Алабама

Опёнкин лежал и думал про Алабаму. Уже несколько дней мечты про волшебный штат, рай среди хлопковых плантаций и ракет, не давали ему покоя. Ракеты Опёнкин не любил, и космос, и все, связанное с этим, но, как человек образованный, знал, что они там есть.
– Ну и х.. с ними, с ракетами, – решил он.
Он представлял живописные реки среди длиннохвойных сосен, холмистые равнины, аккуратные лужайки с белыми невысокими заборчиками и теплые закаты. В его голове сама собою сочинялась тяжелая, басовая музыка, которая играла странным фоном к его мыслям.
– I will never forget you.. – представил он себе строчку на ноте «ля» на втором ладу пятой струны. – Дикси, Дикси. Зеленые помидоры. Четверть дыма..
Вместо Алабамы в голову вдруг ушастой неуклюжей шапкой ввалились мысли о пиве. Но он временно отогнал их.
Уже несколько дней мечты про волшебный штат, рай среди хлопковых плантаций и ракет, не давали ему покоя. Он посмотрел на полку с пластинками. Но вставать с дивана было страшно лень, и Опёнкин прибавил громкость музыки в голове.
– Сгаблены, сгаблены, сгаблены – сгаблены мозги. Мозги, что сегодня рядом нет..
Новая строчка не ложилась на музыку, и он погрустнел.
Дуги грязи леденели за окном. Вглубь убегал дог. Рвань сизого неба застряла в тополях и чахоточно тощих березах. Желтый ларек закрыли, заколотили и сожгли. В Дом культуры не хотелось. И вообще он ничего этого не видел, ничего – ведь Опёнкин лежал низко на диване.
На потолке вдруг расчертился флаг Непала. «Причем тут Непал?» – подумал он, глядя на его рога, и отвернулся от потолка на бок.
Теперь ему были видны ножки стола и стула. В сумраке тени над плинтусом фрагменты обоев медленно перемешивались как костяшки домино – рисунок не менялся, двигались только его части. Что-то нервно шмыгало от угла к углу, неуловимое, мутное.
– Неужели он сам собою управил так? – наконец спросил его кто-то беззвучно из-под стола.
– Пыль, пыль! – ответил кому-то так же молча Опёнкин.
На столе тихонько копошились «если». Опёнкин не видел, сколько их – ведь он лежал низко на диване, но слышал их шуршание. «Если» искали чернильницу, понял он вдруг.
– Х.. вам! – плюнул он в них на стол, но не попал. – Все вы перебежчики.
Он повернулся обратно на спину. С потолка на Перегудова вместо рогатого флага теперь смотрела давешняя шапка. Тут Перегудов вспомнил, что он не Перегудов, а Опёнкин. Шапок стало три.
– Хотели ль вы иль не хотели – вокруг сплошные люхотнели, – сказал им Опёнкин-Перегудов и продолжал смотреть ввысь.
В дальнем углу в кресле сидел Утка в куртке с капюшоном и кепке.
– Че, Костян, дубасит? – спросил Утка из-под козырька.
– Хэээ.. – ответил он.

Вчера Опёнкин получил на заводе зарплату в восемь тысяч и семь сразу отдал за долги за героин. А сегодня от Опёнкина ушла жена.

2026 г.