик сидит у окна, смотрит на утренний город. Рядом — Женька, который что-то рассказывает, но Славик не слушает. Он смотрит на Таню. Она читает. Он думает: "Почему она никогда не смотрит на меня? Почему она всегда в книге?"

Таня чувствует его взгляд. Она поднимает глаза, встречается с ним взглядом, улыбается. И снова опускает глаза в книгу. Она не знает, что он хочет сказать ей. Она не знает, что он перестал с ней ходить. Она просто читает и улыбается.

А на заднем сиденье Галя и Вовка сидят рядом, но не смотрят друг на друга. Вовка смотрит в окно, думает о том, как сказать ей, что она ему нравится. Галя думает о том, какой он скучный и правильный. И как ей надоели эти правильные парни.

Лена стоит у дверей, смотрит на прохожих, на снег, на небо. Она никого не видит. Она только хочет, чтобы этот день прошел быстрее, чтобы наступил вечер, чтобы она пошла на танцы и встретила его. Славика. Того, который смотрел на нее в прошлую субботу и улыбался."

Сашка отложил ручку и задумался. Он вспомнил, как сам стоял в автобусе и смотрел на Гальку. Как она улыбалась ему, но не видела его. Как он хотел сказать ей что-то, но не мог.

"Вот она, жизнь, — подумал он. — Вот она, настоящая. Не придуманная. Не по плану. А просто — люди, которые любят, боятся, ошибаются, надеются".

Он взял следующий лист и написал:

"В этой истории все будет по-настоящему. Никаких побед, никаких правильных концов. Просто люди, которые идут друг к другу через снег, через автобусы, через танцы, через свои страхи. И кто знает, чем это закончится? Может, они найдут друг друга. Может, разойдутся. Может, поймут, что любовь — это не про то, чтобы быть вместе. А про то, чтобы быть рядом, когда это нужно".

Он перечитал написанное и почувствовал, как на душе стало легко. Как будто он что-то решил. Как будто он понял, что любовь — это не ожидание идеального момента. Это просто — быть с человеком, даже когда страшно. Даже когда не знаешь, что будет дальше.

Сашка закрыл блокнот и посмотрел в окно. За стеклом кружился снег. Белый, чистый, новый. И он подумал о том, что, может быть, завтра он скажет Гальке все. Не в повести. А в жизни. Прямо так, как есть. Без прикрас. Без страха.

Он улыбнулся и взял ручку, чтобы дописать последнюю строчку:

"Завтра я скажу ей. Потому что любовь не ждет."

---

Вечером он вышел на улицу, подставил лицо снегу и почувствовал, как холодные хлопья тают на коже. Где-то за домами горел фонарь, освещая пустую дорогу. И Сашка понял, что в этой жизни нет ничего важнее, чем быть честным с теми, кого любишь.

Он шел по снегу, и шаги его были тихими, почти невесомыми. Он знал, что завтра наступит новый день. И он скажет ей все. Потому что завтра — это всегда возможно. Если только ты не боишься.

 Глава 9. Театр кукол и шабашка

Конец января выдался лютым. Мороз под тридцать с хвостиком, ветер с реки — такой, что за пять минут на ветру превращал лицо в маску из льда. Сашка шел по улице, запахнувшись в старый армейский бушлат, на подворотнике которого еще сохранилась нашивка с выцветшими буквами "ЮГВ". Заводские ворота скрипели, иней на них был толщиной с палец.

Дни сливались в один — однообразный, серый, наполненный паяльниками, канифолью и вонищей от мазута, которую приносил с собой Славка. Но внутри Сашки что-то жило — странное, горячее, не дающее сдаться. Это была мысль о театре.

Он уже подал документы. Заявление приняли, сказали: конкурс семнадцатого февраля. Отрывок прозы, стихотворение, басня, песня. И все это без права на ошибку. Сашка репетировал по вечерам, стоя перед зеркалом в своей комнате. Прокручивал "Бородино" — голос должен быть твердым, как сталь. Потом басню Крылова — чуть мягче, с улыбкой. Потом отрывок из "Тихого Дона" — с надрывом, с болью.

Мать заходила, смотрела на него, качала головой:

— Сашка, может, в институт пошел бы? Серьезная профессия.

— Мам, я серьезно, — отмахивался он. — Я хочу в театр.

— Актер — это не работа, — вздыхала она. — Это призвание. Или ты уже призван?

— Пока не знаю, — улыбался он. — Но хочу проверить.

Проверить не удалось. За три дня до конкурса в отдел снабжения пришла срочная бумага — дефицит медной шины на четырнадцатом цехе. Завод вставал. Михаил Яковлевич вызвал Сашку:

— Александр, ты выезжаешь в Каменск-Уральский. Утром. Срочно.

— Но у меня конкурс в театр, — выдавил Сашка.

— Что? — Михаил Яковлевич поднял брови. — Конкурс? Слушай, Саша, завод план не сдаст, и комсомол будет за это отвечать. А ты будешь перед партией сидеть и оправдываться. Это тебе не куклы водить. Или ты с нами, или...

Он не договорил. Сашка понял.

Вместо сцены — вонючий вагон, вместо монологов — разговоры с пьяными снабженцами, вместо аплодисментов — стук колес. Он позвонил в театр, сказал, что не приедет. Трубку взяла женщина с усталым голосом:

— Заявка аннулируется. Можете попробовать в следующий раз.

— Когда? — спросил Сашка.

— Не знаю, — сказала она. — Может, через год. Может, через два.

И положила трубку.

Сашка смотрел на телефон, потом повернулся к стене и долго стоял, прислонившись лбом к холодным обоям.

"Год. Два. А мне уже двадцать два. Потом будет двадцать три, двадцать четыре. А потом я стану стариком, который паяет и говорит: "А я мог бы быть актером".

Но ехать надо было. Завод — это завод. Там не ждут, там все счета, месячные планы и отчеты. Начальство — оно любит, когда ты перед ними отчитываешься, а не кулисы считаешь.

---

Но до командировки оставался еще день. И этот день Сашка провел в мастерской, паяя зарядное устройство. Вовка организовал шабашку — конструктору из девятого цеха надо было собрать зарядник для автомобильного аккумулятора. За десять рублей.

Весь день они паяли. В комнате стоял дым коромыслом — четыре паяльника работали одновременно. Сашка сидел над своей схемой, Славка собирал трансформатор, Женька лудил контакты, Вовка — тот самый, "правильный", с вечным чувством долга — занимался корпусом.

Зарядка была старой, из списанных деталей. Они брали трансформаторы с завода, которые уже отслужили свое, и вынимали из них все, что можно было использовать. Диоды, конденсаторы, провода. Потом снова паяли, соединяли, проверяли на работоспособность.

— Конденсаторы только новые, — сказал Вовка, кивая на коробку с деталями. — Вера Дмитриевна из ОТК дала. С ручательством.

— За сколько? — усмехнулся Славка.

— Бесплатно, — ответил Вовка. — Я сказал, что это для опытов.

Сашка нахмурился. Для опытов? А честно сказать, что налево? Хотя Вовка тут же пояснил:

— Не дрейфь. Все по закону. Мы же опытный образец собираем. Схема авторская.

Он подошел к конструктору, когда тот заглянул к ним в мастерскую.

— Все сделаем, как скажете, — просиял Вовка. — И конденсатор у нас есть, и трансформатор. Диоды мощные. Не волнуйтесь.

Конструктор кивнул, сунул Вовке в карман десятку и ушел.

Сашка смотрел, как Вовка прячет деньги. Он чувствовал, как внутри закипает что-то темное, тяжелое.

"За десять рублей", — подумал он. — "За десять рублей он готов унижаться. Готов кланяться. Готов говорить: "Все сделаем, как скажете". И это — комсорг. Лидер. Человек, который должен показывать пример".

Сашка отвернулся к своему столу. Руки тряслись от злости. Он хотел сказать Вовке что-то резкое, но промолчал. Не его дело. Вовка сам решил. И у него есть свои резоны — может, деньги нужны. Может, он семью кормит. Но Сашка не мог смотреть, как человек опускается до такого.

Он взял паяльник, макнул его в канифоль и приложил к контакту. Дым пошел в лицо. Сашка закашлялся, вытер глаза и продолжал работать.

— Саш, дай паяльник, — попросил Славка.

— На, — Сашка протянул.

— Ты чего злой? — спросил Славка.

— Нормально.

— Не похоже.

Сашка промолчал. Он смотрел на Вовку, который уже переключился на следующую задачу — писал отчет для комсомольского бюро. Лицо у Вовки было сосредоточенным, серьезным. Он не знал, что Сашка на него смотрит. Или знал — и делал вид, что не замечает.

---

Через два дня Сашка сидел в кабинете комсорга. Нужно было подписать выписку из решения бюро по делу Редькина. Там, черным по белому, было написано, что на заседании выступали и коммунист Николай Васильевич, и Славка.

Сашка перечитал. Потом еще раз.

"Славка? — подумал он. — Славка сидел у окна и разглядывал картинки в журнале. Он вообще слова не сказал. Я это помню".

Он посмотрел на Вовку, который перебирал бумаги на столе.

— Вовка, — сказал он тихо.

— А?

— Здесь написано, что Славка выступал.

— Да, — кивнул Вовка, не поднимая глаз.

— Но Славка не выступал. Он сидел у окна и картинки смотрел.

Вовка поднял глаза. На мгновение в них мелькнула растерянность, почти страх. Но он быстро взял себя в руки.

— Ну, значит, я ошибся, — сказал он спокойно. — Но документ подписан. Меня уже не переделаешь. Славке хуже не будет.

Сашка смотрел на него и думал: "Ошибся? Или специально приписал? Чтобы показать активность комсомольцев? Чтобы отчет был красивее?"

— Тебе не кажется, что это неправильно? — спросил он.

— Саш, — Вовка вздохнул. — Нам не до принципов сейчас. У нас план, у нас пятилетка. Если каждый будет сидеть и молчать, кто за нас будет говорить? Мы должны показывать, что мы работаем. Что мы активные. Это важнее, чем кто что сказал на бюро.

Сашка хотел возразить. Хотел сказать, что правда важнее. Что нельзя врать. Что комсомол — это не отчеты. Но он понял, что бесполезно. Вовка уже переключился на следующий отчет, следующую задачу.

Сашка взял выписку, подписал ее и вышел. В коридоре он остановился, прислонился к стене и закрыл глаза. "Вот она, цена работы, — подумал он. — Цена карьеры. Цена того, чтобы быть правильным".

Он знал, что не будет таким, как Вовка. Никогда. Но это знание не давало покоя — потому что, может быть, Вовка был прав. И чтобы выжить в этом мире, надо лгать.

Сашка открыл глаза, посмотрел в окно. За ним падал снег — белый, чистый. Как будто ничего не случилось.

"Ничего не случилось, — сказал он себе. — Кроме того, что я только что понял, как устроена эта жизнь. И теперь я не смогу забыть".

Он пошел дальше по коридору. Мысли путались: о театре, о Вовке, о Гальке, о командировке. О том, что он должен уехать завтра утром. И о том, что когда он вернется, все будет по-прежнему. Или не будет.

---

Вечером он сидел у себя, смотрел на блокнот и думал. Он открыл его и написал:

"7 февраля. Я видел, как человек продает свою совесть за десять рублей. Я видел, как другой человек приписывает себе чужие слова, чтобы казаться активным. Я не знаю, как мне жить с этим знанием. Но я знаю, что я не хочу быть таким. Никогда".

Он закрыл блокнот, подошел к окну и посмотрел на заснеженные улицы. Завтра он уезжает. А послезавтра — уже в Каменск-Уральском. Далеко, где не будет ни Гальки, ни театра, ни этой странной боли.

Но память останется. И она будет напоминать ему о том, что он не должен сдаваться.

 Глава 10. Жена не профессия

Девятое февраля выдалось на редкость мягким — термометр показывал всего минус пять, и снег на улицах стал влажным, тяжелым, как мокрое одеяло. К вечеру небо окрасилось в розово-сиреневые тона — такой закат бывает только в феврале, когда зима уже устала и начинает сдавать позиции весне, хотя до нее еще больше месяца.

Сашка стоял перед зеркалом в своей комнате и поправлял воротник рубашки. Впервые за долгое время он надел костюм — тот самый, серый, в мелкую полоску, который купил в Кирове перед самым Новым годом. Надел его только один раз — на заводскую елку для детей сотрудников. Тогда он был в роли Деда Мороза, и костюм скрывали под халатом с ватой.

Сегодня он надел его для Гальки. В ресторан.

Мать заглянула в комнату, присвистнула:

— Красавчик. Куда это ты нарядился?

— В ресторан, — ответил Сашка, завязывая галстук. — С Галей.

— Ну, — мать усмехнулась. — Смотри не переборщи с шампанским.

— Не буду, — пообещал он, хотя сам не был в этом уверен.

Ресторан "Огонек" находился в центре городка, на втором этаже старого дома, фасад которого был украшен лепниной еще с дореволюционных времен. Внутри пахло табаком, духами и горячей едой. Играла музыка — негромкая, но ритмичная, под которую хотелось танцевать.

Галька ждала его у входа. Она была в синем платье с глубоким вырезом, на ногах — туфли на высоком каблуке, в руках — маленькая сумочка. Она улыбнулась, когда увидела его, и Сашка почувствовал, как сердце пропустило удар.

— Ты красивая, — сказал он.

— А ты — нет? — засмеялась она, беря его под руку. — Идем. Я уже заказала столик.

Они прошли в зал. Места у окна, откуда был виден весь город, освещенный фонарями. Снег искрился на крышах, и казалось, что они сидят в сказке. Сашка помог Гальке сесть, потом сел сам.

— Что будем пить? — спросила она, беря меню.

— Не знаю, — Сашка пожал плечами. — Может, коньяк?

— Не, — она покачала головой. — Шампанское. Я хочу праздника.

— Ну, шампанское так шампанское.

Она заказала шампанское, он — ликер, потому что не хотел пить одно с ней. Почему-то казалось, что если он будет пить то же, что и она, это будет слишком интимно. Слишком много.

— Ты чего такой напряженный? — спросила Галька, когда официант принес напитки. — Расслабься. Мы же в ресторане.

— Я расслаблен, — Сашка улыбнулся, но улыбка вышла натянутой.

Они чокнулись. Шампанское брызнуло на скатерть. Галька засмеялась:

— У нас с тобой всегда так — весело.

— Ага, — кивнул Сашка, делая глоток ликера. — Весело.

Она смотрела на него внимательно, и он чувствовал ее взгляд, как свет прожектора. Он хотел сказать ей что-то важное, но слова застревали в горле. Вместо этого он смотрел на нее, на ее руки, на то, как она поправляет волосы, как смеется, как берет бокал.

— Ты красивая, — повторил он.

— Я уже слышала, — улыбнулась она. — Что-то еще?

— Что еще? — он замялся.

— Ну, может, ты хочешь мне что-то сказать?

Он смотрел на нее. Внутри было пусто и одновременно — слишком много. Он хотел сказать: "Я тебя люблю". Но слова казались чужими. Или слишком громкими.

— Я... — начал он.

За соседним столиком кто-то засмеялся громко, басовито. Сашка повернул голову. Там сидели трое мужчин — уже изрядно выпившие, с красными лицами и мутными глазами. Один из них, с густыми усами, что-то говорил, размахивая руками.

— Жена не профессия! — услышал Сашка. — Жена — это... это призвание! Но если она не работает, то она... она как украшение! Только бесполезное!

Мужчины заржали. Сашка почувствовал, как кровь приливает к лицу. Ему было стыдно за них. И за себя — потому что он сидел здесь, с Галькой, и молчал, а они говорили о женах, о любви, о жизни, но ничего не понимали.

— Не обращай внимания, — тихо сказала Галька, заметив его реакцию. — Они пьяные.

— Я и не обращаю, — ответил он, хотя внутри все сжалось.

Они заказали еду — зразы с картошкой и салат. Ели в тишине, только музыка играла где-то в углу. Сашка смотрел на Гальку и думал о том, как она красива. И о том, что он ничего не говорит ей. А надо бы.

— Саш, — сказала она вдруг, отставляя вилку. — Я пьянею от твоих поцелуев.

Он застыл. Она смотрела на него серьезно, без улыбки.

— Слышишь? — она наклонилась вперед, почти касаясь его лица. — Гордись.

Сашка промолчал. В горле пересохло. Он хотел ответить, но не нашел слов. Он просто взял бокал и сделал глоток.

Галька откинулась на спинку стула, нахмурилась.

— Ты такой... — она подбирала слова, но бросала их, не договорив. — Ты слишком серьезный, Саш.

— Я? — он удивился.

— Да. Ты как будто боишься быть живым. Все время напряжен. Словно войну ждешь.

Она улыбнулась, но в глазах была печаль. Сашка чувствовал, что она права, но не знал, что с этим делать. Как расслабиться. Как быть простым.

— Прости, — сказал он тихо. — Я просто... не привык.

— Привыкай, — сказала она. — Иначе я подумаю, что ты сухарь.

— А я сухарь? — спросил он, глядя на нее.

Она пожала плечами:

— Не знаю. Но ты слишком часто молчишь. Слишком часто думаешь. А надо просто быть рядом. Просто чувствовать.

Сашка смотрел на нее и думал о том, как ему быть. Он хотел сказать ей, что чувствует, но не мог. Он хотел обнять ее, но боялся, что не сможет отпустить. Он хотел быть с ней всегда, но не знал, как.

— Я уезжаю в командировку, — сказал он вместо этого. — Завтра.

— Куда? — удивилась она.

— В Каменск-Уральский. На неделю.

— А ты вернешься?

— Конечно, — ответил он. — Я всегда возвращаюсь.

Она взяла его руку:

— Тогда возвращайся. И не будь сухарем. Хорошо?

Он кивнул и сжал ее ладонь. Она была теплая, мягкая. И он понял, что любит ее. Что хочет быть с ней. Что не может потерять.

Но он не сказал.

Вместо этого они допили шампанское и ликер, потом еще заказали коньяк. Сашка пил, смотрел на нее и думал о том, что все это — неправильно. Что он должен был сказать ей это раньше. Что он боится.

Когда они вышли из ресторана, снег шел густо, крупными хлопьями. Галька запрокинула голову, подставила лицо снегу:

— Как красиво.

— Да, — сказал Сашка. — Красиво.

Он проводил ее до дома. У подъезда она повернулась к нему:

— Не пропадай.

— Не пропаду.

Она поцеловала его в щеку и ушла. А он стоял под фонарем, смотрел, как светятся ее окна, и думал о том, что сегодня он мог бы сказать ей. Но не сказал.

"Может, я действительно сухарь", — подумал он. — "Или просто боюсь".

Он пошел домой. Снег падал на лицо, холодный и мокрый. И он чувствовал, как в груди разрастается пустота — там, где должно было быть тепло.

---

Дома он сел за стол и открыл блокнот. Написал:

"9 февраля. Я был с Галькой в ресторане. Она сказала, что я сухарь. Она права. Я не умею быть живым. Я боюсь. Боюсь сказать ей о любви. Боюсь быть отвергнутым. Боюсь, что она уйдет. И я останусь один. Но я не хочу быть один. Я хочу быть с ней. Но я не знаю, как".

Он закрыл блокнот и долго смотрел в окно, где падал снег. И чувствовал, что вечер был хорошим. И что все могло быть иначе.

Но он упустил свой шанс. Снова.


 Глава 11. Что такое жизнь?

Восемнадцатое февраля. Утро.

Сашка проснулся от того, что в комнату ворвался солнечный свет — яркий, настойчивый, почти летний. Он приоткрыл один глаз, потом второй. За окном было бело и сине. Снег искрился так, что больно было смотреть, а небо — чистое, высокое, без единого облачка — казалось нарисованным акварелью.

Он полежал еще немного, слушая тишину. В квартире никого — мать на работе, отчим тоже. Только часы тикают на стене, да за окном изредка проезжает машина, и снег под колесами скрипит, как свежий хлеб.

Сашка встал, подошел к окну. На улице было пусто, только дворник, старый дядька в ватнике, медленно вел лопатой по тротуару, вздымая облака белой пыли. Деревья стояли в инее — толстые, пушистые ветки, как будто их обмакнули в сахарную вату. И солнце — огромное, яркое, почти ослепительное — висело над крышами, заливая все вокруг своим светом.

Сашка открыл форточку. Ворвался холодный воздух — чистый, свежий, обжигающий легкие. Он вдохнул полной грудью, и внутри разлилось что-то теплое, радостное. Непонятно откуда. Просто — хорошо. Хорошо жить.

Он оделся, вышел на улицу. Мороз был крепким, градусов пятнадцать, но солнце делало его почти неощутимым. Сашка пошел по тротуару, оставляя следы на свежем снегу. Каждый шаг отдавался хрустом, и этот звук казался музыкой.

Он прошел мимо школы, мимо старого парка, где ветки берез опускались до земли, покрытые инеем. Зашел в рощу — ту, что за заводским забором. Там было тихо и безлюдно. Только снег, деревья и солнце.

Сашка остановился у старой березы. Ствол у нее был кривым, изломанным, но она стояла — и на фоне белого снега казалась почти черной. На ветках висели длинные сосульки, они сверкали на солнце, переливаясь всеми цветами радуги.

Он поднял голову, зажмурился от яркого света и улыбнулся. Внутри было легко, свободно, как будто все заботы — Галька, работа, театр, Вовка с его вечными отчетами — остались где-то далеко. Здесь, в этом утре, в этом снегу, в этом солнце, было только одно: жизнь. Простая, настоящая, прекрасная.

Он достал из кармана блокнот и нашел чистую страницу. Написал:

"18 февраля. Утро. Солнце. Снег. Тишина. Я стою у березы, смотрю на сосульки и чувствую, что мне хорошо. Просто хорошо. Без причин. Без поводов. Так, как бывает только в детстве или когда понимаешь, что жизнь — это и есть счастье. Не завтра, не вчера. А сейчас. Здесь. В этом снегу, в этом свете, в этом воздухе. И я пишу эти строки, потому что хочу запомнить этот миг. Потому что он — настоящий".

Он закрыл блокнот и пошел дальше. Солнце уже поднялось выше, снег стал ослепительно белым, и тени от деревьев легли на него длинными синими полосами. Сашка шел и улыбался — просто так, никому не показывая свою улыбку. Только себе. И этому утру.

На обратном пути он встретил Славку. Тот шел с работы, уставший, заспанный, с сигаретой в зубах.

— Ты чего такой сияющий? — спросил Славка, выпуская дым. — С Галькой помирился?

— Нет, — ответил Сашка. — Просто утро хорошее.

— Ах, утро, — усмехнулся Славка. — Ну, бывает. Только ты не думай, что оно всегда будет таким. Завтра может быть дождь, снег, зима, а потом придет весна, и ты поймешь, что жить хорошо, даже когда плохо.

Сашка посмотрел на друга. В словах Славки была какая-то простота, но одновременно и глубина.

— Ты прав, — сказал он. — Это только миг. Но он хороший.

— Ну, наслаждайся, — Славка похлопал его по плечу. — И не забывай, что завтра, может, и не будет такого утра. Но будет другое. И оно тоже будет хорошим.

Они разошлись. Сашка пошел домой, чувствуя, как внутри еще долго бьется это странное, почти детское ощущение счастья.

Дома он открыл блокнот и перечитал написанное. Слова были простыми, почти наивными. Но они были правдой. И эта правда была важнее всех сложных мыслей о жизни, о любви, о себе.

Он взял ручку и дописал внизу:

"Жизнь — это когда ты стоишь у березы в февральское утро и чувствуешь, что ты есть. Что ты живой. Что мир вокруг тебя — настоящий. И что это — главное".

Он закрыл блокнот и улыбнулся. За окном по-прежнему светило солнце, и снег искрился, и это было прекрасно.

И Сашка знал, что запомнит этот день надолго.

 Глава 12. Какой же я подлец!

Пятнадцатое марта. Ночь. Сашка спал крепко, без задних ног — после дежурства в оперативном отряде он свалился в кровать в два часа ночи и провалился в сон мгновенно. Но сон не был спокойным.

Он бежал по длинному коридору. За ним гнался кто-то — или он сам от себя убегал? Он не знал. Стены были серыми, обшарпанными, пахло известкой и сыростью. В конце коридора горел тусклый свет, и он бежал на этот свет, не разбирая дороги.

Потом он оказался в большом зале. Там было темно, пахло вином и духами. Он сидел на диване, рядом с ним — Санька  и Кольчик, его друзья по техникуму. Они смеялись, пили Агдам из граненых стаканов. Кольчик что-то рассказывал, размахивая руками, а Санька хохотал, запрокинув голову.

— Сашка, давай, наливай! — крикнул Кольчик.

Сашка протянул руку, взял бутылку, разлил. Вино было сладким, терпким, оставляло послевкусие, как у сока. Он выпил залпом и почувствовал, как в голове становится тепло, а в груди разливается легкость.

— А девчонки где? — спросил он.

Санька подмигнул:

— Ищи. Они здесь.

Сашка встал и пошел по залу. Он проходил мимо столов, диванов, шкафов. И везде были девушки — сидели, стояли, лежали, смеялись, курили. Одни были красивые, другие — нет. Но все казались желанными.

Он сел рядом с одной — высокой, с длинными волосами. Она улыбнулась ему, он взял ее за руку и поцеловал. Губы были мягкими, податливыми. Она обняла его, прижалась, и он почувствовал, как тепло разливается по телу.

Но она вдруг встала и исчезла. Он пошел дальше. Нашел другую — с короткой стрижкой, в красном платье. Она взяла его за руку, повела в темный угол. Там они долго целовались, и он чувствовал ее дыхание на своей шее, ее руки на спине.

Потом она тоже куда-то исчезла.

Он шел по коридорам, поднимался по лестницам, спускался в подвалы. Здание было большим, запутанным, как лабиринт. Где-то играла музыка, где-то кто-то смеялся, но он не мог найти выход.

Потом он оказался в большом зале с кафельными стенами. Посредине стоял юноша — голый, как греческая статуя. Он мылся под душем, и вода стекала по его телу, блестя в тусклом свете. Сашка посмотрел на него и отвернулся — ему стало неловко.

— Не смотри, — сказал Кольчик, появляясь рядом. — Пойдем.

Они пошли дальше. Зашли в туалет. Там были три писсуара, и стены были в зеркалах. Сашка увидел свое отражение — бледное, с темными кругами под глазами. Он посмотрел на Кольчика, который стоял рядом, потом на Саньку, подошедшего сзади. Их штуки были видны в зеркалах. Нормальные. И у него не меньше.

Довольные, они пошли дальше по коридору, пошатываясь от выпитого.

И вдруг увидели женщину. Она шла впереди, гордо подняв голову, в зеленом пальто. У нее были длинные волосы, падающие на плечи, и она двигалась так, словно весь этот лабиринт был ее домом.

— Давай ее! — шепнул Колька. — Давай.

И они пошли за ней. Она заглянула в какую-то дверь, и они увидели через щель чистые заправленные кровати, услышали девичьи голоса. Сашка заглянул — Гальки там не было.

— Нет, — сказал он шепотом. — Их нет.

Женщина закрыла дверь, и тут они налетели на нее, затащили в соседнюю комнату. Сашка повернул ее лицо к себе и крепко обнял. Она была теплой, мягкой, пахла духами.

— Тише, мальчики, тише, — сказала она голосом Татьяны Дорониной. — Услышат.

Сашка продолжал целовать ее шею, уши, губы. Она не сопротивлялась. Внутри него поднималось что-то темное, тяжелое, почти звериное. Он расстегивал пуговицы пальто, но они не поддавались. Тогда он начал расстегивать их снизу. Она улыбалась ему — снисходительно, как взрослая детям.

Пальто расстегнулось. Под ним была кофточка с черными кнопками. Сашка смотрел на них, и ему хотелось рвануть их к черту, чтобы оказаться с ней быстрее. Он расстегивал одну за другой, все быстрее, почти срывая.

Наконец все было расстегнуто. Он увидел ее животик, мягкие коленки, но черные колготки мешали, путались в туфлях. Он начал снимать их, и тут подумал о Кольке.

"А как же друг? — пронеслось в голове. — Он что будет после меня? Поди обидится".

Он обернулся. Дверь была открыта. Кольки не было.

Сашка проснулся. Лежал в своей постели, смотрел в потолок и чувствовал, как сердце колотится где-то в горле. Тело было горячим, влажным от пота. Он перевел дыхание и закрыл глаза.

"Ну и сволочь же я, — подумал он. — Если мне снятся такие сны. Ну и подлый же я человек! Подлец!"

Он встал, подошел к окну. За ним было темно. Только фонарь горел желтым пятном на снегу. Сашка прислонился лбом к холодному стеклу и закрыл глаза.

"Я хотел ее, — думал он. — Я хотел эту женщину. Я хотел быть с ней. И я думал о Кольке только в конце. А должен был думать о нем с самого начала".

Он вернулся в кровать, натянул одеяло до подбородка и смотрел в потолок, не видя его. В голове крутились обрывки сна — зал, девушки, зеркала, женщина в зеленом пальто. И отвращение к себе.

"Я ведь люблю Гальку, — думал он. — Я люблю ее. А снюсь мне другие. Я хочу других. Что это значит?"

Он не знал ответа. Он хотел быть честным с собой, но внутри было слишком много противоречий. Он любил Гальку, но хотел других. Он был с ней, но боялся сказать ей о любви. Он писал о ней стихи, а снились ему незнакомки.

"Я — подлец, — решил он. — Я — обыкновенный подлец".

Он перевернулся на бок и попытался уснуть. Сон не шел. Тогда он встал, подошел к столу, зажег лампу и открыл блокнот.

Написал:

"15 марта. Ночь. Мне приснился сон. Я был с девушками, которых не знаю. Я хотел их. Я даже хотел женщину, старше девушек. А потом я думал о Кольке, о друге, и понял, что я эгоист. Я думаю только о себе. Я хочу только для себя. Я — подлец".

Он отложил ручку и долго смотрел на написанное. Потом взял второй лист и написал:

"Но я не хочу быть подлецом. Я хочу быть честным. Я хочу любить. Я хочу быть с Галькой. И я хочу, чтобы эти сны не снились. Чтобы я был чистым. Но я не знаю, как".

Он закрыл блокнот и погасил свет. Лежал в темноте и слушал, как тикают часы.

"Почему я такой? — думал он. — Почему я не могу быть простым, как Славка? Почему я все усложняю?"

Ответа не было. Была только тишина и холод в груди. И чувство, что он предал кого-то важного — себя самого.

Утром он проснулся с тяжелой головой. Сон забылся, осталось только неприятное ощущение внутри. Он умылся, оделся и пошел на работу.

На заводе Славка спросил:

— Ты чего такой хмурый? Опять с Галькой не поговорил?

— Нет, — ответил Сашка. — Другое. Сон плохой приснился.

— Сон? — удивился Славка. — Сон — это не жизнь. Забудь.

Сашка улыбнулся, но улыбка вышла натянутой. Он знал, что Славка прав. Но забыть было трудно.

Вечером он позвонил Гальке. Она ответила сонно.

— Саш, это ты?

— Я. Ты как?

— Нормально. Устала. Дежурство было.

— Я хочу тебя видеть.

— Завтра, — сказала она. — Завтра я свободна. Приходи.

Он положил трубку и почувствовал облегчение. Завтра он увидит ее. И, может быть, скажет ей все. О своем сне. О своей любви. О том, что он не подлец. Или что он — подлец, но хочет измениться.

Он лег на диван, закрыл глаза. И вдруг снова увидел женщину в зеленом пальто. Она стояла в темноте и улыбалась ему. Он зажмурился, стиснул зубы и сказал себе:

"Нет. Я не буду. Я буду с Галькой. Я буду честным".

Но внутри что-то сопротивлялось. И он знал — борьба только начинается.
 Глава 13. Сон и реальность

Восемнадцатое марта. Ночь. Сашка спал и видел сон.

Они с Галькой шли по улице. Снег уже начал таять, и под ногами хлюпала вода, но они не замечали этого. Было тепло, почти по-весеннему, и солнце светило так ярко, что Сашка щурился. Галька взяла его за руку, он сжал ее ладонь и почувствовал, как сердце забилось быстрее.

— Саш, — сказала она, останавливаясь. — Ты что-то хочешь мне сказать?

Он посмотрел на нее. В ее глазах было спокойствие, уверенность, и он вдруг понял, что бояться нечего. Что она — здесь, рядом, и она ждет.

— Я люблю тебя, — сказал он. Легко, просто, без напряжения. — Я люблю тебя, Галька.

Она улыбнулась, шагнула к нему, обняла. Он чувствовал ее тепло, слышал ее дыхание, и внутри него разливалось счастье — чистое, светлое, без примеси страха.

Сашка проснулся от того, что улыбался. Он открыл глаза, посмотрел на потолок. В комнате было темно, за окном — синяя предрассветная мгла. Он прислушался к себе: внутри было легко, тепло, как будто он действительно сказал ей эти слова. Как будто все было по-настоящему.

Он полежал еще немного, переживая ощущение сна. Потом встал, подошел к окну. На улице уже начинало светать, и небо на востоке окрашивалось в розовый цвет. Где-то за домами пели птицы — первые, робкие, еще не верящие в весну.

"Как хорошо, — подумал он. — Как легко. Почему я не могу так же в жизни?"

Но ответа не было.

---

Двадцать второго марта приехал Серега. Сашка встретил его на автобусной остановке — Серега вышел из автобуса, с сумкой через плечо, в потертой джинсовой куртке, и улыбнулся своей прежней улыбкой.

— Сашка! — заорал он, сжимая его в объятиях. — Сколько лет, сколько зим!

— Ты чего без предупреждения? — засмеялся Сашка, похлопывая друга по спине.

— А я всегда внезапный, — ответил Серега. — Ты что, забыл?

Они пошли по улице. Городок еще был серым, снег лежал на обочинах, но уже было видно, как он оседает, становится рыхлым. Серега шел и вертел головой:

— Ничего не изменилось, — сказал он. — Те же дома, те же заборы. Только ты какой-то другой.

— Какой?

— Взрослее, что ли. Серьезнее. Раньше ты был веселее.

— Жизнь такая, — усмехнулся Сашка. — Работа, девушка, планы. Взрослеем.

Они зашли в небольшую столовую, взяли по пирожку и компоту. Серега рассказывал о своей жизни — о том, как устроился на завод, как снимает комнату, как скучает по армии.

— Помнишь Василия Ивановича? — спросил он.

Сашка улыбнулся:

— Как не помнить. Наш прапорщик. Он воевал еще. И учил нас уму-разуму.

— Да, — кивнул Серега. — А ведь он был прав во всем, что говорил. Я только сейчас понял. Что армия — это не про то, чтобы воевать. Это про то, чтобы научиться жить.

— И про то, чтобы научиться дружить, — добавил Сашка. — Мы с тобой до сих пор дружим.

Серега посмотрел на него:

— Это самое важное.

Они вышли из столовой и пошли к набережной. Вода в реке еще не освободилась ото льда, но уже начала темнеть, набухать весной. Где-то вдали, на той стороне, виднелись деревья, черные, голые, но уже чувствующие приближение тепла.

— Ты как, — спросил Серега. — Нашел свою любовь?

Сашка помолчал. Потом сказал:

— Есть девушка. Галька. Она медсестра в инфекционной.

— И ты ее любишь?

— Не знаю, — честно ответил Сашка. — Наверное, да. Но я не говорю ей. Боюсь.

— Чего боишься?

— Того, что она не ответит. Или что я не умею любить по-настоящему.

Серега усмехнулся:

— Саш, любовь — это не умение. Это чувство. Если оно есть, ты не можешь его не показать. А если ты боишься — значит, ты просто не готов. Или не она.

Сашка молчал. Он знал, что Серега прав. Но внутри было что-то, что не давало ему покоя. Воспоминание о Тане Шимановской — о той, с которой у него был роман до Гальки.

Они сидели на скамейке, глядя на реку. Серега закурил, протянул Сашке.

— Не хочу, — отказался тот.

— Правильно, — кивнул Серега. — А я вот не могу бросить. Привычка.

Сашка смотрел на воду. Она была серой, тяжелой, и он думал о том, что надо сказать Гальке правду. О Тане. О том, что у него было до нее. Или не надо? Может, это только все испортит?

— Слушай, — сказал он вдруг. — У меня была девушка до Гальки. Таня. Она читала стихи. Мы встречались всего пару раз, но это было... это было красиво. И я боюсь, что если Галька узнает, она меня не поймет.

— А зачем ей знать? — удивился Серега. — Это было до нее. Какое ей дело?

— Не знаю. Но мне кажется, что я должен быть честным.

Серега повернулся к нему:

— Саш, честность — это не то, что ты говоришь. Это то, как ты себя ведешь. Если ты любишь Гальку, она это видит. И ей не нужно знать о Тане. Если ты скажешь — она может подумать, что ты сравниваешь. Или что ты не уверен в ней.

Сашка задумался. В словах друга была правда. Но в его собственной душе было другое — ощущение, что он что-то скрывает. Что он не до конца открыт.

Они сидели долго. Серега рассказал еще несколько историй о службе, о том, как они в Венгрии ходили в увольнение, как пили вино и слушали музыку. Сашка слушал, улыбался, но мысли были далеко.

Когда они прощались у автобусной остановки, Серега хлопнул его по плечу:

— Саш, ты хороший парень. Просто дай себе время. И не бойся быть счастливым.

Он уехал, а Сашка остался стоять на остановке, глядя вслед автобусу, исчезающему за поворотом.

Вечером он сидел у себя, смотрел в окно и думал о Тане. Она пришла в его жизнь внезапно — на вечере поэзии, где читала Цветаеву. Голос у нее был звонкий, и когда она читала "Мне нравится, что вы больны не мной", Сашка почувствовал, как мурашки бегут по спине. Они познакомились после выступления, он проводил ее домой, и она сказала: "Родителей нет, заходи". И он зашел. И остался.

Утром она ушла на работу, стыдливо, без слов прощания. И больше они не встречались.

Сашка думал: "Я должен рассказать об этом Гальке? Или не стоит? Ведь это было до нее. И я люблю Гальку по-другому. Но если я не скажу, будет ли это ложью?"

Он открыл блокнот и написал:

"22 марта. Я вспоминал Таню. Она была другой — тонкой, поэтичной, читала стихи. Галька — другая. Практичная, живая, земная. Я люблю обеих по-разному. Но мне кажется, что я не имею права быть с одной, если у меня были чувства к другой. И я не знаю, как быть честным".

Он отложил ручку и посмотрел на темное окно. Где-то там, за домами, за деревьями, была Галька. И она ждала его. А он все не решался прийти и сказать ей правду — не о Тане, а о себе.

---

На следующий день он снова увидел сон. Он снова говорил Гальке о любви. И снова просыпался с чувством счастья. И снова — с болью оттого, что в реальности он не может этого сказать.

Он шел по улице, и весенний ветер касался его лица, и он думал о том, что жизнь — это всегда выбор. Выбор между страхом и смелостью. И он выбирал страх. Снова.

"Когда я перестану бояться?" — спрашивал он себя.

Ответа не было. Но где-то в глубине души он знал — этот день наступит. И он скажет ей все.

Глава 14. Прапорщик и Солженицын

Двадцатое марта выдалось ветреным. С крыш летели сосульки, разбиваясь о тротуары с хрустальным звоном. Снег осел, стал грязным, рыхлым, и по утрам под ногами хлюпала вода. В воздухе пахло весной — сырой землей, прелыми листьями и чем-то новым, незнакомым.

Сашка сидел в своей комнате за столом и перечитывал записи в блокноте. На одной из страниц он набросал план рассказа о прапорщике Василии Ивановиче. Том самом, с которым они служили в Венгрии. О том, как тот, старый, прошедший войну, сидел с ними в курилке и рассказывал о жизни. И о том, как они, молодые солдаты, слушали его, как завороженные.

Сашка взял ручку и начал писать:

"Был у нас в части прапорщик Василий Иванович. Самому не верится, но он, оказывается, воевал в Великую Отечественную. Прошел от Москвы до Берлина, был ранен, контужен, но выжил. И остался в армии. Всю жизнь — в армии.

Он был спокойным, мудрым. Никогда не повышал голоса, не кричал. В отличие от молодого прапорщика Дворжака, который постоянно орал на нас по пустякам. Василий Иванович говорил тихо, но так, что мы слушали, затаив дыхание.

Он рассказывал о войне: как шли через Польшу, как брали Берлин, как видел Рейхстаг. Он не хвастался, не геройствовал. Он просто рассказывал, как будто вспоминал что-то очень личное. И мы понимали — это не для того, чтобы мы удивлялись. Это для того, чтобы мы помнили.

Однажды, когда я получил наряд вне очереди за то, что не успел почистить форму, он подошел ко мне и сказал: "Ты не злись, солдат. Жизнь она, как в армии: сначала кажется, что тебя не ценят. А потом ты понимаешь, что это — школа. Учись терпению".

Он учил нас быть людьми. Не просто солдатами, а людьми. И я до сих пор помню его глаза — спокойные, мудрые, с морщинками в уголках. Он видел смерть, видел горе, но не ожесточился. Он сохранил доброту".

Сашка отложил ручку, перечитал написанное. Рассказ выходил коротким, но живым. Он чувствовал, что в нем есть что-то важное — урок жизни, который он получил в армии и который теперь хранил в памяти.

Он повернулся к другой записи. На соседней странице было написано: "Солженицын. Дали почитать роман". Сашка помнил тот день, когда Славка принес книгу — тонкую, потрепанную, с самодельной обложкой. Он сказал: "Читай, это нужно знать".

Сашка читал "Один день Ивана Денисовича" всю ночь. И утром не мог заснуть. Он лежал и смотрел в потолок, переживая каждую строчку. Это было не похоже ни на что, что он читал раньше. Это была правда. Жесткая, горькая, но правда.

Он закрыл блокнот и подошел к окну. За стеклом весенний ветер качал голые ветки деревьев, и где-то вдалеке слышался гудок поезда. Сашка думал о Солженицыне. О том, как он сидит сейчас в какой-нибудь далекой стране, или, может быть, здесь, в России, и пишет правду. И что с ним делают за эту правду.

Он вспомнил разговор на работе. Славка тогда сказал:

— Если вы утверждаете, что Солженицын подонок, предатель и клеветник, то дайте нам, читателям, самим разобраться в этом. Опубликуйте его. И все увидят, что он не прав. Но ведь не публикуете! Значит, боитесь. Значит, правду матку мужик режет.

Сашка тогда промолчал. Но внутри он знал, что Славка прав. Если государство боится одной книги, значит, эта книга опасна для него. Значит, в ней есть что-то такое, что может изменить мир. Или хотя бы показать его настоящим.

Он сел за стол и взял новый лист. Написал:

"Неужели один человек так страшен для идеологических устоев целого государства? Если это так, то на чем же тогда стоят эти устои, если сокрушить их может один человек?"

Он задумался. В его голове крутились мысли, которые он не мог высказать вслух. О том, что партия боится правды. О том, что от народа что-то скрывают. О том, что если запрещают — значит, там что-то есть.

Он взял лист и написал дальше:

"Похоже, нам, народу, не доверяют. От нас скрывают правду. Значит, не верят нам. Конечно, ведь мы масса, челядь, и где уж нам понять, где белое, где черное.

Чего же боится партия? Разве не значит, что в дистиллированной и дисциплинированной атмосфере раскисают мозги? В случае с Солженицыным она увильнула и сбежала от честного диалога. Значит, партия не доверяет народу. Но почему? Почему от нас скрывают правду? Разве мы, народ, такой тупой, что не сможем оценить сочинения Солженицына сами?"

Он отложил ручку и перечитал написанное. Слова были резкими, почти дерзкими. Но они были честными. Это была та правда, которую он носил в себе, но боялся произнести вслух.

Сашка закрыл блокнот и долго сидел неподвижно. Он думал о Василии Ивановиче, о его мудрости, о его спокойствии. И о Солженицыне, о его правде, о его боли. Он чувствовал, что между ними есть что-то общее — оба видели жизнь, как она есть. Оба не боялись правды. Просто один говорил о ней в курилке, а другой — в книгах.

"Они одинаковые, — подумал Сашка. — Оба правдивы. Просто один — в маленьком, другой — в большом. Но правда — она одна. И она всегда прорастает, как трава сквозь асфальт".

Он вышел на улицу. Весенний ветер коснулся его лица, и он вдохнул полной грудью. Где-то за домами пели птицы — первые, робкие, еще не верящие в тепло. Сашка посмотрел на небо — высокое, чистое, с редкими облаками — и подумал о том, что правда — она всегда пробивается. Как эта весна. Как эти птицы. Как слова, которые нельзя остановить.

Он шел по улице, смотрел на прохожих, на грязный снег, на первых грачей, кружащих над крышами. Внутри него что-то изменилось — он чувствовал это. Он больше не был тем парнем, который просто паял и писал стихи. Он становился другим — более взрослым, более понимающим. И ему было страшно от этого.

Потому что он понимал слишком много. И не знал, что с этим делать.

---

Вечером он вернулся домой и снова открыл блокнот. Написал:

"23 марта. Я думал о правде. О том, что она — единственное, что остается, когда все остальное уходит. Василий Иванович был прав — жизнь — это школа. Солженицын тоже прав — правду нельзя убить. Она всегда возвращается. Даже если ее запрещают, она все равно пробивается. Как весна после зимы. Как трава сквозь асфальт".

Он закрыл блокнот и откинулся на спинку стула. За окном уже стемнело, и где-то вдали горели огни — заводские, городские. Сашка смотрел на них и чувствовал, что этот день изменил его. Навсегда.

Он больше не верил в то, во что верил раньше. Он начал сомневаться. И эти сомнения были началом чего-то нового. Что это будет — он еще не знал. Но знал, что возврата к прошлому уже не будет.


 Глава 15. Диалоги в дыму

Двадцать первое марта было дождливым. Снег почти сошел, оставив после себя грязные лужи, в которых отражалось серое небо. Ветер с реки гнал по улицам мокрые листья и бумажки, и город казался вымытым до скрипа, до звона.

В мастерской СКТБ было душно и дымно. Четыре паяльника работали одновременно, и воздух был густой, как кисель, от канифоли, олова и табака. Сашка сидел за своим столом, паял очередную схему, но мысли были далеко — о Гальке, о Солженицыне, о том, что весна все-таки наступила, даже если пока не чувствуется.

Дверь распахнулась, и в комнату влетел Санька — тот самый, из милиции. Он был в штатском, но все равно выглядел как представитель власти: наглаженные брюки, строгая рубашка, блестящие ботинки.

— Ребята, — сказал он с порога. — Есть дело. Срочное.

Славка поднял голову от паяльника:

— Какое дело?

— Из колонии сбежали пацаны. Трое. Мелкие, но шустрые. Надо помочь их найти. Завтра вечером патрулирование по городу. Не хватает людей.

В комнате повисла тишина. Сашка перевел взгляд на Славку, потом на Вовку, который сидел у двери и делал вид, что не слышит. Только дым от паяльников поднимался к потолку, медленно растекаясь по комнате.

— То есть, — медленно проговорил Славка, — ты хочешь, чтобы мы ходили по улицам и высматривали пацанов, которые решили на свободе побыть? И если увидим, то сразу доложили?

— Ну да, — кивнул Санька. — Помочь надо. Они же еще дети.

— Дети, — усмехнулся Славка. — Которые из колонии сбежали. А ты знаешь, за что они туда попали? Может, за кражу. Может, за драку. А может, просто за то, что у них нет другого выхода. Я не знаю. И я не хочу их возвращать.

— Слав, — начал Санька, — это не донос. Это помощь. Ты же понимаешь, они не выживут одни. Их же поймают, и тогда им будет хуже. А если мы их найдем, может, им смягчат наказание.

— Не знаю, — упрямо сказал Славка. — Я не хочу быть шпиком. Не хочу доносить на других. Это не по мне.

Он повернулся к своему столу и снова взял паяльник. В комнате стало тихо. Сашка смотрел на Славку и чувствовал, как внутри него поднимается что-то похожее на уважение. Он тоже не хотел бы доносить. Но он не знал, хватило бы у него смелости сказать это вслух.

Санька посмотрел на остальных:

— Вовка, ты как?

Вовка пожал плечами:

— Я лучше на танцы пойду. У меня планы.

— Женька? — спросил Санька.

Женька поколебался:

— Ну, если надо помочь... Я могу пойти.

Санька облегченно вздохнул:

— Хорошо. Сашка?

Сашка посмотрел на Славку, потом на Саньку. Он чувствовал, что должен выбрать между помощью и принципом. Между тем, что правильно, и тем, что он чувствует.

— Я не буду, — сказал он наконец. — Не могу. Это не мое.

Санька вздохнул, покачал головой:

— Ладно. Тогда мы с Женькой пойдем. Всем спасибо.

Он вышел, закрыв за собой дверь. В комнате повисла тишина. Сашка смотрел, как закрылась дверь, и чувствовал, что сделал правильный выбор. Но внутри все равно было какое-то сомнение.

"А может, я просто трус? — подумал он. — Может, я боюсь взять ответственность?"

Он посмотрел на Славку. Тот молча паял, сосредоточенно опустив голову. Сашка понял, что они оба выбрали одно и то же. И это их объединяло.

---

Через час дверь снова открылась. На этот раз вошел Владик — парень из соседнего цеха, который отвечал за спортивно-массовую работу. Он был веселый, раскрасневшийся, с улыбкой до ушей.

— Ребята! — закричал он. — Я тут анекдот услышал. Хотите?

— Давай, — отозвался Славка, откладывая паяльник. — А то тоска зеленая.

Владик подошел ближе, понизил голос:

— Брежнев, значит, заходит в кабинет и говорит: "Товарищи, я хочу сделать себе памятник при жизни!". И все молчат. Тогда он поворачивается к министру культуры и говорит: "Ну, как ты думаешь, где лучше поставить памятник?". Министр культуры задумался и говорит: "На Красной площади, Леонид Ильич, там хорошо". Брежнев качает головой: "Нет, там много народа, будут засматриваться". Тогда министр культуры предлагает: "На набережной, вид красивый". Брежнев опять отказывается. И тут из угла встает Косыгин и говорит: "Леонид Ильич, я знаю, где поставить. В Кремле. В туалете. Чтобы вы всегда были с народом".

В комнате повисла тишина. А потом все захохотали. Славка заржал так, что чуть не свалился со стула. Женька улыбался, качая головой. Сашка тоже смеялся — искренне, громко, как будто сбросил с плеч тяжелый груз.

— Хорош анекдот, — вытирая слезы, сказал Славка. — Народное творчество.

Вовка усмехнулся, но улыбка у него была натянутой. Он оглядел всех, потом тихо сказал:

— Вы мужики, осторожнее. Раньше за политические анекдоты два года давали.

В комнате снова стало тихо. Сашка посмотрел на Вовку и увидел в его глазах что-то странное — не страх, а предостережение. Как будто он знал что-то, чего не знали они.

— Сейчас не то время, — ответил Славка. — Сейчас все смеются. Это не политика. Это просто шутка.

— Ну-ну, — сказал Вовка. — Смотрите сами.

Он повернулся к своему столу и снова взял паяльник. Сашка смотрел на его спину, на его плечи, и думал о том, что Вовка прав. И одновременно — не прав. Потому что если бояться смеяться, то нельзя жить.

Он подошел к Владику и хлопнул его по плечу:

— Спасибо, поднял настроение.

— Всегда рад, — улыбнулся тот. — Только вы это... не болтайте. А то и правда...

Он ушел, оставив после себя запах табака и смеха. Сашка вернулся к своему столу и снова взял паяльник. Но в голове крутился анекдот про Брежнева, и он не мог не улыбнуться.

"Смех — это тоже свобода, — подумал он. — Свобода говорить то, что думаешь. Даже если это в шутку".

---

Вечером, когда все разошлись, Сашка остался в мастерской один. Он сидел за столом, смотрел на остывающие паяльники и думал о том, что произошло сегодня. О Саньке, о Славке, о Вовке. О том, как они по-разному отреагировали на одни и те же вещи.

Он открыл блокнот и написал:

"22 марта. Сегодня Санька просил нас помочь найти сбежавших пацанов. Я отказался. Как и Славка. Мы не хотим быть доносчиками. Но потом пришел Владик и рассказал анекдот про Брежнева. Мы смеялись. А Вовка предупредил, чтобы мы были осторожнее. Потому что за такое давали срок. И я понял: мы живем в стране, где смех может быть опасным. И это страшно".

Он закрыл блокнот и вышел из мастерской. На улице было сыро и темно. Сашка шел по мокрому асфальту, смотрел на огни, которые горели в окнах домов, и чувствовал, что сегодня он сделал выбор. Маленький, но важный.

Он выбрал не доносить. И выбрал смеяться, даже если это опасно.

"Я не хочу жить в страхе, — подумал он. — Я хочу быть свободным. Даже если это трудно".

Он шел дальше, и в голове крутился анекдот про Брежнева. Он улыбнулся своим мыслям и почувствовал, что это — тоже часть жизни. Часть его жизни, его выбора, его свободы.

И он знал, что никогда не будет таким, как Вовка. Никогда не будет бояться смеха. Никогда не будет бояться правды.

Даже если за это можно получить срок.

---


Второе апреля встретило  настоящей весной. Снег исчез почти полностью, оставив после себя только мокрые пятна в низинах да грязные лужи у обочин. Небо было высоким, голубым, с редкими белыми облаками, которые медленно плыли куда-то на север. Деревья еще стояли голые, но почки набухли, и в воздухе чувствовался тот особенный весенний запах — земли, прелых листьев и чего-то нового, обещающего.

Сашка сидел в своей комнате за столом, смотрел в окно и держал в руках письмо. Оно пришло еще неделю назад, из Москвы, от Наташи — методиста подготовительных курсов МГУ, с которой он переписывался последние полгода. Она отвечала на его вопросы по литературе, проверяла его сочинения, давала советы. И иногда они писали о жизни — просто так, по-дружески.

Он перечитал ее последнее письмо. Наташа писала о своей работе, о том, как ей трудно с абитуриентами, о том, что она скучает по настоящей литературе. И в конце она спросила: "Как у тебя с Галькой? Все еще молчишь?"

Сашка вздохнул и отложил письмо в сторону. Он хотел ответить ей давно, но все не мог собраться с мыслями. Сегодня, в этот весенний день, когда за окном пели птицы и солнце светило так ярко, что слепило глаза, он решил написать.

Он взял чистый лист бумаги и начал:

"Здравствуй, Наташенька!

Когда ты в последнем письме посоветовала мне обратиться в редакцию "Комсомольской правды" с моим вопросом, я рассмеялся. Извини, не над тобой. Просто мне показалось это забавным — писать в газету о том, что я не могу сказать девушке о своих чувствах. Смешно, правда?

Прошло время, и я забыл про свой вопрос. Тогда же я решил завязать с учебой в МГУ. Я понял, что хочу изучать жизнь не по учебникам, а на самом деле. Хочу познавать людей, ситуации, себя. Хочу быть писателем, а не студентом. И для этого мне не нужен диплом.

Но я пишу тебе не об этом. Я пишу о том, что у меня на душе. Некому больше выговориться, Наташа. Ты понимаешь? Нет никого, кому я мог бы рассказать все, что у меня внутри. С друзьями не говорят о таком. С матерью — тем более. А ты далеко, ты старше, ты взрослая. И мы никогда не увидимся, а значит, я могу быть с тобой честным до конца.

Ты понимаешь, я хожу с Галькой уже несколько месяцев. Мы встречаемся, гуляем, ходим в кино. Она красивая, очень красивая. Наверное, самая красивая девушка в нашем городке. Я люблю на нее смотреть, когда она идет по улице, когда она смеется, когда она поправляет волосы. Но я не знаю, люблю ли я ее.

Недавно я понял, что она меня совсем не понимает. Мне не с кем поговорить о том, что я читаю, о чем думаю, что чувствую. Она не читает книг, не понимает стихов. Ей не интересно то, что важно для меня. А мне не интересно то, что важно для нее.

И я чувствую, что она ходит со мной не потому, что я ей нужен как личность. А потому что я красиво выгляжу. У меня длинные волосы, хорошая фигура, я ношу джинсы. И ей нравится, когда на нас смотрят. Она даже любит, чтобы в театр мы заходили последними, чтобы все видели нас вместе. Она говорит: "Мы с тобой красиво смотримся".

Мне кажется, что она любит не меня, а свою картинку со мной. Меня, когда я рядом, — красивого, модного, благородного. И ей завидуют подруги. А мне завидуют друзья. И мне это не нравится.

Наташенька, я хочу быть с ней. Но я не могу сказать ей о своих чувствах. Боюсь. Боюсь, что она меня не поймет. Боюсь, что она засмеется. Боюсь, что она уйдет, если я скажу ей, что я не просто красивый мальчик, а человек с душой, с мыслями, со страхами.

И я все время думаю: почему я не могу быть с ней простым? Почему я не могу сказать ей: "Я тебя люблю"? Почему я всегда молчу, когда надо говорить?

Может, я действительно сухарь, как она говорит. Может, я не умею любить. Может, я просто боюсь открыться.

Ты знаешь, я отказался от поступления в МГУ. Не из-за Гальки. Из-за себя. Я понял, что мне нужно время, чтобы понять себя. Чтобы разобраться в своих чувствах. Чтобы научиться быть честным с собой и с другими.

Я хочу писать о жизни. О настоящей жизни, а не о той, которую нам показывают в учебниках. Я хочу быть честным в своих текстах. И для этого я должен быть честным в своей жизни.

Вот так, Наташа. Если я не могу сказать ей о своих чувствах, то, может, я и не должен. Может, это не любовь. Может, это просто привычка. Или страх одиночества.

Я не знаю. Я запутался.

А как ты думаешь, можно ли научиться любить? Или это дается от рождения?

Не отвечай, если не хочешь. Просто я должен был это написать. Должен был кому-то сказать.

Твой Саша. Твой бывший абитуриент и подшефный, который так и не стал студентом МГУ".

Он отложил ручку и перечитал письмо. Оно было длинным, искренним, почти исповедальным. Сашка чувствовал, что внутри него стало легче — как будто он сбросил тяжелый груз.

Он сложил лист, положил в конверт и надписал адрес. Завтра отправит. А сегодня — можно просто посидеть, посмотреть в окно и подумать о том, что весна наступила. И что жизнь продолжается, несмотря ни на что.

За окном пели птицы, и ветер шевелил ветки деревьев. Сашка смотрел на это и думал о Гальке. О том, что завтра он увидит ее. И, может быть, скажет ей что-то важное.

А может, снова промолчит. Как всегда.

---

Он положил письмо в ящик стола, подошел к окну и долго смотрел на весенний город. Где-то за домами начинал садиться закат, и небо окрашивалось в розовый цвет. Сашка улыбнулся своим мыслям и прошептал:

"Ничего, я справлюсь. Я все равно скажу ей".

Но внутри он знал — это обещание он давал себе уже много раз. И каждый раз находил причину, чтобы отложить.

Как и сейчас.

---


Седьмое апреля выдалось на удивление теплым. За окном мастерской СКТБ ярко светило солнце, и даже через запыленные стекла было видно, как набухают почки на деревьях. Ветер, врывавшийся в открытую форточку, пах землей и чем-то сладким — первой зеленью, пробивающейся сквозь прошлогоднюю листву.

Сашка сидел за своим столом, склонившись над схемой. Перед ним лежала плата с аккуратно припаянными деталями — диоды, конденсаторы, транзисторы, соединенные тонкими дорожками. Это была его новая разработка — бесконтактное реле времени. Идея пришла к нему случайно, неделю назад, когда он чинил старый пускатель на третьем цехе. Тогда он подумал: "А почему нельзя сделать проще? Без движущихся частей, без контактов, которые изнашиваются?"

И он сделал.

— Саш, ты чего такой сосредоточенный? — спросил Славка, заглядывая через плечо. — Опять что-то изобретаешь?

— Ага, — не поднимая головы, ответил Сашка. — Сейчас проверю.

Он подключил плату к источнику питания, настроил осциллограф и включил тумблер. На экране побежала зеленая линия — ровная, четкая, без помех. Реле сработало. Через заданное время — снова. Без задержек, без сбоев.

Сашка выдохнул. Получилось. Он откинулся на спинку стула и улыбнулся.

— Ну что? — спросил Славка.

— Работает, — сказал Сашка. — Идеально работает.

— Давай посмотрю.

Сашка подвинул схему к Славке. Тот долго разглядывал плату, потом поднял глаза:

— Это же гениально. Ты убрал все механические контакты. Полностью. Это же не просто реле — это... это что-то новое.

— Я знаю, — Сашка улыбнулся еще шире. — Это экономия. Никакого износа. Никаких искр. Можно ставить в любые условия.

— Ты должен оформить рацпредложение, — сказал Славка. — Это же изобретение.

— Успеется, — ответил Сашка, хотя внутри него уже разливалось тепло. — Надо проверить на нагрузке.

Они провели еще несколько тестов. Реле работало безотказно. Сашка записал результаты в журнал, аккуратно, с цифрами и графиками. Он чувствовал себя так, как будто поднялся на вершину горы и смотрел вниз на весь мир. Легко, свободно, светло.

Когда они закончили, Славка хлопнул его по плечу:

— Поздравляю, Саш. Ты — гений. Серьезно. Завтра иди к экономистам, считай прибыль. А потом — к начальству. И премия тебе обеспечена.

— А приятно, — задумчиво сказал Сашка, глядя на свою схему. — Приятно, когда что-то получается. Когда ты делаешь мир лучше. Хоть чуть-чуть.

— Это тебе не стихи писать, — усмехнулся Славка. — Это реальная польза.

Сашка промолчал. Он думал о том, что Славка прав — и одновременно не прав. Схема — это польза. Ее можно применить в станках, в автоматах, в производстве. Она принесет деньги, уважение, признание. Но стихи — это тоже польза. Другая. Не для заводов, а для людей. Для душ.

— Пойдем покурим, — сказал Славка. — Отметим.

Они вышли во двор. Воздух был свежим, и Сашка глубоко вдохнул его, наслаждаясь весной. В голове крутилась мысль о том, что он сделал что-то важное. Что он может не только писать о жизни, но и изменять ее.

— Слушай, — сказал Славка, затягиваясь. — А если это реально примут? Ну, на заводе.

— Примут, — уверенно ответил Сашка. — Я знаю. Это же выгодно. Ты представляешь, сколько станков у нас с этим реле будет работать дольше и надежнее?

— Представляю, — кивнул Славка. — И сколько денег сэкономит завод.

— Вот, — Сашка улыбнулся. — Буду делать мир лучше. По чуть-чуть.

Он затушил сигарету и вернулся в мастерскую. Снова посмотрел на схему, на свои записи, на осциллограф. И почувствовал, что этот день — важный. Что он запомнит его надолго.

Вечером он сидел за столом в своей комнате и перечитывал записи в блокноте. Наткнулся на страницу, где было написано: "Писатель должен любить человека в конкретной жизненной ситуации". Он подумал о том, что сегодня он был не писателем. Он был инженером. Творцом другого рода. И это тоже — было важно.

Он взял ручку и написал:

"7 апреля. Я сделал это. Моя схема работает. Бесконтактное реле времени. Я чувствую себя почти гением. Но главное — я понял: я могу решать проблемы. Не только производственные. Любые. Главное — правильно сформулировать вопрос и найти решение. Я знаю, что и в литературе это работает. И в жизни. Надо просто не бояться".

Он закрыл блокнот и посмотрел в окно. За ним уже темнело, и где-то вдалеке горели огни завода. Сашка смотрел на них и думал о том, что его схема — это тоже часть жизни. Часть его пути. Пути, который ведет к чему-то большему.

Завтра он пойдет к экономистам. Послезавтра — к начальнику. А послезавтра — к Гальке. И скажет ей все. Потому что если он может решать технические проблемы, значит, он может решать и проблемы личные.

Он улыбнулся и погасил свет.

---

Наутро Сашка поднялся раньше обычного. Он прошел в мастерскую, проверил схему еще раз, зафиксировал показания. Потом направился в отдел экономистов, где ему быстро оформили расчеты. Прибыль от внедрения была значительной — тысячи рублей экономии в год на одном только участке.

Он шел по коридору и чувствовал, как от него исходит уверенность. Он знал, что сегодня все получится. Что он сможет все. И это ощущение было сильнее любого страха.

Когда он подошел к кабинету начальника, он постучал и вошел.

— Садитесь, Александр, — сказал тот. — Что у вас?

— Вот, — Сашка положил на стол папку с расчетами и описанием схемы. — Мое предложение. Бесконтактное реле времени. Оно полностью заменяет существующие механические аналоги, более надежное, экономичное...

Он рассказывал, и каждое слово давалось ему легко. Начальник слушал, смотрел на цифры, на графики, и улыбался.

— Хорошая работа, — сказал он наконец. — Очень хорошая. Я подпишу рацпредложение. Идите к технологам, к конструкторам — пусть внедряют.

Сашка кивнул и вышел из кабинета. На душе было легко и радостно. Он сделал это. Он, Сашка, электрик из СКТБ, создал что-то новое. Что-то полезное. Что-то, что изменит жизнь завода.

И он знал — завтра он скажет Гальке. Не потому что он обязан. А потому что он может. Потому что он способен на большее, чем просто молчать и ждать.

Глава 16. Начальник снабжения

Четвертое июня. Лето вступило в свои права. За окнами заводоуправления было жарко — градусов под двадцать пять, и даже через закрытые окна слышалось пение птиц и гул проезжающих машин. Сашка сидел в кабинете отдела снабжения, перебирал бумаги и чувствовал себя почти счастливым.

Он работал здесь уже второй месяц. Перевелся из СКТБ сразу после того, как его рацпредложение приняли. В отделе снабжения ему предложили должность товароведа по цветным металлам — ответственно, престижно, и, главное, с командировками. Много командировок.

Сашка любил эту работу. Ему нравилось, что каждый день новый, что нужно решать проблемы, договариваться, искать выходы. Ему нравилось, что он чувствует себя важным — без него завод мог встать, если бы он не привез вовремя медь или алюминий. Ему нравилось быть нужным.

Сегодня у него был разговор с Анатолием Ивановичем, замначальника ОМТС. Тот зашел в кабинет, когда Сашка разбирал накладные.

— Саша, есть время? — спросил Анатолий Иванович, садясь напротив.

— Конечно, Анатолий Иванович, — ответил Сашка, откладывая бумаги. — Что-то случилось?

— Да нет, — тот махнул рукой. — Просто хотел поговорить. Как ты на новой работе?

— Отлично, — улыбнулся Сашка. — Интересно. Много узнаю.

— Это хорошо, — кивнул Анатолий Иванович. — Я смотрю, ты быстро втянулся. Уже в командировку ездил, документы оформлял, с поставщиками работал. Молодец.

Он помолчал, потом добавил:

— Ты знаешь, я тоже когда-то начинал с этого. С товароведа. Потом — завскладом, потом — начальник сектора. И все время в разъездах. Двадцать лет уже. И знаешь, что я понял?

— Что? — спросил Сашка.

— В командировке спокойнее, — сказал Анатолий Иванович и усмехнулся. — Дома — семья, проблемы, быт. А в командировке — только работа. И больше ничего. Приехал, сделал дело, поспал в гостинице — и опять за работу. Никаких лишних мыслей.

Сашка слушал и понимал, что Анатолий Иванович прав. В командировках он действительно чувствовал себя спокойнее. Там не надо было думать о Гальке, о том, что он не сказал ей важных слов. Там была только работа — и никакой боли.

— А не надоедает? — спросил Сашка. — Ездить все время?

— А ты как думаешь? — засмеялся Анатолий Иванович. — Устаешь, конечно. Но зато дома — отдых. И проблемы забываются.

Он встал:

— Ладно, иди работай. Если что — обращайся.

— Спасибо, — ответил Сашка. — Обязательно.

Анатолий Иванович ушел, а Сашка еще долго сидел за столом, глядя в окно. Он думал о том, что его новая работа действительно помогает забыться. Забыть о Гальке, о своих сомнениях, о том, что он до сих пор не признался ей в любви.

Он встал, взял папку с документами и вышел из кабинета. Прошел по коридору, спустился по лестнице и вышел на улицу. Был теплый летний день, солнце светило ярко, и небо было чистым, без единого облачка.

Сашка остановился у крыльца, посмотрел на прохожих. Вдруг его внимание привлекла девушка, выходившая из заводоуправления. Она была красивой — стройной, с длинными каштановыми волосами и зелеными глазами. Одета в легкое летнее платье, на ногах — босоножки на каблуке.

Она прошла мимо, и Сашка проводил ее взглядом. Она заметила его взгляд, улыбнулась и слегка замедлила шаг.

— Хорошая погода, — сказал он, неожиданно для самого себя.

— Отличная, — ответила она, остановившись. — Вы не подскажете, где здесь остановка на Советскую?

— Я провожу, — сказал Сашка, сам удивляясь своей смелости. — Мне как раз туда.

Они пошли вместе. Сашка чувствовал, как в груди разливается легкость и свобода. С этой девушкой было просто — она не знала о его проблемах, не ждала от него признаний. Она просто была здесь, рядом, и они разговаривали о погоде, о работе, о жизни.

— А вы кем работаете? — спросила она, когда они подошли к остановке.

— В отделе снабжения, — ответил Сашка. — Товаровед. А вы?

— Я в бухгалтерии, — улыбнулась она. — Но скоро ухожу в декрет.

— О, — Сашка почувствовал легкое разочарование. — Поздравляю.

— Спасибо, — она улыбнулась. — Муж так рад.

Она уехала, а Сашка остался стоять на остановке, глядя вслед автобусу. Он не знал ее имени, но чувствовал, что этот короткий разговор принес ему что-то важное — ощущение, что он все еще может быть живым. Может флиртовать, улыбаться, чувствовать себя свободным.

Он повернулся и пошел обратно в заводоуправление. В голове крутилась мысль: "Хорошая у меня работа. Помогает забывать".

Но внутри, где-то глубоко, жило сомнение: "А нужно ли забывать? Или надо все-таки вернуться и сказать ей?"

Он не знал ответа. Но работа ждала, и это было проще, чем искать ответы.

---

Вернувшись в кабинет, он сел за стол и снова взял накладные. Мысли о Гальке отступили, уступив место расчетам, поставкам, дефицитам. Сашка работал до вечера, не отвлекаясь. И когда в шесть часов закрыл папку, почувствовал, что день прошел не зря.

Он вышел из заводоуправления, посмотрел на закатное небо, окрашенное в розовый и оранжевый, и улыбнулся. Жизнь была хороша. По крайней мере, сейчас.

Он пошел домой, думая о том, что завтра снова поедет в командировку. И там, в поезде, в гостинице, на заводе — он будет забывать. Забывать о Гальке, о своих чувствах, о том, что он так и не сказал ей самого главного.

"Работа — лучшее лекарство", — подумал он. — "Лекарство от любви".

Он вошел в подъезд, поднялся на свой этаж и открыл дверь квартиры. Мать уже ждала его с ужином.

— Сашка, как день прошел? — спросила она.

— Хорошо, — ответил он. — Хорошо.

Он сел за стол, взял ложку и почувствовал, что на душе спокойно. Спокойно и пусто. Как будто он что-то потерял, но сам не знал, что именно.


 Глава 17. Друзья в мазуте

Двенадцатое июня. Лето в самом разгаре. Солнце стояло высоко, и воздух над заводскими корпусами дрожал от жары. Сашка вышел из заводоуправления в белой рубашке с галстуком, под мышкой — папка с документами. Настроение было деловым, приподнятым — только что закончилось совещание у замдиректора, и его план по поставкам одобрили.

Он шел по заводской аллее, щурился от солнца и думал о предстоящей командировке в Каменск-Уральский. В кармане уже лежало командировочное удостоверение, оставалось только зайти в бухгалтерию, поставить печать и получить деньги. Он был доволен собой — все шло как надо. Работа кипела, его ценили, и он чувствовал себя на своем месте.

Навстречу, по той же аллее, шли несколько парней в рабочей робе. Сашка присмотрелся и узнал Витьку — своего лучшего друга. Того самого Витьку, с которым они вместе росли, вместе гуляли, вместе ходили на танцы и играли в волейбол. Того Витьку, который был рядом в самые важные моменты.

— Витька! — крикнул Сашка, махнув рукой. — Привет!

Витька поднял голову. Увидел Сашку и на мгновение замер. Потом подошел, нерешительно, с какой-то странной улыбкой. Руки у него были в мазуте — до локтей, черные, блестящие. Он машинально вытер их о робу, но мазут только размазался.

— Саш, привет, — сказал он тихо. — Ты как?

— Отлично! — ответил Сашка. — Только с совещания. Сейчас в бухгалтерию, потом за билетами. В Каменск-Уральский еду.

— Здорово, — Витька отвел глаза. — Надолго?

— Дней на десять.

Повисла пауза. Сашка смотрел на Витьку и чувствовал, как между ними возникла какая-то невидимая преграда. Раньше они могли говорить часами, смеяться, обсуждать все на свете. А сейчас — стояли и молчали, как чужие.

— Руки в мазуте, — сказал Витька, заметив, что Сашка смотрит на его руки. — Извини. Работа срочная. Станок стоит, ремонтируем.

— Да ладно, — Сашка протянул руку, но Витька не взял ее.

— Не надо, — сказал он. — Перепачкаешь рубашку. Дорогая, наверное.

Сашка отдернул руку. В груди что-то сжалось. Он вдруг понял, что они изменились — оба. Он — в белой рубашке, с папкой под мышкой, едет в командировку. Витька — в промасленной робе, с черными руками, чинит станок. И между ними — пропасть, которую не перепрыгнуть.

— Ну, — сказал Сашка, не зная, что еще добавить. — Ты как?

— Нормально, — ответил Витька, не глядя на него. — Работаем. Борька вчера в волейбол играл, проиграли опять. Славка все шутит, что мы без тебя не можем.

— Скучаю по вам, — сказал Сашка.

— Ага, — кивнул Витька. — Мы тоже. Но ты теперь — важный человек. У тебя другие заботы.

Сашке показалось, что в голосе Витьки мелькнула горечь. Или это просто показалось.

— Вить, — начал он. — Мы же друзья. Ничего не изменилось.

— Изменилось, — ответил Витька. — Но это нормально. Все меняется.

Он посмотрел на свои руки, потом на часы.

— Саш, мне пора. Начальство строгое, ругается. Станок стоит, ждут. Давай, пока. Всем привет.

— Пока, — сказал Сашка. — Держись.

Витька ушел, а Сашка остался стоять на аллее, глядя ему вслед. В груди было пусто и горько. Он чувствовал, что теряет друга. Не сразу, не резко, но теряет. Как будто кто-то невидимый перерезал нить, связывавшую их.

Он пошел дальше, к бухгалтерии. В голове крутились обрывки мыслей: "Почему так быстро все меняется? Почему друзья становятся чужими? Раньше мы могли говорить о чем угодно, а сейчас — стоим и молчим, как незнакомые".

В бухгалтерии он получил командировочные, потом зашел в кассу к Никанорычу. Тот молча отсчитал деньги, расписался в ведомости и отдал ему расходник.

— Удачи, — сказал Никанорыч. — Смотри, не потеряй.

— Спасибо, — ответил Сашка, пряча деньги в карман.

Он вышел на улицу, подставил лицо теплому ветру и глубоко вздохнул. Жизнь продолжалась. И он знал, что нужно идти дальше. Не оглядываясь.

На остановке он сел в автобус и поехал на вокзал. В окне проплывали знакомые улицы — те же, по которым они когда-то гуляли с Витькой и Славкой. Сашка смотрел на них и чувствовал, что время неумолимо. Оно меняет людей, меняет отношения, меняет все.

Он купил билет на вечерний поезд до Каменск-Уральского. В кармане лежала квитанция, в голове — мысли о предстоящей поездке. А в груди — все еще боль от потери.

"Надо привыкать, — подумал он. — К тому, что все меняется. Что люди уходят. Что дружба — это не навсегда".

Он сел в зале ожидания, достал блокнот и написал:

"12 июня. Я встретил Витьку. Он был в мазуте, стеснялся меня. Мы быстро попрощались. Я понял, что дружба уходит. Что я теряю друга. И что это — неизбежно. Мы идем разными путями. И, наверное, это нормально. Но мне больно. Очень больно".

Он закрыл блокнот и долго смотрел в окно, где за стеклом проплывали облака и мелькали дома. Пора было идти на поезд. Новая командировка, новая жизнь, новые люди.

Но внутри все еще жила боль от того, что он теряет друзей. И он знал — эту боль не убрать работой, не забыть командировками. Она останется с ним надолго.


 Глава 18. Каменск-Уральский

Шестнадцатое июня. Поезд прибыл в Каменск-Уральский ранним утром, когда город еще только просыпался. Сашка вышел на перрон, вдохнул воздух, пахнущий металлом и углем, и почувствовал себя почти счастливым. Новая командировка, новый город, новая жизнь. Здесь никто не знал его проблем, никто не спрашивал о Гальке, о его страхах и сомнениях. Здесь была только работа.

Гостиница оказалась старой, с обшарпанным фасадом и скрипучими половицами. Внутри пахло казенным мылом и слегка — табаком. Сашка подошел к администратору — тетке с усталым лицом и толстыми пальцами, которая перебирала бумаги.

— Места есть? — спросил он.

— Давайте командировочное, — ответила она, не поднимая глаз. — Надолго?

— Дней на десять.

Она взяла удостоверение, паспорт, быстро заполнила анкету:

— Сто шестнадцатый номер. Третий этаж.

Сашка взял ключи и поднялся наверх. Номер оказался небольшим, но чистым — две кровати, тумбочка, старый телевизор в углу. У окна стоял стол, на котором уже лежали чьи-то вещи. Значит, он будет не один.

Он разобрал сумку, повесил пиджак в шкаф и лег на кровать. Усталость после дороги навалилась, но уснуть не получалось. Мысли о Гальке лезли в голову, но он отгонял их, сосредотачиваясь на предстоящей работе.

Вечером, когда он вернулся с завода, в номере уже были трое. Они сидели за столом, пили чай и о чем-то оживленно говорили. Сашка поздоровался, присел на свою кровать.

— А, новый сосед! — воскликнул один из них, коренастый парень с веселыми глазами. — Вовка я. Из Кирова. А это — Славка из Сумы и Генка из Сургута.

— Сашка, — представился он. — Из Кирова. Вернее, из Нововятска.

— А, соседи, — засмеялся Вовка. — Ну, давайте знакомиться ближе.

Он вытащил из-под кровати три бутылки вина, расставил их на столе.

— У нас сегодня маленький праздник, — объявил он. — Знакомство. Мы же теперь командировочные братья. Надолго все?

— Я на неделю, — сказал Славка из Сумы. — Приехал за бронзой.

— А я на месяц, — отозвался Генка. — Тяжелое дело. Сургут далеко, а детали нужны.

— Ну, давай, — Вовка разлил вино по стаканам. — За нас! За снабженцев!

Сашка взял стакан, выпил залпом. Вино было терпким, кисловатым, но приятным. Он почувствовал, как тепло разливается по телу, и напряжение, которое держало его последние дни, начало отпускать.

— Анекдот хотите? — предложил Славка. — Про снабженцев.

— Давай, — отозвался Генка.

— Заходит снабженец в кабинет к директору, а директор его спрашивает: "Ну что, привез?" А снабженец говорит: "Привез! Но не все". Директор: "А что не привез?" Снабженец: "А что не привез — то и не привезу". Директор: "Это почему?" А снабженец: "А потому что вы мне не дали на это денег!"

Все засмеялись. Сашка тоже. Этот анекдот был как зеркало их жизни — постоянные поиски, уговоры, очереди, расчеты.

— А у нас в Сургуте, — начал Генка, — такое дело было...

Истории лились одна за другой. Вовка рассказывал о том, как он ездил в Москву за трубой и жил в гостинице целый месяц. Славка — о том, как его чуть не посадили за то, что он перепутал документы. Генка — о том, как они с коллегой пили коньяк в поезде и проспали свою остановку.

Сашка слушал и смеялся, чувствуя себя частью этой компании. Они были такими же, как он — искали, договаривались, решали проблемы. И у них были свои истории, свои трудности, свои победы и поражения.

Когда вино кончилось, они включили телевизор. Шла какая-то старая комедия, но никто не смотрел. Говорили о своем — о работе, о начальстве, о жизни.

— Слушай, Сашка, — спросил Вовка. — А ты чего такой серьезный? Все время молчишь, думаешь.

— Да так, — ответил Сашка. — Личное.

— Не грузись, — сказал Вовка. — Все устаканится. Вот увидишь. Главное — работа. А личное — оно придет и уйдет.

Сашка кивнул. Он знал, что Вовка прав. Но внутри все еще было что-то, что не давало покоя.

Вскоре все разошлись по кроватям. Сашка лежал и слушал, как храпят соседи. Мысли о Гальке снова вернулись. Но сейчас они не были такими болезненными — как будто работа и новые знакомства разбавили их, сделали менее острыми.

Он уснул глубоким, спокойным сном. Без снов.

---

Утром он проснулся с тяжелой головой. Похмелье давало о себе знать. Он умылся холодной водой, оделся и вышел из номера. Надо было бежать на заводы.

День был насыщенным. Сашка ездил в отделы снабжения разных заводов, договаривался о поставках, оформлял документы, спорил с начальниками, доказывал свою правоту. К вечеру у него были готовы несколько важных договоренностей — алюминий, латунь, бронза, медные трубы.

Он вернулся в гостиницу, когда уже стемнело. Номер был пуст — соседи еще не пришли. Сашка сел за стол и начал оформлять отчет:

"Алюминий АЛ9 в чушках — 3 тонны. АЛ7 — сколько надо? Латуни чушковой и бронзы чушковой на базе цветмет нет. Что делать? Трубы медной 7х1 мм — нет. Лист медный М1М 3,5 мм — нет. Выписал пудру алюминиевую — 150 кг. Олово — 2 тонны. Вторичный алюминий АЛ9ЧП чушки — 3 тонны. По бронзе — фонды из Министерства еще не пришли. Сетка в "Кабельмаш" — большой дефицит. Сталь 3Х13 круг 24, сталь 2Х13 круг 12 — выписал по 800 кг".

Он перечитал отчет и улыбнулся. Работа делалась. Завод не встанет. Он снова чувствовал себя нужным, важным, полезным.

Вечером, когда соседи вернулись, они снова сидели за столом, пили чай и говорили о жизни. Сашка рассказывал о своих делах, о том, как спорил с начальником цеха, как договаривался о поставках. Они слушали и кивали.

— Молодец, — сказал Вовка. — Ты быстро входишь в курс дела. Из тебя толк будет.

— Спасибо, — ответил Сашка. — Стараюсь.

Он лег спать с чувством, что день прошел не зря. Что он сделал что-то важное. И что завтра будет новый день — с новыми задачами, новыми встречами, новой жизнью.

Галька, любимый городок, старые друзья — все это осталось где-то далеко. Здесь была только работа. И в работе он находил утешение.

---

Восемнадцатое июня. Сашка снова ездил по заводам. Договаривался, спорил, оформлял документы. И на каждый вопрос, который возникал в его голове — "А что, если она найдет другого?" — он отвечал: "А мне нужно на завод. Я же работаю".

Двадцатого июня он получил телеграмму из отдела. Начальник писал: "Поздравляю с успехом. Документы оформил. Ждем с грузом. Срочно."

Сашка улыбнулся. Все шло по плану. Он был на своем месте.

Первое августа. Последний день командировки. Сашка заканчивал отчеты, складывал вещи. Завтра он уезжал домой — в свой любимый городок, в свою квартиру, на свою работу. Но в мыслях это было не "домой", а просто "туда". Туда, где были работа, друзья, Галька. Но сейчас он не хотел думать о Гальке.

Он сел в поезд и, глядя в окно на проплывающие пейзажи, подумал:

"Хорошая у меня работа. Она помогает забывать. И, может быть, это и есть счастье — когда есть дело, которое заслоняет все остальное".

Он закрыл глаза и уснул под стук колес. Ему снилось, что он снова в Каменске-Уральском, пьет вино с Вовкой из Кирова и Славкой из Сумы. И все хорошо. И никакой боли.

Но когда он проснулся, боль вернулась. И он понял, что не может убежать от нее навсегда.


 Глава 19. Блокнот "Антошка"

Первое августа. Лето было в самом разгаре, жаркое, пыльное, с тяжелым воздухом, который дрожал над асфальтом. Сашка сидел в своей комнате, на столе лежал блокнот — тот самый, в котором он писал последние полгода. Он взял его в руки, перелистал страницы, исписанные его почерком. Мысли, сны, разговоры, стихи — все было здесь. Его жизнь за последние месяцы.

Он подумал о том, что блокнот заслуживает имени. Как человек, который прошел с ним через все — через радости и горе, через надежды и разочарования. Он взял ручку и на первой странице написал крупными буквами: "Антошка".

Так он называл Гальку когда-то. В шутку, за ее шустрость, энергию, неиссякаемый оптимизм и почти детскую самоуверенность. Ей нравились эти прозвища. Она смеялась, когда он говорил: "Ну что, Антошка, пойдем гулять?" И он смеялся вместе с ней. В те времена, когда все было просто.

Сашка закрыл блокнот и откинулся на спинку стула. Мысли сами собой потекли к Гальке. Он вспомнил их последнюю встречу, тот день, когда все рухнуло.

Это было в субботу. Он тогда только что получил зарплату, настроение было отличное, солнце светило, и он решил навестить ее. Она жила с матерью, в старом доме на Советской. Сашка пришел рано, около девяти утра, с цветами и счастливой улыбкой. Он стоял на крыльце, щурился от солнца и предвкушал, как они пойдут гулять, как он купит ей мороженое, как они будут смеяться.

Мать Гальки открыла дверь — старая, уставшая женщина с седыми волосами и добрыми глазами.

— Галь, — крикнула она в глубь дома, — Сашка пришел!

А в ответ из комнаты раздался голос — сонный, раздраженный, злой:

— Пошел он на ху...!

Сашка замер. Он слышал эти слова. Они были адресованы не ему, а матери. Но он их услышал. И они прожгли его насквозь.

Он не помнил, что сказал матери. Кажется, просто развернулся и ушел. Цветы остались лежать на крыльце. Он шел по улице, не разбирая дороги, и внутри него разрасталась пустота. Холодная, колючая, как зимний ветер.

Потом он напился. Купил бутылку портвейна и выпил ее на скамейке в парке. Потом еще одну. И еще. К вечеру он уже еле стоял на ногах. Пошел к дому Гальки, может, чтобы увидеть ее, может, чтобы сказать что-то. Вместо нее он встретил ее старшего брата — высокого, сурового парня, который смотрел на него с подозрением.

— Гальке привет передавай, — сказал Сашка, еле ворочая языком.

И ушел.

На следующий день он решил, что больше не будет с ней встречаться. Он сменил работу. Ушел из СКТБ, где работал электриком, и перевелся в отдел снабжения. Товароведом. С большими командировками, с новыми людьми, с новой жизнью.

И больше он не видел Гальку. Не искал встреч, не звонил, не спрашивал. Просто отпустил.

Сашка сидел за столом и смотрел на блокнот с новым названием. Он думал о том, как легко иногда разрушить все. Одно слово, сказанное в сердцах, — и нет отношений, нет любви, нет ничего. Только пустота.

Но внутри него была странная тишина. Не боль. Не злоба. А что-то похожее на принятие.

Он взял ручку и открыл блокнот на чистой странице. Написал:

"1 августа. Я переименовал блокнот в "Антошка". Так я называл Гальку. Теперь это — мой дневник. Моя жизнь. Я вспомнил, как мы расстались. Она сказала: "Пошел он на ху...". Я ушел. И больше не вернулся. Я сменил работу. Ушел в снабжение. Теперь у меня одна работа. И это хорошо. Потому что работа не предает. Работа не говорит грубых слов. Работа всегда ждет тебя. А Галька... Я не знаю, где она. И что-то мне неинтересно".

Он отложил ручку и посмотрел в окно. За ним было лето — яркое, шумное, живое. Люди гуляли, смеялись, жили своей жизнью. А он сидел здесь, в своей комнате, с блокнотом, в котором была вся его жизнь.

— Ничего, — сказал он вслух. — Проживем.

Он закрыл блокнот и убрал его в ящик стола. Потом встал, подошел к окну и долго смотрел на закатное небо. Мысли о Гальке больше не причиняли боли. Они были как воспоминание о чем-то далеком, почти чужом.

Он знал, что это — взросление. Способность отпускать. Прощать. Идти дальше. И не оглядываться.

Вечером он позвонил Славке.

— Привет, — сказал он. — Есть планы на выходные?

— А ты как думаешь? — засмеялся Славка. — Только вернулся из командировки — и уже хочешь отдыхать?

— Хочу увидеть ребят, — ответил Сашка. — Соскучился.

— Приходи в субботу, — сказал Славка. — Будем на речке.

— Договорились.

Сашка положил трубку и почувствовал, как на душе становится легче. У него были друзья, работа, жизнь. И он знал, что будет дальше. Без Гальки. Без ее красивых глаз и грубых слов. Просто жизнь. Простая, настоящая, его.

Он подошел к столу, открыл ящик и еще раз посмотрел на блокнот с надписью "Антошка". Улыбнулся и закрыл ящик.

"Прощай, Антошка, — подумал он. — Прощай, Галька. Спасибо за все. Но я иду дальше".

Глава 20. День ВДВ

Второе августа выдалось на редкость ясным и теплым. Небо над городком было высоким, синим-синим, и только редкие белые облака медленно плыли куда-то на восток. На улицах пахло нагретым асфальтом и пылью, но этот запах был приятным — он напоминал о лете, о свободе, о том, что жизнь продолжается.

Сашка стоял у автобусной остановки и ждал Витьку. Они договорились съездить в Киров в ателье — у Витьки была примерка костюма, а Сашка хотел заказать себе новый пиджак. Он надел свои лучшие джинсы, белую рубашку с коротким рукавом и легкие летние туфли. Настроение было приподнятым — лето, солнце, выходной день.

Витька пришел через пять минут, запыхавшийся, с газетой под мышкой.

— Извини, — сказал он, вытирая пот со лба. — Дома задержался.

— Ничего, — улыбнулся Сашка. — Я только пришел.

Они сели в автобус. Ехать было около получаса, и они сидели у окна, смотрели на проплывающие поля и деревни, и молчали. Сашка чувствовал, что между ними все еще была та самая неловкость, которая появилась в прошлый раз — когда он встретил Витьку с мазутом на руках. Но сегодня было легче. Они просто ехали, и это было нормально.

В автобусе было душно, и Сашка открыл окно. Ворвался ветер, свежий и теплый, он разметал волосы и принес запах травы и цветов. Сашка закрыл глаза и на мгновение почувствовал себя почти счастливым.

— Слушай, — сказал Витька, нарушая тишину. — А ты знаешь, что сегодня День ВДВ?

— Правда? — удивился Сашка. — Не знал.

— Ага, — кивнул Витька. — Два августа. День десантников. Я бы с ребятами на праздник поехал, но у меня примерка. А ты?

— А я в ВВС служил, — ответил Сашка. — Так что мне не на что праздновать.

— Ну, тоже праздник, — пожал плечами Витька. — ВВС — это тоже круто.

Сашка промолчал. Он вспомнил свою службу в Венгрии, в Южной группе войск. Как он стоял в карауле, как чистил самолеты, как слушал музыку по ночам и мечтал о гражданке. Это была его жизнь, его армия. И хотя он служил не в десанте, он все равно был солдатом. Он все равно отдал стране свои два года. И это было важно.

Они вышли из автобуса на Центральной улице Кирова и пошли в ателье. Город был праздничным — люди гуляли, смеялись, везде висели флаги и плакаты. На улицах было много людей в тельняшках и голубых беретах — это были десантники, которые отмечали свой праздник. Они шли группами, пели песни, обнимались, пили пиво из жестяных банок.

— Смотри, — сказал Витька, показывая на группу парней в голубых беретах. — Наши.

— Ваши, — поправил Сашка. — Я не десантник.

— А какая разница? — удивился Витька. — Мы все служили.

Сашка не ответил. Внутри него что-то шевельнулось — легкая зависть, или просто ностальгия. Он вспомнил свою армию, свою часть, свои самолеты. И понял, что скучает по этому времени — по тому чувству братства, по той простоте, когда все было понятно.

Они зашли в ателье. Витька ушел на примерку, а Сашка остался в приемной. Он сел на стул, взял журнал, но не читал — смотрел в окно на прохожих, на десантников в голубых беретах, на их счастливые лица.

Вдруг дверь открылась, и в ателье вошел парень. Высокий, крепкий, в голубом берете, с нашивками на рукаве. Сашка узнал его — это был Славка Безденежных, парень из соседнего дома, с которым они не виделись несколько лет. Славка тоже узнал его и улыбнулся:

— Сашка! Ты что здесь делаешь?

— С Витькой приехал, — ответил Сашка, вставая. — У него примерка. А ты как?

— Я в училище ВДВ учусь, — Славка снял берет и вытер лоб. — В Кирове теперь. Сегодня как раз праздник. Решил зайти, заказ забрать.

Они обнялись. Сашка смотрел на Славку и не мог налюбоваться — тот вымахал, возмужал, стал почти неузнаваемым. Широкие плечи, уверенная улыбка, взгляд спокойный и твердый.

— Служишь? — спросил Сашка.

— Учусь, — поправил Славка. — Пока учусь. Потом служить пойду. Хочу в Афган.

— Ого, — Сашка присвистнул. — Серьезно?

— А что? — пожал плечами Славка. — Надо где-то себя показать. Я не для того в ВДВ пошел, чтобы на гражданке сидеть.

Витька вышел из примерочной, увидел Славку и сразу заулыбался:

— Славка! Ты что здесь?

— Заказ забираю, — ответил тот. — А вы, я смотрю, тоже решили подтянуться к празднику.

— У нас примерка, — сказал Витька. — Но мы с тобой.

Они вышли на улицу. Витька и Славка сразу начали говорить о службе — о десанте, о прыжках, о комбинезонах. Славка рассказывал о своем училище, о том, как они прыгают с парашютом, как таскают ящики, как маршируют на плацу. Витька слушал и кивал, иногда вставляя свои истории — он тоже служил в ВДВ, но уже отслужил.

Сашка шел рядом и молчал. Он не мог участвовать в разговоре — он не был десантником, он служил в ВВС. Он не прыгал с парашютом, он не носил голубой берет. И он чувствовал себя чужим в этой компании, хотя они были его друзьями.

— Саш, а ты в каких войсках служил? — спросил Славка, заметив, что Сашка молчит.

— В ВВС, — ответил Сашка. — В Венгрии.

— Круто, — сказал Славка. — Я тоже хотел в Венгрию, но не попал.

— Там хорошо, — ответил Сашка. — Тепло, вино, девушки.

Они засмеялись, но Сашка чувствовал, что смех был натянутым. Он не мог рассказать им о своей службе так, как они рассказывали о своей. Он не мог сказать, что его армия была такой же значимой, потому что для него она и была значимой.

— Пойдем, выпьем за десант, — предложил Витька. — В честь праздника.

— Я не против, — сказал Славка. — Саш, ты с нами?

Сашка колебался. Он хотел пойти, потому что это были его друзья. Но внутри было чувство, что он будет лишним. Что он не такой, как они. Что он не десантник.

— Давай, — согласился он наконец. — Почему нет.

Они пошли в небольшое кафе на набережной, взяли пиво и сели за столик у окна, откуда была видна река. Солнце уже клонилось к закату, вода блестела и переливалась. На улице все еще гуляли десантники — их голубые береты и тельняшки мелькали повсюду.

— За ВДВ! — поднял тост Витька. — За братьев!

— За десант! — ответил Славка.

Они выпили. Сашка тоже поднял стакан, но тост не повторил. Он выпил просто так, за себя.

— Саш, а у тебя есть праздник? — спросил вдруг Славка. — Ну, свой.

— Свой? — удивился Сашка.

— Ну да, — сказал Славка. — У нас — День ВДВ. У вас, у ВВС — День Военно-Воздушных Сил. Тоже праздник.

Сашка задумался. Он вспомнил свой День ВВС — когда они отмечали в части, пили сок, танцевали с девушками из соседнего города. Это был его день, его праздник. И он был такой же важный, как День ВДВ.

— Есть, — сказал он наконец. — Есть у меня праздник. Двадцатое августа. День ВВС.

— Ну вот видишь, — улыбнулся Славка. — Ты тоже свой. И мы можем выпить за твой праздник.

— Давайте, — согласился Сашка. — За ВВС!

Они выпили еще по стакану. Сашка почувствовал, как внутри разливается тепло — не от пива, а от того, что его приняли. Что он не был чужим. Что он тоже был частью братства, просто другим.

Они сидели до вечера, говорили о жизни, о планах, о будущем. Славка рассказывал о своем училище, Витька — о работе, Сашка — о командировках. И в этом разговоре не было разделения. Было только одно — они были вместе, и это было важно.

Когда они прощались с Славкой, тот хлопнул Сашку по плечу:

— Саш, ты приходи как-нибудь в училище. Покажу, как мы живем.

— Обязательно, — ответил Сашка.

Они разошлись. Сашка и Витька пошли к автобусной остановке. Витька был веселый, слегка пьяный, и все говорил о Славке, о десанте, о том, как здорово, что они встретились.

— Слушай, Вить, — сказал Сашка, когда они сели в автобус. — А тебе не кажется, что я был лишним сегодня?

Витька посмотрел на него:

— Лишним? Ты что, с ума сошел? Ты был своим. Мы же друзья.

— Но я не десантник.

— Ну и что? — Витька пожал плечами. — Ты служил в ВВС. Какая разница? Мы все служили. Мы все братья.

Сашка посмотрел в окно. За стеклом проплывали дома, деревья, поля. Он думал о том, что Витька прав. Они все служили, все защищали страну. И неважно, где и как. Главное — что они были вместе.

Он улыбнулся и почувствовал, что внутри стало легко и спокойно.

Двадцатое августа. День ВВС. Он отметит его. С друзьями. И это будет его праздник. Его день.

---

Когда они вернулись в городок, уже стемнело. Сашка и Витька вышли из автобуса, пошли к перекрестку. Витька жил в другую сторону, но он задержался на минуту.

— Саш, — сказал он серьезно. — Ты не думай, что ты нам чужой. Ты всегда наш. Понял?

— Понял, — ответил Сашка.

Они обнялись, и Витька ушел. А Сашка постоял еще немного, глядя на звездное небо, и подумал о том, что у него есть друзья, есть праздник, есть жизнь. И что это самое главное.

Он повернулся и пошел домой. В кармане лежал блокнот "Антошка", на первой странице которого было написано название. Он взял его в руки, открыл на пустой странице и написал:

"2 августа. День ВДВ. Я встретил Славку Безденежных. Он учится в училище. Витька тоже был. Мы пили пиво и говорили о жизни. Я чувствовал себя лишним, потому что я не десантник. Но потом понял — я не лишний. У меня есть свой праздник, своя армия, свои братья. И это важно. Я тоже часть этой жизни".

Он закрыл блокнот, убрал его в карман и пошел дальше. Завтра будет новый день. И он будет хорошим.


 Глава 21. Проект "Детство"

Второе августа. Поздний вечер. Сашка вернулся домой, когда за окнами уже стемнело, и только фонари у дома разливали по асфальту желтые круги света. Летний воздух, проникающий в открытое окно, был нагретым и пах мятой — где-то во дворе цвела нежная и прохладная мята. Сашка сидел за своим столом, смотрел на блокнот, лежащий перед ним, и чувствовал, что не может заснуть.

День был наполнен встречами, разговорами, воспоминаниями. Встреча со Славкой Безденежных, разговоры об армии, о десанте, о том, как быстро летит время. И теперь, когда наступила тишина, мысли сами собой потянулись туда, в далекое прошлое. В детство.

Сашка взял ручку и открыл блокнот на чистой странице. Написал вверху: "Проект 'Детство'".

И начал писать.

---

"Я помню наш двор. Он был большим, старым, с облупившимися заборами и кустами сирени, которые цвели каждую весну так густо, что воздух казался фиолетовым. Наш дом стоял на Советской — тот самый, что строили военнопленные немцы после войны. Дом был крепким, с толстыми стенами и высокими потолками. В подвалах жили старухи, и они рассказывали страшные истории о том, как здесь прятали оружие. Мы, мальчишки, верили."

Он отложил ручку и улыбнулся своим воспоминаниям.

Двор был его миром. В нем была своя география — дровяники, где пахло прелыми листьями и старой древесиной; сараи, в которых можно было спрятаться; чердаки, куда никто не заглядывал. И везде — приключения.

Сашка писал дальше:

"Мы играли в войну. Делились на своих и чужих, на немцев и русских, на белых и красных. Я был командиром, потому что у меня был папа в офицерской форме и настоящая фуражка. Мы строили баррикады из досок, рыли окопы в сугробах зимой, устраивали засады за углами домов. Санька Носач был самым хитрым — он всегда прятался так, что его никто не мог найти. А Алка была связной — она носила записки от одной команды к другой и иногда, если мы хорошо просили, целовала раненых."

Сашка вспомнил Алку. Она была старше его на два года, с длинными светлыми косами и смешными веснушками на носу. Он был тайно влюблен в нее, но боялся признаться. Однажды он написал ей записку: "Алка, ты мне нравишься. Пойдем вечером на речку". И положил ее в щель между досками забора, где они оставляли друг другу письма.

Но записку чуть не прочитал дядя Ваня, старый дворник, который собирал мусор. Он подошел к забору, когда Сашка уже отходил, и сказал:

— Эй, пацан, это тебе не почта. Не надо тут бумажки оставлять. Убери.

Сашка покраснел, забрал записку и убежал. А Алка так и не узнала о его чувствах. Теперь он вспоминал это и улыбался — как все было смешно и трогательно.

Он снова взял ручку:

"Играли мы и в больницу. У нас были бинты, пластырь, старые игрушечные шприцы. Мы перевязывали друг другу руки и ноги, ставили градусники под мышки, измеряли давление, которого у нас не было. А когда кто-то падал и разбивал коленку, мы несли его в лазарет — так мы называли сарай за домом, где пахло керосином и старым железом."

Сашка вспомнил, как они с Витькой играли в захват немцев. Витька был главным немцем, а Сашка — советским разведчиком. Они бегали по двору, прятались за мусорными баками, и кричали так громко, что на них ругались из окон.

— Немцы сдаются! — кричал Сашка, когда ему удавалось схватить Витьку за шиворот.

— Не сдадимся! — отвечал Витька, вырываясь.

Но все заканчивалось дружбой. Они валились на траву, смотрели в небо и говорили о том, что когда вырастут, пойдут в армию и будут защищать Родину. И никто не сомневался в этом.

Сашка отложил ручку и задумался. Он смотрел на чистую страницу, на исписанные строки, и чувствовал, как возвращается в прошлое. В то время, когда все было просто. Когда не было Гальки, работы, Солженицына и сомнений. Когда мир был понятен.

Он снова взял ручку:

"А когда мне было двенадцать, я увлекся фотографией. Папа подарил мне старый "Фото Форв" — огромную коробку с объективом и кожаным ремешком. Я носил его на шее и фотографировал все подряд: друзей, собак, цветы, закаты. А вечером забирался в кладовку и проявлял пленку в маленькой ванночке. Это было волшебство — когда из мутной воды появлялись очертания людей, улиц, деревьев."

Сашка улыбнулся. Он помнил, как однажды заснял на пленку драку между Витькой и Санькой — они не поделили мяч. Пленка получилась смазанной, нечеткой, но он гордился ей. Он показывал фотографию всем и говорил: "Это искусство, вы не понимаете".

Он писал дальше:

"А еще я рассказывал страшные истории. Во дворе, когда темнело, мы садились на скамейку, и я начинал: "Жила-была в этом доме старуха, которая каждую ночь выходила на чердак..." И все слушали, затаив дыхание. А когда я доходил до самого страшного места — кто-то из девчонок визжал, и мы все хохотали."

Сашка перечитал написанное. Там, на этих страницах, была его жизнь. Его детство. И оно было настоящим — с играми, друзьями, страхами и радостями. Это был он — Сашка, мальчишка, который бегал по двору, влюблялся в девчонок, мечтал о приключениях и верил, что жизнь будет прекрасной.

Он закрыл блокнот и откинулся на спинку стула. Мысли о Гальке, о работе, о Солженицыне — все это исчезло, растворилось в тех воспоминаниях, где он был просто ребенком.

Он понял, что это — его ответ на вопрос "Кто я?". Он — тот мальчишка, который играл в войну, писал записки Алке, фотографировал закаты и рассказывал страшные истории. Он остался тем же, но стал взрослым. И эта взрослость — не про потерю себя. Она про то, чтобы сохранить внутри того мальчишку и не дать ему исчезнуть.

Сашка открыл блокнот и дописал внизу:

"Я буду писать о детстве. О том, что мы были детьми. Что мы верили в чудеса, в дружбу, в любовь. Что мы были счастливы. И что это счастье осталось с нами — даже сейчас, когда мы стали взрослыми."

Он отложил ручку и посмотрел в окно. За ним было темно, но где-то вдали светили звезды — далекие, холодные, но все равно красивые.

И он знал, что этот рассказ будет написан. Он напишет его — для себя, для друзей, для тех, кто помнит свое детство. И в этом будет его настоящее счастье.


 Глава 22. Скорость и стенография

Третье августа. Утро в отделе снабжения начиналось как обычно: звонки, бумаги, накладные, бесконечные разговоры с поставщиками. Сашка сидел за своим столом, перебирал вчерашние отчеты и чувствовал, как входит в рабочий ритм. Лето было в самом разгаре, и за окном заводоуправления уже вовсю грело солнце, но в кабинете было прохладно — старые стены держали температуру.

В дверь постучали, и в кабинет вошел Михаил Яковлевич — начальник отдела снабжения. Он был высоким, седым, с суровым лицом, но глаза у него были добрыми, и Сашка уже знал, что под этой внешней строгостью скрывается человек, который умеет ценить дело. Михаил Яковлевич был из той старой закалки, которые начинали еще в пятидесятые, знали все тонкости снабжения и умели договариваться с кем угодно.

— Саша, — сказал он, подходя к столу. — Есть время?

— Конечно, Михаил Яковлевич, — ответил Сашка, откладывая бумаги. — Что-то случилось?

— Да нет, — тот сел напротив. — Просто хочу поговорить. Я смотрю твои отчеты за прошлую командировку. Толково написано. Четко. И цифры все сходятся. Но меня интересует другое.

— Что именно? — спросил Сашка, чувствуя легкое любопытство.

— Ты стенографией владеешь? — спросил Михаил Яковлевич, глядя ему прямо в глаза.

Сашка удивился:

— Да, владею. Еще в армии научился. На курсах стенографии.

— В армии? — Михаил Яковлевич поднял бровь. — Неожиданно. Там, помню, учили на радистов, на связистов. А стенография — это редкость. У нас во всем отделе только я и, как выяснилось, ты умеем это делать.

Он усмехнулся и покачал головой:

— Я ведь тоже в армии стенографию освоил. Еще в сорок шестом. Тогда это было востребовано — отчеты, приказы, ведомости. А сейчас все забыли. Молодые ребята даже не знают, что это такое.

Сашка слушал и чувствовал, как внутри растет странное чувство — гордость. Он не думал, что его навык может быть ценным. Стенография для него была просто инструментом, способом записывать быстро и точно. Но здесь, в отделе снабжения, где каждый документ на вес золота, это умение могло оказаться важнее любых отчетов.

— Михаил Яковлевич, — сказал он осторожно. — Вы хотите, чтобы я использовал стенографию в работе?

— А ты как думаешь? — улыбнулся тот. — Ты представляешь, как это ускорит работу? Вместо того чтобы писать все от руки, ты можешь записывать стенографически, а потом расшифровывать. Скорость в два-три раза выше.

Он достал из кармана старую записную книжку и показал Сашке. Страницы были исписаны мелкими, аккуратными значками — это была настоящая стенография, знакомая Сашке еще по армии.

— Смотри, — Михаил Яковлевич провел пальцем по строчке. — Это запись совещания. Я написал ее за десять минут. Расшифровывал полчаса. Представь, сколько времени мы сэкономим, если будем работать вместе.

Сашка посмотрел на записи и улыбнулся. Он чувствовал, как внутри него разливается тепло — будто он нашел что-то общее с этим суровым начальником, будто они говорили на одном языке.

— Я готов, — сказал он. — Можете дать мне любое задание. Запишу, расшифрую, отдам вовремя.

— Хорошо, — кивнул Михаил Яковлевич. — Завтра у меня совещание у замдиректора пео снабжению и сбыту. Приходи, будешь вести протокол. Я тебя представлю как моего помощника.

Сашка кивнул, и Михаил Яковлевич вышел из кабинета. А он остался сидеть за столом, перебирая в голове эту новость. Он чувствовал, что его ценят. Что его навыки, его знания — важны. И это было приятно.

Он взял ручку, открыл блокнот и написал несколько строк стенографическими значками. Получилось быстро и аккуратно. Он перечитал запись и почувствовал, как внутри поднимается уверенность в себе.

---

Четвертое августа. Совещание у замдиректора. Сашка сидел в углу приемной, держа в руках блокнот и ручку, когда зашел Михаил Яковлевич.

— Готов? — спросил он.

— Готов, — ответил Сашка.

Они вошли в кабинет заместителя директора. Там уже сидели начальники цехов, экономисты, инженеры — человек двадцать. Замдиректора — крупный мужчина с седыми усами — стоял у доски и что-то писал мелом.

— Начнем, — сказал он, поворачиваясь. — Есть вопросы по поставкам на третий квартал.

Михаил Яковлевич сел за стол, Сашка — рядом, рядом с ним, на маленьком стульчике. И пока замдиректора говорил о планах, о дефиците, о сроках, Сашка записывал его слова в блокнот. Быстро, как в армии. Значок за значком, слово за словом. Иногда он поднимал глаза, чтобы посмотреть на лица, на жесты, на выражения — и продолжал писать.

Совещание длилось почти два часа. Когда все закончились, замдиректора сказал:

— Спасибо. Итоги завтра.

Сашка закрыл блокнот и, не глядя, вышел за Михаилом Яковлевичем. В коридоре тот повернулся к нему:

— Ну как? Успел все?

— Да, — ответил Сашка, показывая блокнот. — Все записал. Завтра расшифрую.

Михаил Яковлевич улыбнулся:

— Ты — молодец, Саша. Настоящий специалист.

---

Пятое августа. Сашка сидел в своей комнате и расшифровывал записи. Каждый значок превращался в слово, каждое слово — в предложение. Он переписывал их на чистые листы, аккуратно, без ошибок. И чувствовал, как в его душе растет спокойствие.

Он вспомнил, как учился стенографии в армии. Как они сидели в классе, зубрили значки, выполняли упражнения. Тогда это казалось скучным и ненужным. А теперь — он понимал, что это было полезно. Что любой навык когда-нибудь пригодится.

Закончив, он перечитал написанное и улыбнулся. Протокол получился четким, ясным — все точки, все цифры, все сроки. Он отложил листы и задумался.

"Как я раньше жил без этого? — подумал он. — Как я успевал? А ведь я мог бы использовать стенографию в личных записях — в письмах, в блокноте".

Он открыл блокнот "Антошка" и попробовал записать несколько строк стенографическими значками. Получилось быстро и красиво. И он почувствовал, что его мир стал чуть больше, чуть богаче.

---

Шестое августа. Михаил Яковлевич вызвал его к себе. На столе лежал протокол совещания, переписанный Сашкой.

— Отлично, — сказал он. — Я прочитал. Все точно, без ошибок. Ты сэкономил мне два часа работы. Я хочу, чтобы ты стал моим помощником. Официально.

Сашка замер. Он не ожидал такого предложения.

— Михаил Яковлевич, — сказал он. — Я только недавно в отделе...

— Знаю, — ответил тот. — Но я вижу, как ты работаешь. Ты быстро учишься, ты внимательный, у тебя есть навыки. Это не только стенография. Ты понимаешь людей, умеешь договариваться. Я предлагаю тебе должность моего заместителя. Не официально, пока. Но ты будешь рядом и будешь учиться.

Сашка чувствовал, как сердце бьется быстрее. Он не знал, что сказать. В его голове мелькали мысли: "Заместитель начальника отдела? В двадцать два года? Это же... это же карьера".

— Я согласен, — сказал он наконец. — Спасибо.

Михаил Яковлевич улыбнулся, встал и протянул ему руку:

— Добро пожаловать, Саша. Теперь мы работаем вместе. Настоящая команда.

---

Вечером Сашка сидел у себя, смотрел на блокнот "Антошка" и чувствовал, что этот день был важным. Он сделал еще один шаг вперед. Он не был просто товароведом. Он становился кем-то большим. И это давало ему уверенность.

Он взял ручку и написал:

"6 августа. Я стал помощником Михаила Яковлевича. Он предложил мне это после того, как я записал совещание стенографически. Я чувствую себя нужным. Я чувствую, что я расту. И это — главное".

Он закрыл блокнот и посмотрел в окно. За ним было лето — яркое, теплое, обещающее. И он знал, что впереди еще много работы, много открытий, много побед.

И это было прекрасно.


 Глава 23. Последняя встреча

Осень вступила в свои права медленно, как будто нехотя. Сентябрь начался с теплых, почти летних дней, но к середине месяца небо стало серым, и по утрам начали подниматься туманы. Сашка сидел дома, на диване, с книгой в руках. За окном уже темнело, и на улице зажигались первые фонари. Было тихо — только где-то на кухне тикали часы да иногда за стеной слышался голос соседей, обсуждающих свои дела.

Он читал "Тихий Дон" и пытался понять, как Шолохов пишет о любви так, что отрываться невозможно. Мысли о Гальке уже не были такими острыми, как раньше, но иногда, когда наступала тишина, они возвращались. Она жила где-то рядом, в том же городе, на той же улице, но они больше не встречались. И Сашка уже привык к этому — к ее отсутствию.

Внезапно раздался звонок. Сашка удивился — никто не должен был прийти. Он отложил книгу, встал и пошел открывать дверь. На пороге стоял мальчишка — лет десяти, с взлохмаченными волосами и озорными глазами.

— Тебя зовут, — сказал он и тут же развернулся, чтобы убежать.

— Кто зовет? — крикнул Сашка, но мальчик уже исчез за углом подъезда.

Сашка постоял в нерешительности. Потом посмотрел на себя — он был в старой футболке и спортивных штанах. Но внутри что-то шевельнулось — любопытство или предчувствие. Он снял футболку, натянул свою любимую вельветовую жилетку с длинной бахромой — ту самую, в которой ходил на танцы, в которой был счастлив когда-то. Вышел из квартиры и спустился по лестнице.

На улице было тихо и прохладно. Свет фонаря падал на асфальт, и в его желтом круге стояла Галька. Она была в старом пальто, с портфелем в руках, и выглядела уставшей. Сашка почувствовал, как сердце пропустило удар. Он не видел ее несколько месяцев, и теперь она стояла здесь, у его подъезда, и смотрела на него.

— Саш, — сказала она тихо. — Очень холодно. Ты оденься, поговорить надо.

Он кивнул, не говоря ни слова. Поднялся наверх, накинул пальто и снова вышел. Она ждала его на том же месте, у фонаря. Они пошли по улице, не разговаривая. Шли медленно, как будто кто-то остановил время.

— Ты как? — спросил он наконец.

— Нормально, — ответила она. — Работаю. Живу.

— Я тоже, — сказал он. — В командировках часто.

Они шли мимо знакомых домов, мимо магазинов, мимо сквера, где когда-то сидели на скамейке и смеялись. Сашка смотрел на нее и думал о том, как все изменилось. Она была такой же красивой, но в ее глазах больше не было той искры, которая была раньше. Или он просто перестал ее замечать.

— Саш, — сказала она, останавливаясь у старого тополя. — Я хотела тебе сказать... Извиниться.

— За что?

— За то, что тогда, в субботу... Я была злая. Устала. С дежурства. И накричала на мать. А ты услышал и ушел. Я не хотела тебя обидеть.

Она смотрела на него, и в ее глазах было что-то, чего он не видел раньше — сожаление? Или просьба о прощении? Он не знал. Он смотрел на нее и чувствовал, как внутри него поднимается что-то сложное — боль и нежность, грусть и горечь.

— Галь, — сказал он тихо. — Я не обижался. Я просто понял, что так надо.

— Как надо? — спросила она.

— Что мы — не вместе. Что мы разные. Ты хочешь одного, я — другого. И это нормально.

Она молчала. Они снова пошли дальше, мимо старых домов, мимо закрытых магазинов. Сашка смотрел на небо — оно было темным, без звезд, как будто кто-то накрыл город одеялом. В голове крутились мысли о завтрашней командировке, о шине медной, о четырнадцатом цехе, который ждал его. О том, что работа ждала.

— Я уезжаю завтра, — сказал он. — В командировку. Надолго.

— Удачи, — ответила она.

— Спасибо.

Они подошли к ее дому — старому, знакомому, с обшарпанным фасадом. Галька остановилась, повернулась к нему.

— Саш, — сказала она. — Я всегда буду тебя помнить. Ты был хорошим. Просто мы не смогли.

— Знаю, — ответил он.

Она поцеловала его в щеку — легко, почти невесомо — и ушла. Сашка стоял у подъезда, смотрел, как она открывает дверь, заходит в подъезд, и дверь закрывается за ней. Свет в ее окне загорелся через минуту. Сашка постоял еще немного, глядя на него, и понял — это был конец. Они больше не увидятся. Это решила судьба.

Он повернулся и пошел домой. Свет фонарей освещал дорогу, и в голове крутились обрывки мыслей: "Я любил ее. Я люблю ее. Но мы не вместе. И это — правильно". Он шел медленно, чувствуя, как осенний ветер касается его лица, и внутри него разрасталась тишина. Пустота. Но не боль. Просто принятие.

Дома он снял пальто, сел на диван и долго смотрел в стену. Потом встал, подошел к столу, открыл блокнот "Антошка" и написал:

"Осень. Сегодня я видел Гальку в последний раз. Она пришла к моему дому, извинялась за то, что сказала тогда. Я сказал ей, что все нормально. Мы погуляли, помолчали. Я проводил ее до дома. Она ушла. Я остался. Я понял, что это был конец. Наш конец. И я принял это".

Он закрыл блокнот и долго сидел в тишине, глядя в окно. За ним было пусто и темно. И Сашка знал — завтра начнется новая жизнь. Без Гальки. Без надежды на возвращение.

Он встал, погасил свет и лег спать. Завтра был новый день. И он был готов встретить его.


 Глава 24. Звездочка моя ясная

Одиннадцатое августа. Ночь. Сашка спал и видел сон.

Было темно, но не страшно — темнота была мягкой, бархатной, как будто его окутали теплым одеялом. Он стоял на сцене. Не на той, где выступали в клубе, — на настоящей, большой, с софитами и занавесом, который шевелился от сквозняка. Перед ним был микрофон, за спиной — музыканты, которых он не видел, но слышал их игру.

Сашка начал петь. Он не знал, как получилось, что он запел, но голос его звучал чисто, сильно, как у настоящего артиста. Это была песня "Звездочка моя ясная". Он слышал ее у "Самоцветов" — красивую, немного грустную, о далекой любви. Но сейчас он пел ее по-своему. Глубже, искреннее.

"Звездочка моя ясная,
Как я люблю тебя.
В небе ты одна прекрасная,
Светишь ты для меня..."

Его голос лился легко, свободно, без напряжения. Баритон был глубоким, бархатным, и Сашка чувствовал, как каждая нота отзывается в груди, как музыка заполняет все пространство вокруг. Он закрыл глаза и продолжал петь, наслаждаясь этим моментом, этим чувством полного слияния с мелодией.

"Облако тебя трогает,
Хочет от меня увести.
Чистая моя, строгая,
Как же я хочу рядом быть..."

Сашка пел, и ему казалось, что он обращается к кому-то. Кого-то, кто был рядом, кого-то, кого он любил. Но он не мог разглядеть лицо в темноте. Кто-то — далекий, родной, потерянный — смотрел на него и улыбался. И Сашка пел для него. Перед ним были тысячи людей, но он пел для одного человека. И этот человек был главным.

Песня закончилась. Сашка открыл глаза. Сцена исчезла, занавес растаял, и он остался один в темноте. Только голос еще звучал где-то внутри, отдаваясь эхом в груди.

Потом темнота стала светлеть, и он проснулся.

Сашка открыл глаза. В комнате было тихо, только за окном слышался легкий ветер. Он лежал в кровати, смотрел в потолок и чувствовал, как внутри еще звучит песня. Голос был чистым, красивым — лучше, чем у "Самоцветов". Он никогда не слышал своего голоса таким. Он не знал, что у него есть такой голос.

Он лежал и пытался вспомнить, кому он пел. Кто был тот человек, для которого он пел? Вспоминалось лицо — размытое, нечеткое, но родное. Кто-то, кого он любил. Кто-то, кого он потерял. Или, может, кого-то, кого он никогда не найдет.

Он встал, подошел к окну. За ним было еще темно, но уже начинало светлеть — на востоке небо окрашивалось в розовый цвет. Где-то далеко, за крышами домов, пели первые птицы. Сашка смотрел на это и думал о том, что его сон был как послание — о том, что он потерял что-то важное. Что-то, без чего его голос не звучит. И он не знал, вернется ли это когда-нибудь.

Он сел за стол и взял блокнот "Антошка". Открыл на чистой странице и написал:

"11 августа. Мне приснилось, что я пою. Песня "Звездочка моя ясная". Мой голос был красивым, чистым. Лучше, чем у "Самоцветов". Я пел для кого-то, но не помню для кого. И это странно — я чувствовал, что этот человек важен для меня. Но я не могу вспомнить его лицо. Может, это Галька? Может, кто-то другой? Я не знаю. Но я чувствую, что потерял что-то важное. Как будто часть меня ушла и не вернется".

Он отложил ручку и долго смотрел в окно, где медленно светало. Песня все еще звучала в его голове, но теперь она была тише, как эхо, которое уходит. И внутри него осталось чувство — легкое, почти прозрачное, как утренний свет.

"Звездочка моя ясная, — подумал он. — Кто ты? Куда ты ушла?"

Ответа не было. Только тишина и свет, проникающий в комнату.

---

Днем он встретился со Славкой. Они сидели в парке на скамейке, ели мороженое и смотрели на людей. Сашка рассказал ему о своем сне.

— Слушай, — сказал Славка, доедая эскимо. — Может, это не про Гальку. Может, это про то, что ты сам себе не хозяин. Ты всегда ищешь что-то, чего нет. А надо просто жить.

— Я и живу, — ответил Сашка. — Работаю, в командировки езжу.

— Я не про работу, — сказал Славка. — Я про то, что ты внутри себя. Ты боишься быть счастливым. Ты боишься любить. Вот тебе снится песня — и ты ищешь, кому ты ее спел. А надо просто петь. Без причин. Без поисков.

Сашка задумался. В словах Славки была какая-то простая, почти грубая правда. Он действительно искал что-то, чего не мог найти. И терял себя в этом поиске.

— Может, ты прав, — сказал он. — Может, я просто усложняю.

— Усложняешь, — кивнул Славка. — Живи проще. Тогда и петь будет легче.

Они посидели еще немного, потом разошлись. Сашка пошел домой, думая о том, что сон был не про Гальку и не про любовь. Он был про него самого — про его страх быть настоящим, про его желание быть услышанным. И про то, что он боится признаться себе, что он уже потерял что-то важное.

Вечером он снова открыл блокнот и дописал:

"Может, я ищу не Гальку. Может, я ищу себя. Того, кто может петь искренне, без страха. Того, кто может любить, не боясь потерять. И я знаю — этот человек внутри меня. Но я пока не умею его слушать".

Он закрыл блокнот и посмотрел в окно. За ним было темно, но где-то вдалеке сверкала одна звезда — ясная, чистая, одинокая. Сашка смотрел на нее и улыбнулся.

— Звездочка моя ясная, — прошептал он. — Я найду тебя. Или себя. Или обоих.


 Глава 25. Осенний пейзаж

Шестое сентября. Дождь.

Сашка стоял у окна в своей комнате и смотрел, как за стеклом льет вода. Она шла уже третий день — упорная, холодная, без перерыва. Небо было низким и серым, как бетонный потолок, а улицы превратились в грязные реки, по которым плыли опавшие листья. Осень пришла быстро, без предупреждения, и застала город врасплох.

Он смотрел на этот дождь и чувствовал, как внутри него отзывается что-то похожее. Та же серая пустота, та же холодная тоска, которая не проходила с тех пор, как он проводил Гальку до дома и понял, что больше их не встретит.

Дождь стучал по стеклу, по крышам, по асфальту. Сашка открыл форточку, и в комнату ворвался запах мокрой земли и гниющих листьев. Этот запах был знакомым — он пах концом. Конец лета, конец тепла, конец того, что было.

Он отошел от окна, сел за стол и взял блокнот "Антошка". Открыл на чистой странице и стал писать. Слова приходили сами, без усилий, как будто они ждали этого момента.

Дождь.
Уверенный осенний дождь.
И сумрак.
Летняя пыль смыта.
И листья деревьев —
Явление природы, как мысль.
Примитивно-короткая.
Желание, себя не скрывающее.

Он отложил ручку и перечитал написанное. Потом задумался и продолжил:

Есть в осени что-то скотское,
Законченно-раздражающее.
Есть в осени суть обнаженная.
С природы сорваны маски цветов.
Устав от игры с законами,
Деревья как призраки мертвецов.

Сашка смотрел на эти строки и чувствовал, как они отражают его внутреннее состояние. Он тоже был как дерево, с которого сорвали все листья, оставив голым и уязвимым. И этот дождь, и эта грязь, и это серое небо — все это было внутри него.

Он взял ручку и написал дальше:

А ты не веришь мазкам страданий?
Поверь, это не ложь.
Злой ветер печальных воспоминаний
Бросает в дрожь.

Есть в осени что-то скотское,
Окончательно-раздражающее,
До боли понятное,
До дрожи осязаемое.

Он отложил ручку и долго смотрел на написанное. Это стихотворение было похоже на него — грустное, резкое, почти жестокое. В нем не было красоты, только правда. Та самая правда, которую он носил в себе последние недели.

Он подошел к окну и снова посмотрел на дождь. Где-то за тучами начинало темнеть, и он понял, что скоро наступит ночь. Он стоял и слушал, как дождь стучит по стеклу, и чувствовал, как внутри него становится тихо.

"А дождь, когда-то молодой, —
Пришедший из осенней прозы,
Вдруг падает на колени
Перед природою седой.
Не вспомнишь весенние грозы?
Когда он шептал ей в ночной тиши,
Когда гремел во всю мощь,
И вспыхивали в небе молнии любви,
И весною сверкала вся ночь.

А сегодня и льет, и льет в исступлении,
Лишь булькают слова и в дне, и в ночи,
Нет солнца — и только осенние тени
Размазаны по грязи.

Сашка перечитал стихотворение от начала до конца. Оно было законченным. В нем не было надежды, не было будущего — только конец. Конец лета, конец любви, конец того, что он чувствовал к Гальке. И внутри него не осталось ничего, кроме принятия.

Он закрыл блокнот и снова подошел к окну. Дождь все шел. Где-то вдалеке горел фонарь, и его свет размазывался по мокрому асфальту, как осенняя тень. Сашка смотрел на это и чувствовал, что он — часть этого пейзажа. Часть этой серой, холодной, дождливой осени.

Он знал, что придет время, когда снова будет солнце. Но сейчас ему было нужно это ощущение законченности, чтобы отпустить все и идти дальше.

Он отошел от окна, лег на диван и закрыл глаза. За окном продолжал идти дождь. Он слушал его, как песню — грустную и честную.

---

На следующий день дождь прекратился. Сашка вышел на улицу и увидел, что небо стало выше, а в лужах отражается солнце. Он вдохнул осенний воздух и почувствовал, как в груди становится легче.

Он зашел в парк, где они когда-то гуляли с Галькой. Деревья стояли голые, но в их голой красоте была своя правда. Сашка посмотрел на небо, на листья, которые кружились в воздухе, и улыбнулся.

"Конец, — подумал он. — Но это не страшно. Это — часть жизни. Как дождь. Как осень. Как расставание".

Он пошел домой, чувствуя, что стихотворение, написанное вчера, было его прощанием. С летом, с любовью, с тем, что ушло.

---

Вечером он открыл блокнот и перечитал стихотворение. Он знал, что больше не будет писать о Гальке. Он отпустил ее. И это — тоже было началом.

Он написал в конце страницы:

"Осень — это не конец. Это переход. Я перехожу в новую жизнь. Без нее. И я готов к этому".

Он закрыл блокнот и убрал его в ящик стола. Завтра был новый день. И он был готов встретить его.


Глава 26 Совещание у заместителя директора по снабжению и сбыту

Пятнадцатое сентября. Понедельник. Утро началось с тревожного звонка.

Сашка сидел за своим столом в отделе снабжения, разбирал утреннюю почту, когда в кабинет ворвался взволнованный Михаил Яковлевич. Начальник отдела выглядел озабоченным — брови сдвинуты, на лице напряжение. Он подошел к столу Сашки и положил перед ним пачку накладных.

— Саша, бросай все, — сказал он коротко. — Через час совещание у замдиректора. Ты поедешь со мной.

Сашка поднял голову, отложил бумаги:

— Что-то случилось?

— Пятый цех останавливается, — Михаил Яковлевич понизил голос, хотя в кабинете никого не было. — Нет латунной ленты. Вообще нет. Ни на складе, ни в цехе. А без ленты — автоматические выключатели не собираются. Если не решим вопрос сегодня — завтра весь завод встанет.

Сашка почувствовал, как внутри что-то сжалось. Пятый цех — это был не просто цех. Это был ключевой участок, от которого зависели поставки на всю страну. Если он встанет, это будет ЧП. И виноват будет отдел снабжения. То есть — он, Сашка, как товаровед по цветным металлам.

— У нас есть план по поставкам, — сказал он, пытаясь взять себя в руки. — Мы должны были получить ленту еще в августе. Что случилось?

— Кольчугино не отгрузило, — ответил Михаил Яковлевич. — Ссылаются на проблемы с сырьем. Но нам от этого не легче. Замдиректора уже звонил директору. Говорят, что тот был в ярости. Так что ты готовь все расчеты. Все, что у нас есть по латунной ленте. По срокам, по остаткам, по возможным заменам.

Сашка кивнул и начал быстро перебирать бумаги. Он знал, что это — его шанс проявить себя. Но и его ответственность. Он взял папку с отчетами, сверил цифры. Вспомнил, что еще вчера закладывал этот вопрос в план на октябрь. Но неожиданно лента не пришла, и теперь все повисло на волоске.

Через час они уже сидели в кабинете Николая Васильевича  — заместителя директора по коммерческим вопросам. Кабинет был большим, светлым, с тяжелыми портьерами и строгой мебелью. За столом сидел сам замдиректора — крупный мужчина с седыми усами, в очках, с резкими жестами и громким голосом.

Совещание уже началось. За столом сидели начальник пятого цеха Алексей Яковлевич Анисимов — красный, злой, сжав кулаки; главный технолог; экономист; представитель отдела технического контроля. Но все смотрели на Сашку и Михаила Яковлевича.

— Вы нам скажите, — начал замдиректора, обращаясь к Михаилу Яковлевичу, — где лента? Мы два месяца ждем. План сентября под угрозой. Вы что, не знали, что она нужна?

— Николай Васильевич, — спокойно ответил Михаил Яковлевич, — мы работаем над этим вопросом. У нас есть человек в Кольчугино — он ведет переговоры. Но завод-поставщик задерживает отгрузку. Мы направили письмо в Министерство.

— Письмо! — рявкнул замдиректора. — Мне нужна лента! Сегодня! Завтра цех встанет. У меня там пятьсот человек. Вы представляете, что будет?

Он перевел взгляд на Сашку:

— А вы, молодой человек, кто будете?

— Товаровед по цветным металлам, — представился Сашка, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Я веду эту номенклатуру.

— Ну и докладывайте, — буркнул замдиректора. — Что у вас там по срокам? Какие есть цифры? И не надо мне рассказывать про задержки и письма. Я хочу знать, когда мы получим ленту.

Сашка глубоко вздохнул. Он помнил все цифры, все расчеты. Он их перепроверял несколько раз за последние дни. Он знал, что сказал бы любой на его месте — что план обеспечен, что поставки идут по графику, что все будет в срок. Но он также знал, что нужно говорить правду.

— Николай Васильевич, — начал он, — мы проанализировали ситуацию. По нашим расчетам, производственная программа сентября с учетом остатков на начало года закрыта. Мы закладывали поставку ленты на конец августа, но завод-поставщик перенес отгрузку на середину сентября. Мы ожидаем, что лента поступит в течение двух недель. Мы также проработали вариант замены на аналогичный материал, но это потребует дополнительной доработки технологии. Мы готовы предоставить все расчеты.

Он разложил перед собой бумаги, показал графики и цифры. Замдиректора  взял листы, начал изучать их.

— А брак? — спросил он вдруг. — Вы учли брак? Андреич, — повернулся он к представителю ОТК, — дайте-ка мне справку по браку за последние три месяца.

Тот протянул папку. Замдиректора пробежал по ней глазами, потом взял счеты и начал считать. В кабинете воцарилась тишина. Сашка чувствовал, как пот выступает на лбу. Он пересмотрел свои расчеты и понял, что не учел брак в полной мере.

Замдиректора отложил счеты и посмотрел на Сашку строго:

— Молодой человек, вы не учли брак. А он у нас за последний месяц вырос на пятнадцать процентов. Так что ваш план — не план. Программа сентября и девять месяцев под угрозой. Вы понимаете, что это значит?

Сашка молчал. Он чувствовал, как земля уходит из-под ног. Он не учел брак. Как он мог не учесть брак? Он же знал, что брак есть. Но в расчетах он его не заложил. Это была ошибка. Грубая ошибка.

— Николай Васильевич, — вмешался Михаил Яковлевич. — Мы это исправим. Мы найдем решение.

— Какое решение? — резко спросил замдиректора. — Вы же сами сказали — две недели. А у меня цех через два дня встанет.

— Мы отправим человека в Кольчугино, — ответил Михаил Яковлевич. — Сегодня же. Пусть выбьет ленту вне очереди. Мы телеграмму из Министерства организуем — у нас есть связи. И мы задействуем все резервы. Мы найдем ленту за два дня.

Замдиректора задумался. Он смотрел на Михаила Яковлевича, потом на Сашку.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Отправляйте. Но чтобы завтра утром ваш человек был в Кольчугино. Если через три дня ленты не будет — я снимаю вас с должности. Всех. И идет ответ перед директором. Вы меня поняли?

— Понял, — ответил Михаил Яковлевич.

— А вы, молодой человек, — повернулся замдиректора к Сашке, — поедете сами. Вы отвечаете за этот сектор. Вот и доказывайте, что вы можете.

Сашка кивнул. Внутри него не было страха. Была только концентрация, почти холодная. Он понимал — это его экзамен. Если он провалится — он потеряет работу, доверие, карьеру. Если справится — он станет тем, кем хочет быть.

— Я поеду, — сказал он твердо. — Сегодня вечером. Завтра утром буду в Кольчугино.

Замдиректора кивнул и махнул рукой, отпуская их.

Они вышли из кабинета. В коридоре Михаил Яковлевич повернулся к Сашке и хлопнул его по плечу:

— Молодец, что не струсил. Но ты не учел брак. Это серьезная ошибка. В следующий раз будь внимательнее. А сейчас — иди оформляй командировку. И телеграмму из Министерства я тебе организую. Давай, действуй.

Сашка кивнул. Он не чувствовал ни злости, ни обиды на замдиректора. Он знал, что тот был прав. Ошибка была его, и он должен ее исправить. К тому же, если ты современный деловой человек, какие могут быть обиды. Руководство поставило задачу. Исполняй!

Он пошел в бухгалтерию, взял командировочные, потом в кассу — деньги. Потом сел на автобус, поехал на вокзал, купил билет. Вечером он уже сидел в поезде, который увозил его в Кольчугино, и смотрел в окно на проплывающие закатные поля.

Мысли его были заняты не Галькой, не стихами, не друзьями. Только работой. Только латунной лентой. Только заводом.

Он знал, что должен сделать все, чтобы завод не встал. И он сделает.

В кармане лежала телеграмма, подписанная Михаилом Яковлевичем: "Прошу оказать содействие в срочной отгрузке латунной ленты для завода №..." Сашка перечитал ее, сложил и убрал обратно.

Поезд стучал колесами, увозя его в неизвестность. Сашка смотрел в темное окно и чувствовал, как внутри него рождается спокойствие. Он знал, что справится. Потому что у него не было выбора. Только результат.



 Глава 27. Очередь в гостинице

Девятое октября. Каменск-Уральский. Утро.

Сашка стоял в коридоре гостиницы и ждал своей очереди. У дверей администратора собралось человек десять — все командировочные, все с папками и портфелями, все озабоченные предстоящим днем. Гостиница была старой, с облупившейся краской на стенах и запахом казенного мыла, но для снабженцев она была домом. Здесь они собирались, обменивались новостями, ждали пропусков и решали свои вопросы.

Сашка уже был здесь не в первый раз. Он знал, как устроена эта жизнь: регистрация, получение ключа, звонки на заводы, поиски транспорта, переговоры, бесконечные бумаги. Он освоился в этом мире быстро — как будто всегда в нем жил. Теперь он был частью этой системы, таким же, как они: в деловом костюме, с папкой под мышкой, с уверенным взглядом.

Перед ним стоял очкарик — тот самый, который накануне просил горничную погладить рубашку. Он был веселым, разговорчивым, и явно хотел подшутить над Сашкой.

— Вы крайний? — спросил Сашка, подходя ближе.

Очкарик обернулся, увидел Сашку и засмеялся:

— Заходи, третьим будешь! — и махнул рукой. — Ты что, только приехал? Сегодня уже десять человек побывало. Смотри список.

Он протянул Сашке листок. Тот взял, пробежал глазами. Фамилии, названия городов, заводов. Воронеж, Москва, Львов, Кстово. Знакомые лица, знакомые имена. Сашка увидел Вовку из Кирова, с которым они пили вино в прошлый раз, и улыбнулся. Мир снабженцев был тесным — здесь все знали всех.

— Тринадцатым записывайся, — сказал очкарик. — Удачи.

Он ушел, оставив Сашку одного в очереди. Сашка взял ручку и записал свою фамилию внизу списка. Потом встал у стены, прислонился плечом к холодной краске и стал ждать.

В коридоре было тихо. Только уборщица мыла полы, да где-то вдалеке слышался голос администратора, который отвечал на звонки. Сашка смотрел на людей, стоящих в очереди, и думал о том, как быстро он привык к этой жизни. К командировкам, к гостиницам, к бесконечным разговорам с поставщиками. Она стала его новой реальностью — и он чувствовал себя в ней своим.

Подошла еще один снабженец — невысокий, плотный, с портфелем в руках. Он встал рядом и кивнул Сашке:

— Привет. Откуда будешь?

— Из Кирова, — ответил Сашка. — А вы?

— Из Кстова, — сказал мужчина. — Это недалеко от Горького. У нас тоже проблемы с поставками. В Москву еду, месяц там буду.

— Ничего себе, — удивился Сашка. — Надолго.

— А что делать? — мужчина пожал плечами. — Работа есть работа.

Они постояли в тишине, потом Сашка спросил:

— А у вас что за завод?

— Химический, — ответил мужчина. — Снабжение. Вечно дефицит. А вы?

— Машиностроительный. Латунь, алюминий, медь. Вечно в командировках.

— Понятно, — кивнул мужчина. — Это наша жизнь. Без командировок — никуда.

В очереди стало тихо. Сашка задумался. Он вспомнил, как в прошлый раз, когда он был здесь, у него было ощущение, что все начинается заново. Что он убегает от проблем, от Гальки, от своей прежней жизни. Теперь он возвращался сюда уже другим — уверенным, опытным, знающим, что делать. Он не бежал — он шел к цели.

Дверь администратора открылась, и вышел очередной командировочный. Сашка шагнул вперед, но в этот момент за спиной он услышал знакомый голос:

— Саша!

Он обернулся. В коридоре стоял Николай Алексеевич — его непосредственный начальник, начальник сектора цветных металлов. Он был в потертом пиджаке, с сумкой через плечо, и выглядел уставшим после дороги. Но улыбался.

— Николай Алексеевич! — удивился Сашка. — Вы здесь?

— А ты думал, я тебя брошу? — тот подошел ближе. — Телеграмма пришла. Михаил Яковлевич сказал, что тебе нужна помощь.

Сашка почувствовал, как внутри поднимается смешанное чувство — благодарность и легкое разочарование. Благодарность — что о нем заботятся. Разочарование — что ему не доверяют. Он уже почти справился с задачей. Ему не нужна была помощь.

— Николай Алексеевич, я уже все делаю, — сказал он осторожно. — Я побывал на заводе, договорился о поставках. Осталось только оформить документы. Я все сделаю сам.

Начальник посмотрел на него пристально. Потом улыбнулся:

— Хорошо, Саша. Я знаю, что ты можешь. Но я здесь, чтобы помочь. Если что-то пойдет не так — я рядом.

Сашка кивнул. Он понимал, что Николай Алексеевич не хочет его обидеть. Он просто выполняет свою работу. Но внутри Сашки росло чувство уверенности. Он знал, что может справиться один. Он уже доказал это.

— Спасибо, — сказал он. — Я пойду оформлять документы. Вы пока отдохните с дороги. Я все сделаю.

Николай Алексеевич улыбнулся и кивнул:

— Ладно, давай. Я верю в тебя.

Сашка развернулся и подошел к двери администратора. Он почувствовал, как в груди разливается тепло — не от благодарности, а от осознания, что он стал самостоятельным. Он больше не был новичком. Он был профессионалом.

Он вошел в кабинет, положил документы на стол администратору:

— Здравствуйте. Мне нужен пропуск на завод.

Администратор взял паспорт, посмотрел его, заполнил бумаги:

— Хорошо, через час будет готово. Ждите.

Сашка вышел из кабинета, посмотрел на Николая Алексеевича, который стоял у стены, и кивнул ему. Потом повернулся и пошел к выходу из гостиницы.

Он вышел на улицу. Осенний воздух был свежим и прохладным. Где-то вдалеке дымили трубы завода. Сашка посмотрел на них и улыбнулся.

Он знал, что ему не нужна помощь. Он знал, что он справится.

Потому что он уже был своим. В этой новой жизни, в этом новом мире.

---

Вечером он сидел в гостинице за столом и оформлял отчеты. Николай Алексеевич сидел напротив, просматривал его документы.

— Хорошая работа, Саша, — сказал он наконец. — Ты быстро втянулся. Уже через год можешь стать начальником сектора.

— Мне еще многому учиться, — ответил Сашка. — Но я стараюсь.

— Старайся, — кивнул начальник. — У тебя есть задатки. Главное — не останавливайся.

Сашка улыбнулся и продолжил писать. Он знал, что этот путь — только начало.

Глава 28. Помощь не нужна

Десятое октября. Каменск-Уральский. Вечер.

Сашка сидел в гостиничном номере за столом и перебирал бумаги. За окном уже стемнело, и только тусклый свет уличного фонаря пробивался сквозь занавески. На столе лежали отчеты, накладные, телеграммы — все, что он успел сделать за эти два дня. Латунная лента была найдена. Поставка согласована. Завод не встанет.

Он чувствовал усталость, но внутри было спокойствие. Он справился. Он сделал все, что от него требовалось, и даже больше. В кармане лежало командировочное удостоверение с печатью, и он знал, что завтра утром отправит его в Киров. А пока — можно было выдохнуть.

Дверь номера открылась, и вошел Николай Алексеевич. Он был немного возбужденным, с бутылкой вина в руке.

— Саша, — сказал он, подходя к столу. — Я знаю, что ты уже почти закончил, но мы должны отметить. Ты сегодня сделал большое дело.

— Спасибо, Николай Алексеевич, — ответил Сашка, откладывая бумаги. — Но я не думал, что это так сложно.

— Сложно? — засмеялся начальник. — Ты только что спас завод от простоя. Это не просто сложно. Это героически. Если бы не ты, мы бы сидели на оперативке и объяснялись с заместителем директора. А так — все под контролем.

Он поставил бутылку на стол, достал два стакана и налил вино. Красное, густое, с легким терпким запахом. Сашка взял стакан, принюхался и сделал глоток.

— Хорошее, — сказал он.

— Лучшее, что нашел, — ответил Николай Алексеевич. — За тебя, Саша. За твой успех.

Они выпили. Сашка почувствовал, как тепло разливается по телу, убирая усталость.

Они сидели молча, слушая, как за окном шумят редкие машины. Николай Алексеевич рассматривал отчеты, которые Сашка приготовил, и кивал одобрительно.

— Молодец, Саша, — повторил он еще раз. — Ты быстро втягиваешься. В армии научили?

— В армии — да, — ответил Сашка. — Но это не только армия. Это характер. Я не люблю, когда дело проваливается.

— Это правильно, — кивнул начальник. — Так и надо. Главное — не останавливаться. Учиться надо. Ты должен получать образование. Без него — никуда. Сейчас ты товаровед. А через год — начальник сектора. А через пять — замдиректора. У тебя есть данные.

Сашка улыбнулся. Слова Николая Алексеевича приятно согревали душу, но внутри он чувствовал что-то другое. Он уже не нуждался в поддержке. Он был самостоятельным.

— Николай Алексеевич, — сказал он. — Я хочу вас спросить: а вы зачем приехали? Вы же знали, что я все сделаю сам.

Начальник усмехнулся, взял бутылку и разлил еще по стаканам:

— Знаешь, Саша, у нас в отделе есть такое правило: не бросать своих. Даже если ты все делаешь правильно, я должен быть рядом. На случай, если что-то пойдет не так. Или если нужна будет подпись. Это — работа. Я не сомневался в тебе. Просто так надо.

Сашка слушал и понимал, что начальник прав. В их мире каждый должен был быть готов прийти на помощь. Но при этом каждый должен был уметь работать самостоятельно. И Сашка уже научился.

— Спасибо, — сказал он. — Я ценю это.

Они допили вино. Николай Алексеевич стал немного пьяным, разговорчивым. Он рассказывал о своей молодости, о том, как начинал на заводе, как учился, как воевал. Сашка слушал и думал о том, что этот человек прошел долгий путь. И он тоже должен пройти свой.

Утром они проснулись с тяжелыми головами. Сашка умылся холодной водой, оделся и собрал вещи. Николай Алексеевич сидел на кровати и растирал лицо руками.

— Саша, — сказал он, — ты не хочешь поехать со мной на вокзал? У меня поезд через два часа.

— Конечно, — ответил Сашка. — Я провожу вас.

Они вышли из гостиницы. Утро было хмурым, небо затянуто облаками, но воздух был свежим и бодрящим. Сашка помог Николаю Алексеевичу донести сумку до вокзала, купил ему билет и проводил до перрона.

— Ну, Саша, — сказал начальник, поворачиваясь перед посадкой. — Ты молодец. Ты справился. Я горжусь тобой.

— Спасибо, Николай Алексеевич, — ответил Сашка. — До встречи.

Поезд тронулся. Сашка стоял на перроне и смотрел, как вагоны уходят вдаль. Он чувствовал, как внутри него нарастает странное чувство — освобождение. Он понял, что помощь начальника была не нужна. Он все сделал сам. И это был его успех. Его победа.

Он вернулся в гостиницу, собрал свои вещи и пошел на завод. Еще два часа — и он закончит все формальности. А потом — домой. В Киров.

Когда он сидел в поезде и смотрел на проплывающие пейзажи, он думал о том, как изменился за последние месяцы. Он больше не был тем парнем, который боялся признаваться в любви и писал стихи на блокнотных листах. Он стал другим — деловым, уверенным, самостоятельным. Он стал настоящим снабженцем.

И в этом была своя ирония. Он бежал от любви, от Гальки, от боли — и нашел себя в работе. В командировках, в бумагах, в решении проблем. Он стал тем, кем хотел быть. Но внутри него все еще жила та пустота, которую работа не могла заполнить.

Он закрыл глаза и уснул под стук колес. Ему снилось, что он снова пьет вино с Николаем Алексеевичем, и они говорят о жизни. О том, что главное — не бояться. И что помощь нужна только тем, кто не готов быть самостоятельным.


 Глава 29. Итоги

Ноябрь был сырым и холодным. Снег еще не выпал, но земля уже промерзла, и по утрам лужи покрывались тонкой коркой льда. Небо висело низко, серое, тяжелое, и только редкие просветы давали надежду на солнце.

Сашка сидел в своей комнате за столом. Перед ним лежал блокнот "Антошка". Он взял его в руки, провел пальцами по обложке, которая уже потрепалась от времени, и открыл первую страницу.

"15 августа. Вовка дал нам комсомольское поручение..."

Он читал и улыбался. Строчки, написанные его рукой год назад, казались теперь чужими. Тот Сашка, который писал их, был наивным, робким, немного смешным. Он боялся сказать девушке о любви, боялся решений, боялся ответственности. Он жил в мире сомнений и невысказанных слов.

Сашка перелистнул несколько страниц.

"Снова день всем чужой. Равнодушно смотрю в глаза..."

Он помнил тот вечер, когда писал это. Он сидел за этим же столом и думал о Гальке. Ему казалось, что его жизнь рушится, что он никогда не сможет быть счастливым. Тогда он не знал, что будет через год. Что он будет сидеть здесь, перечитывать свои записи и видеть, как он изменился.

Он перелистнул еще дальше.

"9 февраля. Я был с Галькой в ресторане. Она сказала, что я сухарь..."

Сашка усмехнулся. Сухарь. Какое смешное слово. Он тогда воспринял его как приговор, как диагноз. Он боялся быть сухим, черствым, неспособным на чувства. А теперь он понимал, что это было просто слово. Обычное слово, которое не имело значения.

Он дошел до записей о командировках, о работе, о том, как он решал проблемы, договаривался о поставках, спорил с начальниками. Он видел, как менялся его язык, как менялись его мысли. Как он становился увереннее, жестче, взрослее.

"Каменск-Уральский. Гостиница. Соседи..."

Сашка перечитал страницу и улыбнулся. Он вспомнил Вовку из Кирова, Славку из Сумы, Генку из Сургута. Как они пили вино и рассказывали анекдоты. Как он чувствовал себя своим в этом мире. Тогда он понял, что может быть разным. Не только "сухарем", но и человеком, который умеет решать проблемы, договариваться, идти к цели.

Он закрыл блокнот и откинулся на спинку стула. Мысли его текли медленно, как река, которая несет свои воды к морю.

"Кто я теперь?" — спросил он себя.

Этот вопрос не имел простого ответа. Он больше не был тем парнем, который писал стихи о любви и боялся признаться в чувствах. Он стал другим. Он стал человеком, который умел решать проблемы. Который мог договориться о поставках, успокоить начальника, найти выход из любой ситуации. Он стал профессионалом. Но вместе с этим он потерял что-то важное. Что-то, что делало его живым.

Он встал, подошел к окну и посмотрел на улицу. За стеклом было серо и пусто. Прохожие торопились по своим делам, спешили домой, в тепло. Сашка смотрел на них и думал о том, что каждый из них тоже ищет что-то. Кто-то — тепло, кто-то — любовь, кто-то — себя.

Он вернулся к столу и снова открыл блокнот. Пролистал до последних страниц. Там были записи о расставании с Галькой, о его сне со звездой, об осеннем дожде.

"Осень. Сегодня я видел Гальку в последний раз..."

Сашка перечитал эту запись и почувствовал, как внутри поднимается легкая грусть. Он отпустил ее. Он сделал это, но внутри все еще осталась пустота. Он не знал, заполнится ли она когда-нибудь. Может, нет.

Он взял ручку и открыл пустую страницу. Написал:

"Ноябрь. Я перечитал свой блокнот. Я увидел, как я изменился за год. От парня, который боялся любви, до человека, который научился решать проблемы. Я стал тем, кем хотел быть. Но я потерял что-то важное. Свою искренность. Свою способность чувствовать. Я стал профессионалом. Но стал ли я человеком?"

Он остановился и посмотрел на написанное. Слова были честными, но в них не было ответа. Он продолжал:

"Я думаю, что жизнь — это осколки. Осколки счастья, боли, любви, работы. И мы должны научиться собирать их в единое целое. Я собирал свои осколки всю жизнь. Но я не знаю, что у меня получилось. Кто я теперь? Тот, кто умеет решать проблемы? Или тот, кто потерял себя? Может, я просто стал взрослым. А взрослость — это когда ты перестаешь ждать чуда и начинаешь сам делать чудеса".

Он отложил ручку и перечитал это несколько раз. Потом закрыл блокнот и убрал его в ящик стола.

На улице уже стемнело. За окном светились огни — в домах, на улицах, вдалеке на заводе. Сашка стоял у окна, смотрел на этот свет и чувствовал, что его жизнь — это длинная дорога. И он идет по ней, не зная, что ждет впереди.

Он не знал, кто он теперь. Но он знал, что он — это он. И что он будет идти дальше. Не оглядываясь. Не сомневаясь. Просто идя.

"Завтра новый день, — подумал он. — И я встречу его".

Он погасил свет и лег спать.

---

На следующее утро Сашка проснулся с ощущением, что что-то изменилось. Он встал, подошел к окну и увидел, что идет снег — первый, робкий, еще не уверенный в себе. Он кружился в воздухе и ложился на землю, и городок становился белым.

Сашка улыбнулся. Он чувствовал, что начинается что-то новое. И он готов.


 Глава 30. Эпилог. Тоска и дым

Декабрь. Городок утонул в снегу. Он лежал толстым слоем на крышах, на деревьях, на проводах, превращая город в белую тишину. Мороз был крепким, градусов под двадцать, и воздух звенел от холода, а дым из заводских труб поднимался прямо в небо, белый на белом.

Сашка стоял у дверей СКТБ, в старой мастерской, где когда-то паял вместе с ребятами. Он не был здесь почти полгода. С тех пор, как перешел в отдел снабжения, он редко заглядывал в эти стены. Но сегодня, возвращаясь из очередной командировки, он решил зайти. Просто так. Увидеть ребят, вспомнить, как все начиналось.

Он толкнул дверь и вошел.

В комнате было душно и дымно, как всегда. Четыре паяльника работали одновременно, и воздух был густым от канифоли и олова. За столами сидели Славка, Женька, еще двое парней из соседнего цеха. И Вовка — тот самый, у двери, с вечным чувством долга и правильным выражением лица.

— Сашка! — заорал Славка, заметив его первым. — Ты! Сколько лет, сколько зим!

Он вскочил из-за стола, подбежал, хлопнул Сашку по плечу:

— Ты чего пропал? Командировки? А мы тут без тебя тоскуем.

— Тоска, — усмехнулся Сашка, вспоминая свои стихи. — Тоска у вас тут, я помню.

— А что делать? — развел руками Славка. — Работаем. Пятилетка, план, соцсоревнование. Все как у людей.

Он махнул рукой в сторону Вовки, который сидел за своим столом и что-то писал в журнале.

— Вовка тут у нас главный идеолог. Вечно рассказывает о плане, о соцобязательствах. Мы уже засыпаем на ходу.

Сашка подошел к столу Вовки. Тот поднял голову, увидел Сашку и натянуто улыбнулся:

— Александр! С возвращением. Как командировка?

— Нормально, — ответил Сашка. — Работаем. Договорились о поставках. Закрыли квартал.

— Молодец, — кивнул Вовка. — Хорошо, что ты нашел себя. Я всегда знал, что из тебя выйдет толк.

Он снова уткнулся в свои бумаги. Сашка смотрел на него и думал о том, как они были разными. Вовка всегда был правильным, всегда на своем месте. Он верил в систему, в планы, в отчеты. Сашка тоже верил в работу. Но он не мог быть таким, как Вовка. Он не мог жить только планами.

Он отошел от стола Вовки и подошел к Славке. Тот уже вернулся к паяльнику и что-то мастерил.

— Ты как вообще? — спросил Славка, не отрываясь от работы. — В порядке?

— В порядке, — ответил Сашка. — Живу, работаю, в командировки езжу. И даже блокнот свой завел.

— Блокнот? — удивился Славка. — Ты что, стихи пишешь?

— Пишу, — усмехнулся Сашка. — Иногда. Но теперь больше про работу. О том, как мы латунь добываем и алюминий считаем.

— Ну ты даешь, — засмеялся Славка. — Писатель из снабженцев. Это что-то новое.

Он отложил паяльник и посмотрел на Сашку:

— Слушай, а ты помнишь свои стихи? Те, что ты нам читал в прошлом году? Про тоску?

— Помню, — ответил Сашка. — "А у нас на работе тоска..."

— Точно! — Славка засмеялся. — "А за окном на снегу лишь столбы..." Ты тогда все грустил, все думал о Гальке. А теперь?

Сашка задумался. Он вспомнил свое стихотворение, свои стихи, свои сомнения. Они казались такими далекими, как будто написаны другим человеком. Теперь он был другим. Он стал жестче, увереннее, самостоятельнее. Но внутри него все еще жила та тоска. Не по Гальке. По тому времени, когда все было проще. Когда он мог быть наивным и верить в чудеса.

— Теперь? — переспросил он. — Теперь я знаю, что тоска — это часть жизни. И ее нельзя избежать. Можно только принять.

— Философ, — усмехнулся Славка. — Ты у нас теперь не только снабженец, но и философ.

— А как без философии? — улыбнулся Сашка. — Жизнь — она сложная.

Он посмотрел на ребят, на их паяльники, на дым, на Вовку, который писал что-то в журнале. Он чувствовал, что это — его прошлое. Что он уже не вернется сюда навсегда. Но он был благодарен этому месту за то, что оно научило его быть собой.

— Ну, мне пора, — сказал он, поднимаясь. — Поезд через час.

— Уезжаешь? — удивился Славка. — Опять в командировку?

— Да, — кивнул Сашка. — В Каменск-Уральский. Дела.

— Ну, давай, — Славка пожал ему руку. — Возвращайся. И не забывай нас, старых друзей.

— Не забуду, — пообещал Сашка.

Он повернулся и пошел к выходу. У двери он оглянулся и увидел, как дым от паяльников поднимается к потолку, как Славка машет ему рукой, как Вовка поднимает голову и смотрит на него. И в этот момент он вспомнил свои стихи:

А у нас на работе тоска, тоска,
И паяльники мрачно дымят, дымят...

Он улыбнулся и вышел на улицу.

---

На улице шел снег. Белый, холодный, бесконечный. Сашка поднял воротник пальто и пошел к остановке. Снег падал на лицо, на плечи, на руки, и он чувствовал, как холод проникает внутрь, но не пугает его. Он шел по заснеженной улице, мимо знакомых домов, мимо заводских корпусов, и думал о том, что этот год изменил его навсегда.

Он больше не был тем парнем, который боялся сказать девушке о любви. Он больше не был тем, кто писал наивные стихи и верил в чудеса. Он стал взрослым. Он стал человеком, который умел решать проблемы, договариваться, идти к цели. Он стал профессионалом. Но вместе с этим он сохранил что-то важное — способность чувствовать, сомневаться, искать.

Он остановился у автобусной остановки и посмотрел на небо. Там, за тучами, где-то далеко, светились звезды. Он вспомнил свой сон, свое стихотворение, свою потерянную звезду. Он не знал, найдет ли ее когда-нибудь. Но он знал, что будет искать. Потому что поиск — это и есть жизнь.

Автобус подошел через пять минут. Сашка сел у окна и посмотрел на город, который уезжал вдаль, растворяясь в белой пелене снега. Он думал о новой командировке, о поезде, о людях, которых он встретит. О том, что будет дальше.

Он не знал, что его ждет впереди. Он знал только одно — он готов. Он готов жить, работать, любить, сомневаться, искать. И он сделает это по-своему. По-настоящему.

Он закрыл глаза и уснул под стук колес. Ему снился снег, и звезды, и новая дорога, которая вела в неизвестность. И он был счастлив. Потому что он был деловым. Потому что он был свободным.

Конец.