Часть Первая И всё начинается заново. Глава 5

Незванная гостья

К вечеру небо налилось свинцом и просело так низко, что, казалось, вот-вот заденет худую крышу их дома. Дневной свет таял стремительно — по-осеннему внезапно, будто кто-то всемогущий повернул рубильник. Дождь начался с редких капель, а вскоре превратился в мелкую морось, пропитавшую всё вокруг сыростью и унынием.
Катерина возилась на кухне с плитой, видавшей лучшие времена, — единственная конфорка работала через раз, и теперь девушка, сгорбившись, пыталась её поджечь, чиркая спичками и тихо бранясь. Ян стоял на табурете, вытянувшись под самым потолком, и глядел на свёрнутые провода, пытаясь понять, куда они тянутся и есть ли в них вообще хоть какой-то смысл. Проводка была старая, безалаберно приделанная к стене загнутыми гвоздями. Глядя на это унылое зрелище, он надеялся, что до темноты успеет хотя бы понять, что здесь к чему. Иначе Катерина покоя не даст — припомнит, что он за день так ничего и не сделал, и они снова будут вынуждены сидеть в темноте. Сам же Ян ничего против темноты не имел — так меньше видно разваливающийся дом и портреты, сверлящие своими пустыми глазами.
Он оторвался от своего занятия и поглядел в окно. Стекло покрылось изморосью, и за ним всё расплывалось, будто мир снаружи медленно таял в серой тоске, что опустилась на «Здравницу» с наступлением вечера. В тот миг Ян вспомнил, что они так и не сходили в магазин. Съестного почти не осталось. Разве что пакет акционного печенья — которое, впрочем, даже с голоду никто не собирался трогать, — да ещё банка тушёнки, которую следовало оставить на случай крайней нужды. До магазина, куда водил его Егор, идти через всю деревню, и кто знает, успеют ли они до наступления темноты.
— Может, всё же сходить до продуктового? — осторожно поинтересовался Ян. — Пока совсем не стемнело...
Катерина бросила на него недовольный взгляд, в котором явно читалось запоздалость решения, — деревню стремительно поглощала темнота, да и дождь не располагал к прогулке вдоль шоссе, по которому то и дело проносились грохочущие фуры. В животе заурчало, но Ян не решился настаивать, подумав, что подобные путешествия всё же стоило отложить до утра.
Он слез с табурета, вытер руки об себя и уже собирался предложить пустить в оборот ту самую банку тушёнки, как вдруг в дверь постучали.
Ян от неожиданности вздрогнул. Катерина замерла, глядя удивлёнными глазами.
— Кого там ещё принесло? — прошептала она, вопросительно поглядев на супруга.
— Да мне почём знать, — Ян пожал плечами и направился к двери. Отодвинул проржавевший запор, дёрнул ручку и поглядел на того, кто явился к их порогу.
Там стояла Анна Сергеевна. Она была в шерстяном платке, накинутом на голову, в старой коричневой куртке, местами заделанной грубыми штопками; куртка была нараспашку, демонстрируя жильцам потрёпанный домашний халат. Старуха держала в руках полиэтиленовый пакет, который, казалось, весил больше неё самой.
— Вечера вам доброго, — заявила она и наклонила голову, сердечно приветствуя соседей. — Сидела в своей халупе, дай, думаю, зайду, проведаю, как наши ребятки там. Мы же теперь с вами сродники, почти что!
Она переступила порог, не дожидаясь приглашения, и прошла, оглядываясь по сторонам с тем любопытством, которое бывает у людей, привыкших жить в чужой жизни. Пакет она поставила на стол и принялась выкладывать содержимое, запуская в него руки по локоть. Сначала показались яйца в мятом прозрачном пакете; следом — какая-то выпечка, завёрнутая в вафельное полотенце; за ней — несколько картофелин, морковь и банка с чем-то тёмным. По кухне поплыл запах — тёплый, дрожжевой, с лёгкой сладостью. Ян не видел, что в полотенце, но запах говорил сам за себя.
Катерина вытерла руки о фартук и шагнула вперёд, но остановилась, бросив быстрый взгляд на мужа. Ян в ответ лишь пожал плечами.
— Яйца наши, — сказала Анна Сергеевна, кивнув на пакет. — А это пироги, сама пекла. Эти с капустой, а здесь с картошкой. Ну и овощи кое-какие. Полежали, конечно, но свои, не магазинные. Подумала, с дедом всё равно не съедим, вот, пущай молодёжь угостится!
Выложив гостинцы, она вытерла руки о халат; в каждом её движении чувствовалась та деловитая неспешность, с какой хозяйки обустраиваются на чужой кухне, будто у себя дома.
Катерина переглянулась с мужем ещё раз и наконец улыбнулась.
— Спасибо, — сказала она. — Очень... неожиданно. Чай будете?
— А то, — старуха усмехнулась и, не дожидаясь приглашения, уселась на стул, оглядывая кухню. Она смотрела на пожелтевшие обои, на грязный, покрытый чёрными разводами потолок, на старые полки, древесина которых давно рассохлась, — и в её взгляде не было осуждения, скорее узнавание. Будто она видела здесь то, что наблюдала сотни раз у себя дома, и это её не удивляло.
Катерина поставила чайник и зажгла газ. Огонь под конфоркой вспыхнул неровно, дрожа, и она быстро заслонила его собой, будто боялась, что Анна заметит, как плохо здесь всё работает. Ян тем временем вынул из навесной полки чашки, аккуратно протёр их от пыли и насыпал в каждую по ложке заварки, которую они тоже привезли из города.
— Вы уж простите, что я так, без приглашения, — начала старуха, широко улыбнувшись молодым, будто извиняясь за давешнее вторжение. — Просто гляжу: новые люди приехали, а я всё никак не зайду. Думаю, дай проведаю. А то у нас тут знаете как? Все друг друга знают, а новые лица — это событие. Я уж и забыла, когда последний раз кто-то приезжал. Лет пять назад, а то и шесть. Молодёжь приезжала. Дом купили на краю села, там, где бабка Алкимова жила когда-то. Ну, думаю, слава тебе Господи, хоть кто-то будет, с кем словом перекинуться. А они... — махнула рукой, — уехали. Через месяц. Или через два. Я уж и не упомню. Дом с тех пор и стоит пустой. Никто не покупает. Да и кто купит? Тут же ничего нет. Ни работы, ни магазина путного. Один стоит, к «Спутнику» поближе, куда мой дед всё время за водкой шлындает, да и тот — так, смехота одна.
Чайник закипел, и Ян хотел было пойти разлить, но Катерина, кивнув головой, указала ему на стул, сообщая, что справится сама. Через минуту на столе уже стояли чашки с дымящимся чаем; пар поднимался к потолку и таял в холодном воздухе, и от этого в кухне стало будто бы теплее — или так только казалось. Катерина тоже уселась. Старуха хотела было отпить, но обожгла пальцы и принялась дуть на них. После вздохнула и потянулась за пирогами, которые сама же и принесла.
— Вы уж угощайтесь, — спохватилась она, желая откусить, но будто стесняясь делать это при чужих, которым она и принесла угощение. — Я эти пироги с утра пекла. Думала, дед будет. А этот старый чёрт приковылял, и спиртом от него с порога аж разило. Он на меня только рукой махнул и на лежанку свою пошёл храпеть. Ну, и чего, думаю, добру пропадать!
Она жевала, поглядывая на Ильичёвых с тем простодушным любопытством, которое не оставляло никакого выбора: мол, либо отвечайте, либо терпите.
— Муж мой, знаете, водку хлещет, как чёрт! — она помахала надкусанным пирогом прямо перед Яном, отчего тот смутился и отодвинулся. — Уж и не знаю, куда его сунуть! Сил моих нету! Каждый вечер одно и то же: сидит, наливает, зенки в стену уставит, будто там истина какая написана, а он всё никак не разберёт. Башку уж всю пропил. Я его третьего года хотела в лечебницу сдать, говорю: иди, старый тулуп, тебя там быстро пить отучат! Так что вы думаете? Упёрся как баран: сюда не пойду, вези меня, бабка, в город! А я-то что? Думает, небось, что там лучше, чем здесь. Была я там. Грязь везде валяется, да всё строят, строят. И такое ощущение, что город этот — конца-краю нет. И метро везде. Народу-то там — прорва!
Она доела последний кусок, рукавом утёрла рот и спросила:
— А вы откуда сами-то будете? Из города, поди? Вижу, оттуда. У нас тут все деревенские, а вы... ну, городские. Это сразу видать. И одеты по-другому, и говорите не так. И глаза у вас другие. Городские.
Ян почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Он до конца не понимал почему, но в этом простом наблюдении старухи было что-то такое, от чего делалось не по себе, будто та заглянула глубже, чем следовало.
— Из Лаценны, — ответил он, не зная, что ещё сказать. Украдкой взглянул на Катерину, безмолвно напоминая о своей выдумке для местных, а она в ответ легонько качнула головой.
— Ну вот, — кивнула старуха, будто подтверждая собственную догадку. — А зачем сюда-то заехали? Тут же глухомань — деревня натуральная! Сами-то мы в городе жили, да это вам дед мой, небось, ужо разболтал. Потом здесь вот жить стали, и теперь думаю: Господи, и зачем? А вы — молодые, у вас вся жизнь впереди. Вам бы в городе жить да работать. А вы сюда. Да на кой оно вам сдалось-то?
— Работу искал, — ответил Ян, совершенно забыв о своей давешней «истории». — Думал, может, здесь получится. Казалось, что так проще будет.
Анна засмеялась — беззлобно, но как-то по-старушечьи, будто услышала что-то наивное.
— Работу, — повторила она, качая головой. — Ну, работу тут искать — это надо быть или очень глупым, или очень отчаянным. Какая работа в таком богом забытом месте? Нету здесь никакой работы. Давно ужо нету. Я вот в магазине работала, а потом его закрыли. И всё. Сижу теперь дома, смерти жду. Пенсию-то плотют, конечно. Дед мой — тот вообще... Сидит, пьёт, не работает давно. Я уже и не упомню, когда он трезвый был. Лет десять ужо, поди. И не спится же ему ночами! Сядет на кухне, пойла своего достанет, да попивает, сигаретки покуривает. А то ещё радио включит. Чёрт его разберёт, что с ним — то ли спать не может, то ли молодость вспоминает. А тут надысь просыпаюсь среди ночи, смотрю — стоит, уставился на меня. Увидел, что я проснулась, и говорит, дескать, я храплю, спать ему мешаю. Я под одеяло с головой, испугалась, думаю, чёрт его дерёт, сейчас подойдёт, ка-ак даст!
Ян молча слушал негодование Анны, время от времени отхлёбывая чай. Надо заметить, напиток хорошо согревал: кровь немного разогрелась, и теперь было не так холодно.
Повисло молчание. Пили чай в тишине, будто темы для разговора уже иссякли, а говорить стало не о чем. Неожиданно старуха подскочила со стула, отодвинула занавеску и поглядела в окно.
— Ой, а дождь-то какой, — заявила она, будто только сейчас заметила. — Ну вот, опять. У нас тут коли дождь — так на неделю. Всё зальёт, все дороги размоет. Ни пройти, ни проехать. Хорошо, что мы в доме сидим. А то бы стояли сейчас под дождём, как дураки.
Она уселась на своё место, и на лице её появилось то самое выражение — глубокое удовольствие от того, что можно болтать, что в голову придёт, а тебя при том будут слушать.
Старуха махнула рукой и потянулась за очередным пирогом.
— Дед мой рассказывал, что вы с ним бродили сегодня по округе, — сказала она как бы между делом, но Ян уловил в её словах не столько любопытство, сколько желание держать под контролем всех и вся — будто не терпела она того, что от неё способно что-либо ускользнуть и о чём она не будет осведомлена. — Ну, как рассказывал... Он мне вообще не рассказывает уже лет десять. Старый, вредный, чего поделаешь. Он давеча как продрал глаза, встал и заявил: «С соседом шастали, мужик нормальный, не ворчи, коли чего». И всё. Да я и без его болтовни сразу поняла, что люди хорошие. Мне про то болтать не следует. А он-то... Ну, какой есть, чего уж сделаешь. Не болтает лишнего. Только пьёт и смотрит. Как сыч. Да я уже и не спрашиваю. Он как заведённый: нальёт, выпьет, сядет да в стену смотрит. Я так понадеялась, что, может, он с вами хоть поговорит. А то ни до чего ему дела нет.
— Он мне про фуры рассказывал, — сказал Ян осторожно. — Про то, что по шоссе гоняют без конца...
— А, фуры, — Анна оживилась. — Они тут носятся как сумасшедшие. Гоняют одна за другой. Это шоссе надвое расходится. Наша дорога немного поуже, да и меньше загружена, вот они и носятся. Летом пыль столбом стоит, аж дышать нечем. И гудят по ночам, спасу нет. Я один раз чуть под такую не попала. Иду по обочине, а она как пронесётся! Я думала, всё, конец. Но нет, Бог миловал.
Она перекрестилась — быстро, машинально, как делают люди, привыкшие к тому, что Господь рядом, но не настолько рядом, чтобы вмешиваться в повседневность.
— Он ещё про трупы говорил, — признался Ян, отхлёбывая из чашки. — Вроде как трупы собирали. В кюветах.
— Где собирали? — переспросила Анна, нахмурившись. На секунду показалось, что она насторожилась, но, кажется, поняв, что в этот миг её пристально изучают чужаки, она поспешно улыбнулась, будто этой ухмылочкой старалась прикрыть то, что скрывала внутри.
— Говорит, в кюветах собирали.
— В кюветах, — повторила она, качая головой. — Ой, Господи. Так ты слушай его больше. Он эту байку чуть ли не каждому встречному пересказывает — про трупы-то. Он как выпьет — так и давай языком молоть без разбору. В пустую башку и не приходит, что люди подумают. А мне, Антон, всё это ни к селу ни к городу! Чтобы потом и меня вместе с ним за умалишённую почитали! Вы уж не принимайте близко к сердцу — всё так, старческая болтовня! Ни в каких кюветах не было трупов этих, разве что мусор только. Скидывают прохиндеи, нет бы до свалки доволочь! Но это ладно. Ворчу просто. Свинью из грязи не выволочешь, хоть ты тресни. А до остального... Вы не думайте много уж. А то смотрю, какие-то... напряжённые. Шоссе у нас и правда дурное, глядеть по сторонам следует. А уж то, что по кюветам там собирали или ещё что-то в том же духе — чепуха!
Она допила чай и поставила чашку на стол. Ян поглядел на Катерину — та сидела с отстранённым видом, делая вид, что разговор её совершенно не касается, но он знал: она слушает и делает выводы, просто не говорит об этом во всеуслышание.
— А с продовольствием у вас как дела обстоят? — Ян постарался натянуть на лицо добродушную улыбку, хоть ему и показалось, что она вышла слишком фальшивой. — Мне муж ваш давеча показывал, а больше я и не видел ничего. Анна Сергеевна... Нам бы завтра делами кое-какими заняться, а то у нас ни еды, ни электричества — всё в этом доме сгнило да отвалилось. Ведь так же немыслимо...
Старуха уставилась на Яна, будто пытаясь выяснить, действительно ли он интересуется или же таит в душе некое желание, которое хочет от неё скрыть. Секунд с пять поразмыслив, она ответила:
— Да почто лазать по околице этой... Ни магазинов, ни ларьков. Там, бабки вон, по шоссе выше торгуют чем бог пошлёт, к ним и иди, коли съестного чего надо. А так, говорила же — к «Спутнику» ближе шоркать надо, там магазин у них есть, ну куда дед мой за водкой ходит. Там эта дурь болотная заправляет — Шевковская — престарелая бестолковка! Ну ты с ней особенно не трепись — путного всё равно не натреплешь! Ну так, по мелочи, кое-чего на тарелку кинуть — имеется. Но я туда всё равно не хожу: во-первых, далеко, пока дошагаешь, все суставы изноются; во-вторых, мне как бабке деревенской и глаз кинуть не на что; уж лучше своего, с огорода, и то больше пользы будет, чтоб не помереть раньше положенного. А то вона дед мой, видали небось?
Ян вопросительно поглядел на старуху, демонстрируя, что не понимает, о чём она. Анна вскинула брови, стукнула пальцем себе по лбу и выдала:
— А этого вы, поди, не видали, да и подробностей знать не можете, ибо не местные. У вас в городах-то, поди, такого нету, вот вы и в неведении. Ну и ладно. Вам-то зачем знать, что там за околицей происходит. Вы уж не обижайтесь на старуху — я беззлобно говорю, без целей. Слушайте: дед больной же. Бес его разберёт, проказа одолела, да токмо он не лечится ни шиша, водку свою глотает, и вроде как ему сносно. Я его на «Спутник» гнала, к пункту, мол, сходи, поспрашай, может, тебе таблетку какую назначат, глядишь, и не окочуришься раньше положенного. Да куда там... Пёрхает как бес, кровь у него там бывает... Ну и ладно. Мы здесь все болеем — то ли воздух такой, то ли земля, из которой питаемся. Да мне почём, старухе, знать?
Ян продолжал глядеть на Анну и всё не мог взять в толк, шутит она или нет. Но, кажется, говорила серьёзно и водить за нос молодых не намеревалась — лицо её было сосредоточенно, и она даже как будто ожидала, что на её признание ответят. Правда, сам Ян не знал, что отвечать.
— Как это, кровь? — спросил он, наклонившись к гостье чуть ближе, будто заявленное было некой тайной, о которой не следовало болтать слишком уж громко.
— Да как как, — бросила старуха и отмахнулась. — Платочек носовой свой берёт, да сплёвывает кровятину. Да ты, Антон, в голову не бери: папаша его, тоже такой же, с бородой седой да непросыхающий с местного шмурдяка, так же пёрхал — а потом лёг в постель, да и помер! Что уж тут гадать... Земля гнилая. Все болеют. И никто не лечится, ведь понимаешь, это как особенность менталитета такая — будешь горбатиться с мотыгой, покуда в калмовник не засунут. А коли уж засунули — так всё, и стонать нечего! На том свету уж никто не стонет!
Ян так и застыл, поражённый её рассказом, что уже и чай допивать не хотел. Он поставил чашку на стол и искоса поглядывал на старуху, будто ожидая, что в следующую секунду та захохочет, стукнет ладонью себя в грудь и заявит, что всё, что говорила прежде, — лишь форма слова, шутка, не достойная внимания. Но та выглядела предельно серьёзно. Кажется, потешаться и в мыслях не имела: опустила глаза, провела пальцем по выцветшей скатерти, будто обдумывала нечто важное, — но всё же смолчала, осознав, что сболтнула лишнего.
— Так, я совершенно понимать вас перестал, — проговорил Ян, не собираясь отступать. — Как это — болеют? Так у вас же пункт есть! Да и думалось мне, что в деревне подобного нет — всё больше городские проблемы, а у вас...
— И у нас проблем хватает, — старуха раздражённо поглядела на него, давая понять, что на уловки не поддастся, а в случае чего и нагрубить может, дабы не мучили её вопросами, на которые она не намерена отвечать. — А до остального — я хоть и образованна, да всё давно уж из головы выветрилось, ибо ковыряюсь на грядках четвёртый десяток, и какая уж мне теперь наука! Как с колорадом бороться — это я тебе поведаю, или рецепт свекольника могу рассказать, а до медицинских вопросов — увольте! У нас на пункте дед сидит — вот у него и поспрашай, коли настроение будет, а с меня-то что? С бабки семидесятилетней хочешь?
— Подождите, — не сдавался Ян. — Вот вы говорите, что старики одни в деревне живут, болеют там чем-то. А что, молодых не имеется? Так извольте! Я сам видел в магазине давеча — девушка живёт у вас здесь одна. Странная, конечно, ровно блаженная какая, но всё-таки не в возрасте же...
— Это кто такая? — старуха на мгновение задумалась, будто не поняла, о ком речь, но тут же стукнула костяшками себе по лбу и вскрикнула: — А! Зверемова, что ли? Дык какая ж в том тайна! Дурная кровь, проказа! Уродилась дурой, чего поделаешь. Её-то лечить не от чего — её Бог дурной создал, а такое у нас не лечится. Её Юрка тоже таблетками пичкал, да что толку-то, коли у девки мозгов-то совсем нет? Послушай, Антон, — старуха наклонилась ближе и заговорила совсем тихо. — Ты токмо не трепи никому, и послушай старухино мнение. Я думаю, что Светка нагуляла где-то девку эту, и Господь её проклял за это. Специально разума лишил. Ну, как бы в наказание. Таких же природа и не создаёт совсем — кто поспособнее, кто только дрова колотить годен, но всё же вот здесь, в башке, — она пальцем ткнула себе в висок, — что-то валяться-то должно. А у Маринки — ни шиша. Поэтому это воля Господня такова, и ничего не поделаешь.
Она вздохнула и посмотрела в окно.
— Ладно, — сказала она, поднимаясь. — Я пойду. А то дождь. А у вас тут крыша, я смотрю, тоже того... — она задрала голову, глядя на потолок с расходящимися пятнами. — Течёт, поди?
— Немного, — согласился Ян, не понимая, то ли она его осуждает, то ли просто поддерживает, ибо у неё самой крыша была в подобном состоянии.
— Так это ничего страшного, — Анна усмехнулась. — Здесь у всех течёт. А коли не течёт, то это не дом, а так, недоразумение. Нам тут много не надо. Живём, как Господь позволяет. Дом тоже старый, сыпется какой год уже. Там внизу, коли поглядеть, брёвна все гнилые. На потолке тоже разводы такие, крыша вся. Говорю же: то ли воздух, то ли земля. Всё гниёт.
Она накинула платок и шагнула к двери. У порога обернулась — в её глазах было что-то простое, человеческое, без всякой мистики: любопытство, жалость, может быть, немного зависти к их молодости и тому, что впереди у них брезжила жизнь, а ей самой только и оставалось, что молча доживать свой век.
— Деревня у нас простая, много ума не надо, — сказала она. — После города, может, и непривычно, но оно позволительно, ибо местность такая... Не опасная, не подумайте. Просто... глухая. Нет никого. Либо померли, либо ждут, когда уж костлявая в дверь постучится. Что сделаешь... Я тоже вот иногда думаю: если со мной что-то случится, то делать чего? На пункт бежать? Да куды бежать, коли три километра. Помру, наверное, на своей лежанке да и дело с концом. Так и буду думать, покуда жива... — она махнула рукой, не договорив. — Да и Господь с ним. Пойду. А то разболталась, отвлекаю, поди...
И, больше ничего не сказав, она вышла, закрыв за собою дверь. Ян постоял с минуту, слушая, как стучит по стеклу дождь. Катерина всё ещё сидела за столом, глядя на чашку, в которой уже не оставалось чая. С уходом старухи в доме снова стало тихо — будто Анна Сергеевна после себя оставила нечто тягучее и несказанное. Точно крутилась вокруг да около, но так и не озвучила того, к чему шла всё это время.
— Слушай, Ян, — проговорила Катерина. — Сначала чудной она мне показалась. Такой, знаешь, выжившей из ума деревенской старухой, которая всё мрака наводит, а сама и не говорит ничего толком. Разве про деда своего, да и так... По мелочи. Теперь сижу и думаю, может, и не дурная она, и ум её на месте. Просто, показалось, что она... одинокая...
Ян пожал плечами.
— Видно, так и есть, — ответил он, возвращаясь к столу. — Болтает без умолку и всё впустую. Крутила-вертела, а так ничего толкового и не заявила. Видала небось, как она насторожилась, когда я про шоссе начал говорить? И про кровь эту...
— Может, насторожилась, а может, и нет, — Катерина водила пальцем по чашке, будто в тот миг о чём-то усердно размышляла. — Ты держи в уме, что мы-то городские, нам не понять, чем их ум занят. Это мы, может, так видим, что у них всё не слава богу, а для них действительность. Суровая, непримиримая, но действительность. Всё у них тут перекошено и развалено, так, как думаешь, с чего бы им по-иному думать следовало?
— А мне почём знать, — Ян плюхнулся на стул. — Я в городе родился, посему мне эти сельские чертыхания не ясны нисколько. Ладно, оставим, пожалуй... Благо она съестного принесла, и сегодня идти в дождь нет нужды. Я об этом думал и в душе даже порадовался, что она забрела. Просить было стыдно, да и не стал бы... С урчащим животом завалился бы, но не пошёл.
Катерина ничего не ответила. Она молча встала, собрала со стола чашки и пошла к раковине, дабы помыть и засунуть обратно в навесные полки. Яну казалось, что этот разговор оставил на её душе некий осадок, о котором распространяться она не собиралась. К тому же, видно, поняла, что сегодняшним вечером у них снова не будет ни света, ни тепла — лишь пропахшие сыростью деревянные стены, которые не будут благоволить к мягким сновидениям, а одеяло, привезённое из города, не сможет согреть, ибо здесь таилось нечто, к чему молодые не были готовы и от чего избавиться не выйдет ни пуховым одеялом, ни чем-то иным — привычным и понятным их уму.