Часть Первая И всё начинается заново. Глава 4

Под пристальным взором

 Катерина встретила его на крыльце — в поношенных тапках, надетых на босу ногу, в его рубашке, с чашкой чая в руках. Волосы её были растрёпаны, глаза полуприкрыты, и она выглядела так, будто только что проснулась.
 — Долго же ты, — протянула она и отпила из чашки. — Я уже начала думать, что сбежал.
 — Сбежал, — усмехнулся Ян и небрежно чмокнул её в щёку. — В магазин. За водкой. С соседским стариком в потрёпанном бушлате, который он таскает на себе, видать, последние лет сорок.
 Катерина засмеялась.
 — Только не говори, что ты уже спиваешься. Всё, деревенская философия в действии? Печка, водка и пренебрежительное отношение к городским? Быстро же ты освоился!
 Ян лишь рукой махнул, давая понять, что всё чепуха и до подобного ещё очень далеко. Он присел на холодную ступеньку и, оглядывая пустынное шоссе, подпёр голову рукой, точно опасался, что она отвалится.
 — Освоишься здесь, — проговорил он. — Ничего толкового всё равно не узнал. У них, у местных, не пойми что — один краше другого. Дед Егор этот — так, деревенская пьянчуга; слоняется по округе и всё только о своём, мужицкое тешит. Я ему, конечно, в душе благодарен, что он ко мне с расспросами не лез — что мол да как, откуда такие явились в наше село... Я историю даже выдумал — что у меня дело своё есть в Лаценне, просто смена обстановки на пользу, ну ты понимаешь...
Катерина снова захихикала и как-то очень уж хитро поглядела на мужа, но ничего не сказала.
 — Да что ты всё потешаешься? — нахмурился Ян, хотя этот жест больше был демонстративным. — Да и хохочи, мне чего... Я хотел сказать, что жизнь эта для меня чужда. Вот эта прелесть вокруг — дома пустые, изгороди перекошенные. Там, дальше по дороге, ничем не лучше. Ну, хотя бы понял, кто здесь обитает. Девушка была одна, в продуктовом...
 — Симпатичная? — игриво поинтересовалась Катерина, накручивая на палец прядь волос.
 — Ага, умалишённая, — Ян скривился, и жена сразу же изменилась в лице, осознав, что шутка пришлась не к месту. — Местная юродивая. Иносказаниями только изъяснялась. И поначалу — бред бредом. Но знаешь, Катя, я как призадумался, что она там порола при людях, и понял: может быть, сумасшедшая не она, а мы. Логика нездоровая проглядывается, и вроде бы — ну всё, конец. Но настолько это уверенно прозвучало и со своей правдой, что мне аж не по себе стало. Я только и ждал, когда дед свою выпивку заберёт, и мы пойдём куда подальше...
 Катерина молчала, и Ян слышал, как она пьёт свой, уже остывший чай. В тот миг ему показалось, что они перестали быть настоящими — лишь пародией на самих себя. Он больше не слышал вокруг ни назойливого гула автомобилей, ни соседской ругани, ни желания доказать собственную правоту; не было ни рекламы на щитах, мелькающей перед глазами, ни работы, где ты — простой винтик, который в любой момент могут открутить и выкинуть в груду ненужного хлама.
 Он поднял глаза к небу. Тучи сгущались — тяжёлые, серые, точно налитые свинцом, — и медленно ползли над деревней, затягивая похоронной вуалью. Стал накрапывать дождь. Осень здесь была не похожа на городскую — не золотая и не согревающая теплом, а гнилая, пропахшая насквозь безнадёжностью. Эта картина давила, и Ян чувствовал, как в груди разрастается тяжесть, которую он не мог объяснить ни Катерине, ни даже самому себе. Он смотрел на шоссе, по которому лишь изредка проносились фуры, громыхая на всю округу, и думал, что эта дорога, как и сама деревня, вырвана из настоящего мира и отброшена в пожухлый сухостой мироздания, где никто искать не станет, ибо и не знают, что там что-то осталось.
 В голове зазвучал голос старика: «Эта дорога безумная. Здесь лучше не шастать». Казалось, теперь Ян уже не хотел не только соваться на ту дорогу, от которой его отвадил Егор, но и вообще находиться в «Здравнице», где единственными живыми — или, по крайней мере, так казалось — были лишь они с Катериной, а остальные, как заявила Зверемова, давно были закопаны на той самой «калме».
 — Не знаю, Катя, — проговорил он; в голосе его слышалась усталость, которую он уже не пытался скрыть. — Всё здесь не так. Мне непривычно. Ничего знакомого — только чужое, будто из иного мира, честное слово. Словно мы не в деревню приехали, а на иную планету залетели — со странными существами, которые водку пьют, ругаются меж собой, разлагаются себе потихоньку, будто так и должно быть. Вокруг всё гнилое, обветшалое; того и гляди, сама земля под ногами провалится, и ты окажешься не знаю где — может, в самой преисподней, где, в отличие от этой «Здравницы», хоть какая-то суть имеется. Давешняя сумасшедшая заявила, что отец её помер давно, мол, на калме лежит. Я так понимаю, калма — это у них что-то вроде погоста, кладбища по-нашему. Ну, лежит он там, разлагается в земле. А сосед наш, дед Егор, говорит, что тот не помер, и что он с ним давеча даже ругался и в морду чуть не дал. И это, казалось бы, просто история — ну, выдумки умалишённой. Но знаешь, Катя... Мне кажется, что права она была не в том, что папаша её богу душу отдал, а в том, что все эти местные и вправду умерли давно — и от них лишь оболочки остались, без внутренностей, без той эфемерности, что мы душою зовём. Знаешь, как у халзардов — келлы, пустышки, которыми кто-то свыше управляет.
 Ян покосился на жену, заметив, как она скривилась при упоминании халзардов, и добавил:
 — Да не кривись. Знаю, как ты к гностицизму относишься. Говорили же недавно. Я, может, просто эрудицией блеснуть хотел — вот и употребил, что первое в голову пришло.
Катерина поставила чашку на деревянный парапет, подошла к Яну и, положив ладонь ему на плечо, проговорила, стараясь умиротворить раздражённого мужа:
 — Ты иди-ка в дом. Бродишь на голодный желудок и только ворчишь почём зря. Всё, заходи, и давай без этих своих переживаний. В дурном настроении всё равно ничего путного не решишь.
 Он вздохнул, раздражённый тем, что жена не собирается его слушать, но всё же встал и вошёл в дом. Пока Катерина шебуршала остатками еды на кухне, он побрёл в спальню, надеясь понять, насколько всё стало плохо. Там, при дневном свете, всё выглядело иначе — хуже, чем вчера, когда он был слишком уставшим, чтобы разглядывать детали.
 Стены, неровные и оклеенные прямо поверх брёвен обоями с незамысловатым рисунком — такими, что в прежние времена встречались повсеместно, — со временем пожелтели, покрылись разводами и пятнами; и, видно, уже ничем их было не отмыть. На дощатом полу лежал старый палас, такой же ветхий, как и сама хибара — местами протёртый до дыр, и настолько пыльный, что и глядеть на него лишний раз не стоило, чтобы не поднять облако, от которого тут же запершит в горле. Два окна выходили на шоссе — в старых деревянных рамах, покрытых белой краской, которая от времени уже сильно облупилась и кое-где осыпалась. Над ними — голый карниз, похожий на простую палку; занавески, когда-то висевшие здесь, давно сняли, и теперь ничто не скрывало уличный свет.
 В углу громоздились иконы — несколько почерневших, в металлических окладах, которые казались такими древними, что эти реликвии стоило бы сдать в краеведческий музей, а не бережно хранить у себя под боком. Но самое неприятное, что таил в себе дом, висело на стене, прямо над диваном — портреты мужчины и женщины. Старые, чёрно-белые, с годами пожелтевшие по краям, и люди на них были молодыми, но видом внушали поистине первобытный ужас. Они глядели прямо перед собой, будто слегка прищурив глаза, стараясь выведать у вновь прибывших их намерения и заранее предупредить, что коли не так — явятся прямиком из загробного мира, встряхнут за воротник и принудят к порядку в доме. У Яна по спине пробежали мурашки от этих архаичных портретов: запечатлённые на них выглядели не как люди, пожелавшие увековечить свою роль бывших хозяев дома, а как образы с надгробия, с той самой «калмы». Они молчаливо наблюдали, и в их взгляде было что-то такое, от чего хотелось отвернуться или вовсе снять их со стены, чтобы не тревожиться понапрасну.
 Он огляделся. Спальня была небольшая, но то могло только так казаться, ибо была забита старой мебелью, натыканной без всякого порядка: покрытый лаком шкаф, покосившийся от времени, подпирал стену у самого прохода; трюмо с мутным зеркалом, в котором и себя-то уже было не разглядеть; видавшее виды кресло, задвинутое в дальний угол, и ещё несколько предметов, что терялись для взора, не давая разглядеть себя.
 Больше Ян ничего рассматривать не стал — Катерина окликнула с кухни, и он, махнув рукой на всю архаику, что теперь называлась их жилищем, побрёл на зов. Войдя в небольшую кухоньку, уселся на стул и, подперев голову, поглядел на супругу.
 — Вернулся не в духе, как будто, — Катерина протянула ему тарелку с остатками вчерашнего пира, среди которых виднелись две отваренные картофелины, приготовленные ещё в городе, да немного тушёной говядины, что девушка заботливо выскребла из банки. — Смотрю — не тронул ничего. Так и подумала, что в голове крови не осталось, вот и бормочешь всякое.
 Ян принял скудный завтрак, который по совместительству являлся обедом, и, пожав плечами, принялся ковырять картофель вилкой.
 — Живот ругался так, что думал окочурюсь с голоду, — проговорил он. — Да и не стал я копошиться с утра пораньше. Думал, у нас совсем ничего не осталось.
 — Ты вместо того чтобы за водкой ходить, лучше бы съестного чего приобрёл, — Катерина принялась за свою порцию. — Там в холодильнике мышь пока не висит, но обещала к вечеру справиться.
 Ян устало хихикнул и принялся есть. Завтракали молча. Когда он доел, задумчиво уставился в окно и произнёс:
 — Впрочем, жаловаться уже не о чем. Никуда не денемся. По крайней мере пока там, в городе, всё не уляжется. Если что, про щиток я помню. Сейчас пойду погляжу, можно ли поправить как-нибудь, без вложений и подручными средствами. И инструментов здесь, небось, никаких...
 После завтрака Катерина схватила ведро, несколько тряпок, найденных ею в кладовой за входной дверью, и отправилась наводить порядок в доме. Ян же, сетуя, что теперь придётся заниматься казалось бы таким никчёмным трудом, побрёл к шкафчику в сенях между кухней и спальней — и обнаружил там залежи старого хлама, который у прежних хозяев, видимо, почитался инструментами. Железо давно покрылось толстым слоем ржавчины, плоскогубцы скрежетали при попытке раздвинуть ручки, а от молотка отвалилась рукоятка, которая и в лучшие времена держалась на кусочке кожи да нескольких гвоздях. Поняв, что с щитком дело не сладится, Ян решил, что займётся этим позже — а может, попросит необходимое у деда Егора, заодно поинтересовавшись, как устроено местное электроснабжение.
 И пока Катерина в поте лица натирала исхудавшие полы в спальне, он достал из рюкзака «Тень Йесода», без особой цели пролистал несколько разделов и, вздохнув, поплёлся к супруге.
 Когда он вошёл, она ползала на коленях и пыталась отмыть разросшиеся чёрные пятна на досках, которые, судя по всему, отмыть уже было невозможно.
 — Да и смысл натирать это гнильё, — бросил Ян, расправляя на кресле старый, до дыр протёртый плед. — Ничего путного, Катерина, ну честное слово! Мы с тобой теперь — ровно в могиле: затхлой, рассыпающейся, кишащей неведомыми насекомыми, которые, кажется, единственные в этой деревне разумными и остались...
 Катерина поднялась на ноги, утёрла пот со лба и удивлённо поглядела на мужа.
 — Да ты чего? Старика этого, что ли, наслушался? Чего он тебе там нарассказывал? Сам же притащил меня в это захолустье, а теперь, вишь, пятиться надумал: мол, Катенька, сидим в могиле сырой! А вот и сидим! Куда позвал — там и сидим! Нет, Ян, теперь ты меня послушай. Кто свои бумажонки перебирал, про бабушкин дом вспоминал и фантазировал: мол, заживём хозяйством, буду на печке сидеть и оттуда философствовать? Нет, я могу понять: это всё иллюзии. Но они были в большей мере наивными, нежели действительными. Однако мы приехали не оттого, что ты там себе что-то надумал, а по иной причине. Думаю, напоминать не стоит? Вот то-то же! И что теперь прикажешь делать, коли всё вокруг сыпется в труху? Обратно? Ну так вперёд!
 Ян уселся в кресло. Ему думалось, что возвращаться больше некуда, и эти выкрики супруги, сколь ни были ему неприятны — особенно в том смысле, что низводили его мужское достоинство до самого низкого уровня, — всё же были правдой. Бежали они не от инфантильных фантазий, а от натуральной угрозы, что собиралась ворваться в их жизнь и разломить едва выстроенное счастье. Ильичёв опустил голову и спорить не стал, ибо почитал это большей слабостью, нежели глупые попытки вернуть всё на места.
 — Да не знаю я, что делать, вот и всё, — проговорил он едва слышно. — Мечусь, дёргаюсь, пытаюсь всё по справедливости устроить... О тебе подумать... Это ведь я помчался сломя голову в эту «Здравницу», будь она трижды неладна. Ты не обязана была, но всё же, родная... Я в неоплатном перед тобой долгу и благодарю, что не оставила меня. Просто... Мне же думать стоит о будущем, о твоём благополучии. Ибо кроме тебя у меня нет никого. Вот такие размышления, и хотел бы, чтобы ты их тоже разделила.
 Катерина немного постояла, собираясь с мыслями, затем тихо подошла к мужу и обняла за плечи. Ян поначалу не принял этой нежности — ибо считал себя виноватым, думая, что недостоин; затем сдался и обнял за талию. Так они и остались — обнявшись и не говоря друг другу ни слова. Наконец Катерина чмокнула Яна в макушку и отстранилась. Кажется, в тот момент она заметила книгу, лежащую на кресле между подлокотником и его бедром.
 — А это, стало быть, и есть твоя душевная литература? — Катерина указала пальчиком на книгу и еле заметно усмехнулась. — Верх мысли антропогонии и та самая истина, скрытая от глаз необразованных дураков?
 Он нахмурился, поначалу не сообразив, о чём она говорит. После, как будто вспомнив, что притащил «Тень Йесода» с собой в спальню, вытащил том и покрутил перед глазами, сомневаясь, что тот действительно принадлежит ему.
 — А это... — протянул он и попытался выдумать отговорку, но в голову ничего не шло. — Да... Притащил. Просто мысль тревожила. Отчего я её схватил-то? И зачем рука потянулась, в рюкзак засунула... Я, как уже говорил, не большой знаток в сфере мистического, но так совпало. Отчего-то теперь покоя не даёт...
 Катерина сложила руки на груди, сжала губы, будто принимая в голове мысль, которую никто не высказал вслух. Помолчав какое-то время, она заговорила:
 — Какая же в этом тайна... Всё предельно ясно. Произошедшее ввело тебя в известное смятение, почва под ногами посыпалась, и ты, падая в неизвестность, схватил то, что, как тебе виделось, способно внести ясность в действительность. История старая. А там хоть бредни местной сумасшедшей, хоть халзардские выдумки... Да хоть рассказ о том, как мужики давешней ночью в лесу с лихом боролись, не знаю... Мотыгами! Да не важно это! Суть в том, что разбередившийся ум ищет нечто понятное... Знал же ты о халзардах до этого? Знал, конечно! Вот и вцепился, как в последнюю надежду. Только молю тебя — читать не стоит. По крайней мере, мне...
 Ян усмехнулся и положил книгу на колени.
 — А что? Правды боишься?
 Катерина скривилась.
 — Нет. Боюсь умереть со смеху.
 Он раскрыл книгу примерно на середине, перелистнул несколько страниц и деловито стал изучать написанное. Внутри не было ничего похожего на лекции закоренелых мистиков, машущих пальцем перед носом и кричащих, что скоро настанет конец всему и нужно срочно принять незримую волю как единственное проявление вселенского могущества. Здесь были лишь абсурдные рисунки, больше похожие на несуразные абстракции или жалкие карикатуры в духе наивизма, да пласты текста, написанного в такой форме, что его следовало читать нараспев — как фольклор, что напевают девушки с пожелтевшими листьями в белокурых волосах в ночь на Осенины, у воды, провожая тепло.
 Ян воткнул палец в одну из страниц и, понизив голос, будто норовя состроить из себя всезнающего адепта некоего тайного учения, начал читать:
 — «В долине, что грёзами зовётся у людей, среди лесов, где ветер беснуется по кронам, ступают по земле Йесода дети — азибуды, и имя им — те, что открывают двери»... — Ну, это допустим, ибо фольклорность такова и есть. Не надо нос воротить. Я же не заставляю тебя верить, просто интересно, что думаешь, ибо ты со своими историческими зарисовками совсем от художественности отошла... Дальше: «Не идут, но льются, словно лунный свет по водной глади; тела их долги и тощи, как стебли скромных лилий, и, переливаясь перламутром, — дремоты не спугнуть. Ног у них несметное число — тонких, словно паутинки, подобных лапкам у стрекоз, да только крыльев им не дадено, ибо парят они в иной стихии — в долине грёз, где тяжесть тела нипочём. Идут они беззвучно, как роса стекает по листу: их лапки сами знают путь, перебирая складки сна, не потревожив покой у спящего. В руках несут они светцы — те фонари из хрусталя, и пламя там не из огня, оно живое, что соткано сиянием звёзд. Но светом тем они не разгоняют тьму, а лишь плодят её — ведь для видений нужен сумрак. И тихой поступью бредут они, и колыбельную поют безмолвно — те песни рекою льются, струясь из века в век, чтоб всякая душа сомкнула веки, узрев единственный свой сон. Смысл назначенья их — не сказки даровать, но собирать их по крупицам из спящего сознания, дабы у каждого осталась тайна на уме. Длиннотелы, многоноги, мерцают в сумерках — они страшны, как вечность, и прекрасны, как любовь».
 Он оторвал палец от страницы и внимательно поглядел на Катерину, пытаясь понять, какие же чувства испытывает супруга. Та лишь глядела в сторону, не ухмылялась, как ожидал того Ян, а имела задумчивый вид, обдумывая услышанное. Наконец она глубоко вздохнула и повернулась к мужу.
 — Угу, перешли, всё же, к гностической антропогонии, — в её голосе слышалась скорее усталость, чем интерес. — Каббалистическая мадрега, халзардский Илматор... Прости, но нет у меня настроения слушать про мир, куда ступают лишь дважды. Слышала уже, и больше не хочется. Мы вроде бы начинали за упокой — я имею в виду эту прогнившую хибару, — а закончили халзардскими байками. Ты же знаешь, как я отношусь к этому. И, честно говоря, мне сейчас гораздо интереснее электрощиток и почему он не работает. Всё это, может, и глубоко, но знаешь... Мне ближе то, что можно пощупать. А тут — азибуды... Они, может, и ползают где-то там, в этих ваших мирах, но у нас в доме никого не видно — только холод жуткий, от которого уже все кости промёрзли. Так что, может, оставим в покое этих азибудов? До момента, когда у нас будет свет хотя бы?
 Ян растерянно посмотрел в раскрытую книгу, потом на жену, и снова в книгу.
 — Да я не про азибудов, — пробормотал он. — Я о другом. Если, допустим, отойти от терминологии и вспомнить о жизни, то я вот что тебе скажу. Все эти мудрёные и заковыристые выдумки — а я почитаю их выдумками и ничем более! — сулят нам объяснение некоторых фундаментальных истин, которые мы по своей слепоте распознать не в состоянии. Я даже не о халзардах совсем, а в общем. Прими это не как всенепременно правду, а как аллегорию — то есть зри внутрь, а не на скорлупу. Это всего лишь метафора. Такое, знаешь, назидание сквозь столетия, чтобы и после нас, или после тех, кто эту ахинею писал, что-то осталось, чтобы ошибки, однажды совершённые кем-то, не повторялись вновь. Ты же постоянно нахваливаешь свои исторические трактаты? Ну так а это чем хуже? Я понимаю, что книгу сдуру схватил, и теперь то ли от местной атмосферы, то ли от скуки пытаюсь выудить из неё какой-то смысл...
 Катерина присела на диван, сложив руки на коленях, и с родительской заботой поглядела на мужа — она принимала его расшатанное состояние и теперь лишь хотела чем-нибудь помочь.
 — Послушай, Ян, — начала она. — Я понимаю, откуда это взялось, и, как видишь, с тобой не спорю, ибо не чужой ты мне человек. Даже если мнение у меня иное имеется и оно отличается от твоего — то не повод лезть со своим рожном и махать им в чужой душе. Ты же прекрасно понимать должен, что эти байки, какими бы мудрыми они ни казались, не стоят и ломаного гроша. Я к чему это... Да, теперь всё трещит по швам. Всё наперекосяк, и ты ищешь хоть какую-то опору — пусть даже в книжонке, что первой под руку попалась. И я понимаю: нужно объяснить самому себе, что произошло, дать имя, облечь в слова. Так устроен человек — он не может жить в хаосе, ему нужна история, в которую он мог бы поверить.
 Она помолчала, собираясь с мыслями, и продолжила:
 — Но даже самый искусный лжец никогда не врёт от чистого листа. Он всегда подмешивает в ложь немного правды — чтобы усыпить бдительность. И в этой твоей «Тени» тоже есть зёрна истины — иначе ты бы не вцепился. Я понимаю, тебе хочется верить, что там, в конце рассуждений, есть выход. Что если разгадать эту гностическую мешанину, ты найдёшь ответ. Да только ответа там нет. Ты просто боишься и бесконечно питаешь свой страх. Это бестелесное существо, которое нельзя ни увидеть, ни потрогать, но присутствие которого можно ощутить. Ведь бояться совсем не стыдно, хоть и не стоит вестись у страха на поводу...
 Ян опустил голову и уткнулся в книгу, хотя уже ничего не видел на страницах. Как бы ему ни хотелось рассердиться на Катерину за её прямолинейность, за нежелание принять его размышления, всё же он понимал, что супруга права. И придраться было не к чему: она тактично подбирала слова, стараясь не раздражать его и без того истерзанную душу — скорее напоминала любящую родительницу, которая стремится неразумному чаду объяснить его неправоту. Хотелось в тот момент броситься к ней, сжать в объятиях что было сил, наплевать на всю гордость, на желание быть услышанным и оказаться правым. Но Ян всё же не смог себя пересилить и лишь продолжил сидеть, ожидая, когда этот утомительный разговор завершится.
 Пока в голове крутились мысли, которые никак не получалось собрать в единое целое, взгляд его упал на соседнюю страницу. И ему подумалось, что те слова, что сказала давеча Катерина, точно охарактеризовали то, что он и сам понимал, но боялся признаться даже себе. В этом абзаце, ровно как и в остальных, не было ничего путного — один нескончаемый мистицизм да выдумки больного ума. Но чудилось, что глаз зацепился за него не случайно, будто Катерина продолжала говорить. Написано там было вот что:
 «Но суть страдания не в осознании горя утраты или раны, зияющей в груди подобно бездне; истинность мучений коренится в первобытном ужасе перед самой готовностью к концу. Страшит не смерть как событие, но присутствие её незримое и неопределённость того мгновения, когда последний выдох покинет грудную клетку. Вязкое, мучительное ожидание уничтожает душу прежде, нежели тлен коснётся бренной плоти. И порождение сего — первобытный инстинкт, свойственный ныне живущим и тем, кому суждено быть после. Страх порождает мучения, и грани его неведомы, доколе мир стоит. От него не избавиться, не заглушить, не обратить во благо — он столь же вечен, как свет, изливающийся из священного Ацилута; то, что существовало задолго до Илматора, и то, что будет жить и после него».