Пробуждение

Свет режет глаза, стараясь продлить мгновение сна, Ян накрыл лицо  сгибом локтя. Плотные занавески в спальню давно были куплены, но лежали в недрах шкафа забытые, никем не подвешенные на законное место и несправедливо лишенные возможности выполнять свою функцию.

Сон уже не вернуть, но Ян продолжал лежать. Недвижимый он чувствовал поток холодного воздуха на коже, свет, дотягивающийся до раздраженных глаз, он слышал свои мысли и глухую головную боль, что они ворошили.

Ян знал, даже не глядя на часы, что поднимись с кровати он прямо сейчас, то наверняка бы успел принять душ, со всеми прилежащим утренними процедурами, сообразить что-нибудь сносное на завтрак, сварить, наконец, кофе, и, Боже мой, даже сделать простенькую зарядку, размяв до боли окаменевшие мышцы. Но он продолжал лежать. Сладостного забытья сна больше не было, как и единственной причины оставаться в постели. Кому он делал этим хуже? Самому себе. Разрываемый изнутри ворохом своих же многих и многих стремлений, он не мог найти в себе сил, даже просто открыть глаза.

Наконец, встав, он, конечно, понял, что теперь у него есть максимум минут десять, а после лишь время на дорогу. На работе он будет вовремя любой ценой. Нельзя остановиться, только не сейчас, когда он так близок к своей цели.
Переодевшись в одежду посвежее, Ян принялся ожесточенно чистить зубы. На мгновение, задержав глаза на собственном отражении в зеркале, он вспомнил про короткое письмо матери. Она каждое утро отправляла ему сообщение одного и того же содержания, он же неизменно отвечал ей одними и теми же словами.

«Доброе утро, сынок. Как у тебя дела?»
«Доброе, мам. Все отлично»

И ничего больше. Вопрос, неизменно появляющийся в утренние часы, получал этот ответ, не меняющийся ни на букву в зависимости от реальных обстоятельств и действительного положения вещей.

- Конечно, она не верит моим словам. Она знает. Не может никак знать, а все-таки все знает. Я даже не сказал ей, что год как сменил жилье, что хожу на другую теперь работу. Я начинаю забывать ее лицо…А она… Нет, она не за тем мне пишет, что бы узнать, что все и вправду хорошо. Она пишет, конечно, что бы знать, что я жив. Получая этот мой ответ, она ясно понимает, что уж, конечно, дела мои далеки от «отлично», но пока я пишу ей по утрам этот текст, у нее есть возможность узнать, что я со всем справляюсь. Все ещё верю, что справляюсь. И она верит, всегда верит мне и в меня.

Покончив с умывальником и освободившись от этих размышлений, Ян направился на кухню, прикинув, что времени вполне хватает на стакан молока, что заткнул бы ненадолго желудок. Окончательно расшевелившись и сделав первый глоток, он, наконец, понял причину этой сдавливающей голову боли. Он попробовал впервые за это утро сказать что-то и с раздражением услышал хрипящий звук собственного голоса. Горло разрывало. Он простыл и даже не заметил. Стакан был мгновенно отставлен и Ян выудил из верхнего шкафа то, что когда-то было аптечкой. Времени было все меньше. Он высыпал содержимое небольшой сумки на стол, освободив место, движением руки сдвигая в кучу бесчисленные яркие упаковки и коробочки доставок.

Ян откопал леденцы с бензидамином, машинально взлянув на срок годности. Конечно у таких вещей он чуть ли нескончаемый, но это, в сущности, было не важно, лишь механическое движение. Не разглядев ни единой цифры, он принял лекарство. Мысли остаться дома, чтобы привести себя и квартиру в порядок, даже не возникало. Это лишь временные трудности, это просто ничтожная в сравнении с его планами плата.
Прокручивая в голове упорядоченный с трудом ворох дел, он с силой надавил на виски.

Минута до выхода.

«Возьми себя в руки, иди»,- проговорив это вслух омерзительно больным голосом, Ян отнял руки от тяжелой головы и направился к выходу. Едва начатый стакан остался на столе. Входная дверь с эхом хлопнула. Зазвенели проворачивающиеся в замке ключи. Торопливые, но уверенные шаги оставили позади заброшенную квартиру.
Ещё один день.