Как вот Мадонне всё вот это вот всё объяснить?

     Много всего написавшая за свою жизнь Екатерина Великая всё же не осмелилась доверить бумаге свои впечатления от краткого разговора с Емельяном Пугачевым и если бы не легкомыслие её последнего любовника Платона Зубова, по пьянке не умевшего сдерживать язык, то сия презанимательная история осталась бы неизвестной современникам, но есть ещё люди, которым дорого просвещение в России, потому коала достиг и превозмог. Короче, дело было так.
    - Хочет тебе лично покаяться, - буркнул недовольный Зубов, нарезаясь пенной романеей, чего, и он это прекрасно знал, так не терпела его сановная любовница, - но я бы не советовал. Со зверями никаких бесед быть не может.
    Екатерина внимательно посмотрела на него сквозь лорнет, сложенный щелчком, хотя ей больше всего хотелось ударить им с размаху по этой красивой голове.
    - Лишь Светлейший мог вмешиваться в государственные дела, - произнесла она, убирая сложенный лорнет в ридикюль, - остальным Бог ума не дал.
    - Многовато было их у тебя, матушка, - дерзил Зубов, понимая свою исключительность в глазах этой престарелой правительницы.
    Ничего не ответив, Екатерина вместе с камер - фрейлиной Перекусихиной отправилась в равелин, где в сырых подвалах содержалась верхушка казацкого бунта, дожидаясь казни. Дверь жутко заскрипела. За дверью лежал на нарах истерзанный бородач с бешеными глазами. Войдя в камеру, Екатерина села на нары, подобрав пышный подол платья. Казак смотрел на неё, усмехаясь.
   - О чём говорить хотел ? - спросила императрица. - Помилования, надеюсь, выпрашивать не будешь, сам понимаешь, что по делам твоим лишь смертная казнь тебе будет.
   Пугачев рассмеялся.
   - Всё - то вы про казни и пытки, ничего другого в вашем Петербурге вам в голову и не приходит. А ты в душу мне загляни.
   Екатерина развеселилась. Щёлкнув замочком ридикюля, достала лорнет и приставила к свои голубым глазам.
   - И что у тебя там ? - поинтересовалась она, снова убирая лорнет в ридикюль.
   - Мысль, - глухо произнёс казак. - Что и через разбой правды достичь можно.
   - Это какой же ? - раздражённо спросила Екатерина, вставая. Больше всего её злила явная неустрашимость уже приговорённого, его глаза не боялись, а кривая ухмылка бесила наособицу.
   - Одна она у нас, - ответил Пугачев, поворачиваясь к императрице задом и утыкаясь бородой в сырую стену каземата. - Народная. Тебе не понять.
   Вернувшись в Эрмитаж, Екатерина приставала к пьяному Зубову, пытаясь разобраться в этом странном русском народе. Любовник мычал хмельным делом, а затем выдал :
  - Да просто всё ! Русские считают народом лишь чернь, причём, что самое смешное, стоит кому из черни немного приподняться и разбогатеть, так такой нувориш сразу перестаёт быть народом.
  Оглушённая народной правдой Екатерина села за стол и своей рукой переписала Монтескьё, благоразумно считая, что русский народ никто и никогда не поймёт.