Завещание 46

Проникнуть к Сайрусу не удалось - бдительная миссис Мэртон не пустила их дальше порога под предлогом того, что раненому нужен покой, а рассказ о самоубийстве служанки этому покою вряд ли поспособствует. Поэтому всё, что они могли – это пожелать Данхиллу скорейшего выздоровления и , пятясь и подталкивая друг друга, тихо уйти.
Дэн, разочарованный, отправился искать Карла Рауха, чтобы, пока за ним не приехал отец, хотя бы с Солнышком обсудить последние события. Сёстры Уотсон же внезапно вспомнили о всеми забытом в суматохе и, может быть, даже голодном мышонке Капрале и вознамерились его навестить, пробравшись в пустующую пока что комнату Холмса, где несчастный должен был сидеть в специальной клетке, чтобы убедиться, что с ним всё в порядке, а заодно и покормить. Для этой цели в кармане Мэри лежала похищенная с кухни морковка.
Однако, проходя мимо двери библиотеки, они вдруг заметили некую согбенную фигуру, припавшую к замочной скважине огромным оттопыренным ухом. На цыпочках сёстры приблизились с двух сторон, и Сони грозным шёпотом вопросила:
- А что это вы здесь делаете, братец Дан?
Андерес вздрогнул от неожиданности и обернулся, но, увидев сестёр, не только ничуть не смутился, но даже словно бы и обрадовался. Так же тихо он ответил:
- Я подслушиваю под дверью. А что, вы сами этого не видите? Очень интересный разговор, не хотелось бы пропустить.
- Подслушивать нехорошо, - задумчиво заметила Мэри.
- Нехорошо воспользоваться полученной информацией в корыстных целях, - возразил Дан. - Просто получать информацию не хорошо и не плохо - это нейтральное действие. А если использовать эту информацию во благо, то и подслушивание становится благим делом. Не мешайте.
- В прошлом году мисс Долли, - на имени покойной гувернантки Сони чуть запнулась, - научила меня слову "демагогия". Я спросила, что это, а она ответила "Искусство прятаться в словах, как в траве". Образно, да? Прямо, как мой братец Дан сейчас.
- Ладно, - терпеливо согласился Дан. – Пусть нехорошо. Ну, а если речь идёт обо мне, а со мной и делиться не собираются, это хорошо? – он говорил едва слышно, да ещё и рот прикрывал рукой, и Сони на какой-то миг позавидовала его ушам – хороший инструмент для улавливания и перенаправления колебаний. У неё были куда скромнее. Мгновение она обдумывала его слова, затем утвердительно кивнула головой:
- Да. Тогда ты, наверное, имеешь право...
- Вот именно! И не мешайте мне.
Сони кивнула ещё раз, а потом взяла - и свою голову тоже склонила к замочной скважине - теперь они с Андересом чуть лбами не упирались. Тогда Мэри, для которой у скважины места не осталось, легла на пол, чтобы слышать, о чём говорят,  из-под двери.
- Да, кое-что скрываю, - сказал Холмс. Ножки его кресло скребнули по полу, он встал и, повернувшись лицом к камину, а к Уотсону спиной, продолжил:
- Я скрываю то, о чём слышал ещё в Швейцарии, незадолго до всех тех событий. Каюсь, я обратил на это внимания не больше, чем на любую другую сплетню, которые неизбежны в столь разношёрстом обществе, вынужденном довольствоваться друг другом в относительно замкнутом пространстве. В общем, среди персонала поговаривали, будто у графини Красовской был оставлен в России в приюте незаконный ребёнок от какого-то смазливого бродяги - цыгана или калмыка. Я услышал сплетню об этом совершенно случайно, провожая миссис Уотсон вечером в её палату, и, конечно, вам не сказал ни о том, что провожал её. ни о том, что при этом услышал. А потом в карантинном клубе - помните где мы собирались по вечерам – я в продолжение стал свидетелем одного разговора. Вы как раз были увлечены беседой с Тиверием Старом, который был ещё жив тогда, и, конечно, ничего не услышали, а я тогда не нашёл это важным, чтобы  делиться с вами.
Так вот с графиней говорил Аль-Кабано. О её благотворительности по отношению к какому- то приютскому цыганёнку. И говорил голосом и тоном настолько многозначительным, что это должно было бы ей действовать на нервы. Мне такой тон знаком – я его и от достопочтенного Милвертона некогда слышал, и от пресловутого Гудвина, и от, уж простите мне, доктора Мэртона, несравнимо более достойного. Тон, свойственный людям, которые хотят дать собеседнику понять, что владеют значимой для него информацией и намереваются ею распорядиться своей волей, не спрашивая позволения. У меня повышенная чувствительность к такому тону, и он меня насторожил, хотя вмешиваться я ни коим образом не собирался – своих забот хватало. Может быть, говоря именно таким тоном, Аль-Кабано рассчитывал запугать графиню оглаской и как-нибудь шантажировать её - такова ведь была его основная профессия, как позже выяснилось. Но не очень-то старуха перепугалась.
«Какая чепуха! - сказала она.- Просто глупые сплетни. Если я и занималась благотворительностью среди бродячих оборванцев, так только из христианского милосердия. Ни в одном из представителей их грязного выводка у меня нет и не могло быть личного интереса. Любить детей, помогать убогим - не преступление. В нашей среде меценатство распространено Людка и сейчас по моему приказу нянчит чужого ребёнка-сироту.
- А под этим ребёнком-сиротой она, видимо, имела в виду Дана? спросил доктор.
- Видимо, да. Но я тогда о Дане ничего ещё не знал и в глаза его не видел, поэтому не насторожился. А вот кого имел в виду Аль- Кабано?
Снова ножки кресла царапнули по полу - теперь встал и доктор.
- Цыган или калмык… - повторил он, повесив на конец слова длинную многозначительную паузу. – Холмс, кто такие калмыки?
- Одна из народностей России. Степные кочевники, расселившиеся в приволжских степях, насколько мне известно. Азиаты, но я не думаю, что когда сплетницы обсуждали роман Красовской, речь шла о расе и внешности её любовника – скорее, просто об образе жизни. Тогда всё сходится…
- Что сходится? – спросил Уотсон, но как-то так, словно уже в вопросе подразумевался ответ. Повисла пауза.
- Дан ведь не знает, кто его мать? - спросил вдруг Холмс - его голос звучал сипло.
- Нет. Да и не надо. Будь она жива, будь живы другие родственники, это бы имело значение. Но и та женщина умерла, и Мэри тоже больше нет - что изменит его знание? Оно ни одну из них не воскресит. Пусть у него остаётся отец – и довольно.
- Довольно? Это вы так решили, что довольно?
- Это судьба решила за меня, Холмс.
- И он не задавал вопросов?
- Мне? - искренне удивился доктор. - Да у него пока и случая не было. Мы едва словом перемолвились. А тем людям… Даже если и так, я не думаю, что они сказали ему правду.
- А вы собираетесь её сказать?
- Нет.
- Правду о том, что постороннюю женщину обманом и шантажом заставили родить, оплодотворив спермой, полученной у вас тоже обманом - в бессознательном состоянии? Что всё это только для того, чтобы получить возможность шантажировать меня через вас и управлять мною через вас? Что вы ни в чём не виноваты перед ним, как и перед Мэри, что не было ни измены, ни блуда, ни малейшей вины, и если не могли быть ему хорошим отцом, то не потому, что не хотели?
- Зачем вы это сейчас говорите? – досадливо проговорил Уотсон, но вдруг тон его резко переменился, сделавшись чуть ли ни испуганным, и он спросил иначе:
- Кому… вы это сейчас говорите?
Подслушивающим за дверью этого не было видно, но при последних словах доктор Уотсон сделал в сторону двери нерешительное движение. Холмс твёрдой рукой удержал его. И снова повисла пауза.
Дан отодвинул от замочной скважины ухо и поместил туда глаз: теперь доктор и Холмс стояли рядом, плечом к плечу. Ну, или, вернее, щекой к плечу - Холмс был выше своего друга дюймов на пять. Между ними, как материальное нечто, чувствовалась невидимая глазу темная и прочная связь. В ней не было радости - только глубокое взаимопроникновение, словно их мысли сами переговаривались между собой без помощи говорильных аппаратов. Пока они хранили своё тяжёлое молчание.
- И давно вы с этим... живёте? - нарушил молчание Уотсон, и было понятно, что речь уже идёт не о Дане.
- Нет. Не то успел бы свыкнуться, - резко ответил Холмс и обхватил себя за локти, словно внезапно озяб.
- С тем, что Гудвин - сын Красовской от Орбелли?
- А вы – кому? – непонятно спросил Холмс. Но тут же продолжил:
- Сейчас, когда это прозвучало вслух, - помедлив, звучит, действительно, нелепо. Но, увы, это может оказаться правдой. И с весьма высокой вероятностью.
- Ещё я, кажется, сказал "что изменит это знание", - напомнил Уотсон. – Почти по такому же поводу.
- Нет, вы это сказали по другому поводу.
- А разве в данном случае это не справедливо? Красовская тоже, насколько я знаю, давно умерла. Орбелли умер. Что изменит это знание?
- Но Гудвин жив...
- По недоразумению, - с непривычной для него резкостью, даже с ожесточением сказал доктор.
И снова они замолчали надолго. Наконец, послышались шаги, звук ножек кресел, пружин, звяканье, жидкость зажурчала по стеклу.
- Я одного не понимаю: как ему удалось бежать с сибирской каторги, да ещё прихватив с собой двух других каторжан. Это не такое простое дело. Я слышал и читал, что каторжные тюрьмы находятся там в таких местах, где на многие мили ни души, только мороз и волки.
- Мороз зимой, сказал Холмс.
- Вовсе нет. У них там и летом холодно. Настолько, что слой земли на несколько пальцев промёрз и не успевает отогреться никогда. Они называют это вечной мерзлотой.
- Копать ямы в таких местах должно быть затруднительно. Вряд ли каторжники работают там. В таких местах не может быть даже кустарного производства, а каторжный труд всё-таки должен хоть какую-то пользу приносить – ну, хотя бы, чтобы оправдать баланду и спецовку. Нет, Уотсон, не всё так мрачно. Насколько мне известно, сначала он содержался в Тобольской губернии. Это совсем не крайний север. А потом был этапирован в Сургут, откуда и сбежал. И вы забываете о его необычных способностях. Призвав свои таланты, он мог и с сокамерниками, и с охранниками и справиться, и расправиться. Я уж не знаю, что там точно было  - в телеграмме многого не скажешь, но тюремной администрации он запомнился.
- А почему же он вообще оказался там, а не в британской пенитенциарной системе? Ведь его арестовали в Лондоне.
- Это было связано с международными договоренностями. Гудвин при всём его космополитизме – гражданин России, а при обострившихся на настоящий момент международных отношениях кое-какие договорённости вынуждены соблюдать скрупулёзно. Вот только не знаю, выиграл Гудвин на этой экстрадиции или проиграл. Пожалуй, что выиграл, коль скоро он на свободе и привычно усеивает свой путь трупами. Слышите, вы?! – внезапно повысил он голос. – Вдолбите себя уже в ваши глупые жаждущие приключений маленькие мозги: этот человек не остановится ни перед чем. Он и всегда-то был слегка одержимым, а каторга сделала его и вовсе сумасшедшим!
- О,Господи!  -воскликнул доктор. – Так они здесь? По дверью?
- Да, любезный мой друг. Все трое ваших отпрысков, как на подбор. Ну! Вы войдёте уже или будете собирать на себя всю грязь с пола и простужать сквозняком лопоухие уши?