В поисках нового героя. Глава 2. Прощания

Еще  один трудный день в году — это дата смерти мужа. Если в Новый год я могу все же организовать себе компанию и присоединиться к общей радости, то эти сутки мне приходится проживать самой и опять смотреть это внутреннее кино , которое подробно  записано во мне в цвете и звуке. Вот бы я так запоминала то, что мне на самом деле нужно запомнить!

К этому непраздничному дню я начинала готовиться за месяц, испытывая по нарастающей тревогу. Моя психика каждый раз устраивает мне фантомную боль в этот день. Событие уже произошло много лет назад, все позади, а я его проживаю как будто в первый раз. Отягощает это обстоятельство еще и особенность моего психотипа, изменить который нельзя, но можно смягчить, зная, как он действует.

 Существует четыре типа привязанности к другим людям: надежный, избегающий, тревожный, и тревожно-избегающий. Мне достался последний, самый отягощенный. Мотает он мне нервы по полной, и лишь регулярная психотерапия снимает это напряжение.

Итак, успешно решив проблему встречи нового года в безопасном одиночестве без страдания, я замахнулась на день смерти.
 Для начала, я решила помочь себе снова   прожить его с помощью живого "пластыря", то есть через знакомство с новым мужчиной, а не так, как обычно: в слезах и с бутылкой вина.

На этот раз я задумала  сходить  накануне на свидание в кафе, получить новые впечатления, улучшить настроение, а потом  проскочить этот день на новых эмоциях. Продолжение общения   не планировала: знаю же, чем закончится.

И я снова открыла сайт знакомств.

-Здравствуйте, прелестная незнакомка!  Познакомимся?

Это сообщение привлекло внимание тем, что автор прислал его повторно, через много месяцев после первого, которое было отправлено второго января.

О-ля-ля!

Это же день знакомства с Анатолием, в который я так хотела снова попасть.
Какое интересное совпадение! Открыв анкету, я увидела грустное лицо человека восточной национальности.

Надо сказать, я избегаю контакта с южанами, испытывая перед ними безотчетный страх.  Но сегодня мне было все равно.

«Одна встреча не причинит вреда», — подумала я легкомысленно.

-Можно, -напечатали мои пальцы.

-Может, встретимся за чашкой кофе? Так будет интереснее, - я почувствовала, как он улыбается.

- Можно, -снова ответила я.

 Это именно, то что мне нужно: одна встреча в кафе за чашкой кофе.

Мне и в голову не приходило, что с восточным мужчиной могут сложиться долгие отношения: во-первых, рассуждала я, они все необратимо женаты, а во-вторых, любят разнообразие. Гарем придумали именно они.
 
Разве нет?

Мужчина позвонил, мы полчаса пообщались по видеосвязи и оба остались под впечатлением. Во всяком случае я, когда услышала, что он работает простым инженером на заводе.


Это армянин-то?

— Удивительно, как с тобой легко общаться, — написал он вдогонку.

— Ничего удивительного, это профессиональное, — ответила я с ощущением, что мы друг другу понравились.

Я умею устанавливать близкий контакт почти мгновенно с любым человеком. Годы работы в хосписе, где нужно уметь разговаривать с людьми, переживающими сильные негативные эмоции, научили меня не только быстро разряжать напряженную обстановку, но и никак не реагировать на «хвалу и клевету» в свой адрес. Оба навыка оказались очень полезными в жизни.

Встречу назначили на   первое сентября, как раз накануне того нелюбимого мною дня.

 Попытка вместе пообедать удалась не сразу, так как все кафе и рестораны в округе были полны: нарядные школьники и их родители отмечали начало учебного года.

Я подумала, что зря это все затеяла , даже мест для нас нет.

Вселенная явно показывала, что мне туда не надо. Но  разве можно остановить женщину, если она задумала какую-нибудь дурь?

Пока я размышляла об этом, Армен настойчиво искал свободные места в ресторанах, и это ему наконец удалось. Он щедро вознаградил официантку (вы где-нибудь видели жадных армян?), и нас очень быстро обслужили. Во вкусовых пристрастиях мы оказались схожи, да и неторопливый улыбчивый разговор тоже пришелся по душе.

Когда мы снова сели в его машину, Армен деликатно сказал:

— Ты мне очень понравилась. Подумай и реши, что у нас дальше. Скажешь завтра.

«Завтра» в мои планы не входило, но я с удивлением слушала свое сердце, которое просто захлебывалось от радостного стука. Что это с ним?

— Да! — услышала свой мгновенный ответ.

Мое тело явно выходило из-под контроля и стремилось соединиться с мужским. Прямо сейчас!

И мы начали целоваться.

— Приезжай завтра, — прошептала ему на ухо.

И, с трудом оторвавшись от его губ, вышла из машины.  Здравый смысл упал в обморок, гормоны бушевали и я сдалась в их власть.

А завтра началось то,  от  чего я отвыкла напрочь.

Сначала он повел меня в магазин и сказал эту горячо любимую ранее фразу: «Выбирай, что хочешь».

Хотя магазин был продуктовый, мне стало худо оттого, что я прямо сейчас могу выйти за рамки своих ограниченных возможностей, к которым успела привыкнуть за годы одиночества. Раньше материальными вопросами занимался муж, и мои доходы не играли особой роли в бюджете, а после его смерти они стали основными.

Я медленно складывала в корзину то, что мне нравилось. Армен никак не отреагировал на ее содержимое, все оплатил и нанес очередной «удар»:

— Прости, я забыл тебе купить цветы. Пойдем, выберешь.

В цветочном магазине я выбрала благоухающие розы. Потом мы зашли на рынок, и он опять предложил выбирать все, что хочу.

Это был уже перебор. Я надела черные очки, благо был солнечный день, и слезы потекли из моих глаз.

Господи, как же я одичала!

Ведь раньше вопрос «Что ты хочешь?» был нормой жизни и сразу включал радость. Я с одинаковым энтузиазмом отвечала мужу: «Хочу целоваться, хочу в Италию, хочу новое платье, хочу мороженое…».

Не все желания выполнялись сразу, а некоторые так и оставались неосуществленными (муж ведь — не Бог), но вопрос звучал постоянно и вызывал радостный отклик. И благодарность моя за это была безмерна. Толя не боялся спрашивать каждый день, хотя знал, что мои желания могут выходить за пределы его возможностей. Он был счастлив, и когда мог их выполнить, и когда получал в ответ нежность и восхищение.

— Ты мой герой! — так я говорила всегда, даже если весь героизм заключался в том, чтобы снять  паука над моей кроватью или отремонтировать то, что сам же накануне и сломал.

Но сейчас этот вопрос вызвал смущение и страх. Я ведь планировала всего одно свидание, как же я об этом так быстро забыла? Ладно, пусть будет еще одна встреча,-разрешила я себе «одноразовую» акцию на своей территории.

Но Армен не собирался со мной расставаться. Осмотрев мою квартиру, он увидел все неполадки и предложил их починить.

Мой первоначальный план был окончательно сломан , я вошла в эту воду гормонального шторма ,( за который мне потом придется дорого заплатить), и в день смерти мужа  проснулась в хорошем настроении, глядя на букет роз.

Я почему-то подумала, что это очередной привет от него. И улыбнулась.

Цветы ковбой любил и дарил мне регулярно. Не всегда из магазина: иногда он рвал их на клумбах или в чужих садах, охапками приносил черемуху и сирень, даже сам выращивал тюльпаны и нарциссы, а с февраля в доме постоянно стояли в горшках разноцветные гиацинты. Только незадолго до смерти муж торжественно купил у меня на глазах дорогой букетик ландышей, хотя я его об этом и не просила.

Мы тогда возвращались домой после консультации врача-онколога, с которым муж разговаривал сам, меня не допустил. Вероятно, доктор сказал мужу всю правду, от которой Толя меня тщательно берег, но цветами бессознательно обозначил завершение совместного пути.

Дальше цветы носила уже я — к тому месту, где был развеян его прах.


С Арменом мы прекрасно проводили время вдвоем, рассказывали друг другу разные истории, смешные и грустные. Я как будто вернулась в жизнь, где чувствовала себя легко и счастливо. Хотя он совсем не был похож на Анатолия ни внешностью, ни темпераментом.

Неужели в мою жизнь может войти другой мужчина, и с ним мне тоже будет хорошо?
Но через месяц я неожиданно для себя самой прервала нашу связь. Сказать об этом в глаза у меня не хватило духу, и я написала СМС: «Ты великолепен, спасибо большое, но мы больше не будем встречаться. Прости».

Армен перезвонил, пытался выяснить, что же произошло, но не получил внятного ответа.

The end!

Я сама была в шоке от содеянного, и эта история стала поводом для терапии, которую я прохожу как та, кто не справилась с гореванием: раньше я разбиралась со своими печалями, теперь проблемой для меня оказались новые отношения.

Может, я решила вернуться в состояние страдания, ведь так привычнее?

Или меня остановил страх перед неизбежными конфликтами? Или то, что я любовница при женатом мужчине? Или страх перед будущим расставанием?

 Армен продолжал периодически писать мне сообщения о своей любви и настойчиво предлагал снова встретиться.

 Ну и характер!

Читая его короткие тексты, я понимала, что мужчины из второго января — моя карма. Как будто с ними меня соединяет и разлучает только Создатель, а личной воли и свободы выбора здесь нет.

Не я ли сама этого хотела?

Более того, после очередного Нового года, который я с большим удовольствием праздновала одна, без попыток познакомиться с кем-то новым (ведь виртуальный поклонник уже был), меня пригласили на мастер-класс по пошиву куклы-оберега под названием «Богач».

Даже не удивительно, что проходило это мероприятие второго января.

Я шила мужскую фигуру по заданным лекалам, вкладывала в нее свои смыслы и обреченно опознавала знакомые черты: упитанный, крепко стоящий на ногах прототип куклы уже колотился в мою жизнь.

Мир явно намекал, что новые отношения можно создать своими руками, если захотеть. Известно давно: где внимание, там энергия. Если я направлю внимание на лучшие для меня качества этого мужчины, то стану счастливой, а зациклюсь на несовершенствах — буду несчастной.


Все в моих руках!

И я сдалась.
И ответила на очередное послание Армена: «Приезжай!».

Сердце радостно заколотилось, соглашаясь с моим решением.

Это правда, что сердце своим стуком подтверждает любовь, которая долготерпит и никогда не перестает?

Через полчаса я медленно шла к его машине и записывала каждый шаг на внутреннюю кинопленку, которую смогу восстановить в подробностях хоть через сто лет. Я как будто переходила пропасть своих страхов, ведомая любовью мужчины на том берегу.
У вас так бывает?

Армен ждал у открытой дверцы. По его лицу невозможно было прочитать эмоции.

— Привет, — поздоровался он так, будто мы расстались только вчера.

Я подошла вплотную и, не вынимая рук из карманов куртки, положила голову ему на плечо.

— Прости, — шепнула на ухо. Армен обнял меня.

— Пойдем купим что-нибудь, — он явно стеснялся нашей публичной нежности. Чуть отстранился, взял меня за руку, и мы снова пошли на знакомый рынок. — Что ты хочешь?

Любимый вопрос включил прежний энтузиазм.

— Апельсинов! — рассмеялась я.

— Я тоже, — улыбнулся он.

Мы с Арменом снова начали встречаться, но, зная свою способность внезапно рвать отношения, я все же записалась на терапию.

Выяснилось, что я просто хранилище накопленных и невыраженных негативных эмоций. Как известно, «хорошие девочки» не позволяют себе истерить, а просто хоронят свои эмоции в глубине себя, чем ускоряют свой же путь в глубину земли. К тому же эти эмоции, как щит с шипами, мешают сближаться с другими людьми: как бы чего не вышло.

Вот и не выходит!

К счастью, современная психотерапия умеет с этим работать достаточно быстро и эффективно: не у всех есть время ходить годами на психоанализ.

На консультации с психологом мы нашли и «выпустили» на свет божий мои эмоции, которые я давно научилась блокировать при первом намеке, дабы никого не зашибить. И я с интересом стала ждать своей новой реакции на Армена.

Как же я без «топора» теперь жить-то буду?

Надо сказать, что почти все свои трудности я регулярно прорабатываю на консультациях, а потом наблюдаю за их решением в своей жизни. Благополучным, естественно.

И тут же чередой пошли клиенты с подобными запросами.

Вот так всегда!

И это при том, что я себя, как психолога, нигде не рекламирую, а просто наслаждаюсь жизнью, которая теперича течет не отрезками от отпуска до отпуска, а по прямой до неба.

Создается ощущение, как будто в небесной канцелярии кто-то распоряжается нашими встречами, соединяет нас, чтобы мы помогали друг другу пережить эту жизнь.
В любви.

А не так, как мы «любим»: в войнах друг с другом.

Я часто слышу в свой адрес слова: тебя мне Бог послал! В смысле, во спасение души. Такое чаще всего бывает, когда кто-нибудь спрашивает мое мнение. Из меня неожиданно начинают сыпаться слова, как драгоценные камни, которые нужны были человеку в этот момент для осознания своей жизни. И мои клиенты, отвечая на вопросы, которые я бесконечно задаю, тоже поражают ответами, раскрывающими красоту их души.

Возможно, именно их слова прозрения запечатлеваются в моей памяти и потом выходят наружу для других?

Армен, абсолютно земной человек, молча слушая мои рассуждения о пользе психотерапии, то есть о том, что нельзя потрогать руками, потихоньку начал снова спасать мою квартиру от бытовых поломок. Больше всего пострадали от эксплуатации деревянные кресла и стол. Клиентов я принимаю дома, и мебель просто не выдерживает напряжения.

 Внимательно изучив масштаб ущерба, Армен тихо сказал:

— Давай я куплю лучше все новое, а это выбросим.

— Нет! — вскинулась я. — Эти вещи намоленные! Их нельзя выбрасывать, они живые, их только чинить. Сможешь?

К любимым вещам я привязываюсь не меньше, чем к людям. Потому что прежде чем вещь попадет в мой дом, я в нее влюбляюсь!

Сейчас меня поняли только женщины...

Нравится мне в Армене, что он не спорит со мной ни о чем: то ли правда считает, что я права, то ли снисходительно думает, что с женщиной объясняться бессмысленно, пустая трата времени. Второе вернее.

Он молча раскрутил, склеил и собрал все заново в течение часа.

— А ты с женщинами ссоришься? — молчаливое решение проблемы без перекуров, комментариев и «подай-принеси» удивило.

— Я не вступаю в диалог, когда женщина кричит, просто молчу, ничего не отвечаю, иногда ухожу, — небольшой акцент меня умиляет, все время хочется повторять за Арменом слова и интонации, но я держусь.

— А я не кричу, не обвиняю и не выясняю отношения. Обо всем можно спокойно поговорить. Поэтому будем жить мирно, — неожиданно сказала я, как будто забыла свой самый надежный способ решения проблем: скандал!

Вот что значит — терапия!

Но в моей голове какой-то голос все время интересовался подробностями его жизни за пределами наших отношений и строил навязчиво предположения о гареме, где я одна из многочисленных шахерезад, которых он меняет регулярно. При  живой жене. Ну, как у них принято.

Армена, кстати, тоже беспокоило, как я провожу время, пока он хронически на работе. Но он шутя проговаривал это вслух, тогда как я крутила только в мыслях.
У всякой медали две стороны: с одной стороны, гостевые отношения — встречи только для удовольствия, без общего рутинного быта, с другой — отсутствие проговоренных обязательств и долгие разлуки вызывают сомнение, что наша история только на двоих.

Игнорируя демона в голове, думаю о том, как бы мне хотелось провести с Арменом это лето: и на концерт сходить, и в теннис поиграть, и съездить на берег залива, походить босиком по песку.

Воображение рисует красочные цветные картины совместного отдыха и вызывает положительные эмоции. И при этом есть согласие, что все будет по-другому: вдруг у Бога другие планы на нас?

Как, собственно, часто и происходит: встречи отменяются или переносятся на неопределенный срок. Хорошо, что мы договорились друг друга об этом заранее предупреждать. Но я все же огорчаюсь и тихо шиплю о своем недовольстве. И на него, и на Бога. Но оба в ответ молчат.

Как сговорились!

Несбывшиеся ожидания — причина для страдания. Как же я не хочу  больше чувствовать боль.

Но хочешь быть счастливым — будь им.

И на день назначенной встречи, которая может внезапно отмениться, я стала придумывать план «Б», который тоже доставит мне удовольствие и зависит только от меня.

Вот так вам!

И наличие двух счастливых вариантов сохраняет мне психику в балансе: со мной всегда все хорошо!

Многолетняя практика осознавания себя и своих желаний,  принесла реальные плоды: я научилась управлять своим эмоциональным состоянием, то есть быстро приводить себя в камертон после того, как внешние события могут сбить в «ша мазоль».


Если сама не справляюсь, бегу в терапию: проверенные годами психологи всегда охотно оказывают мне поддержку, как и я им. Психотерапия с точки зрения денег — удовольствие дорогое, но с точки зрения сохранения психики дает быстрый и эффективный результат. Так что если хотите сократить продолжительность своих страданий, а то и приблизить счастливые перемены в жизни, то welcome!

Про отношения мужчин и женщин написаны миллионы книг на тему «Как правильно с ними обращаться». Я не люблю пользоваться советами, ведь каждая ситуация уникальна. В ней «звучат» не только свои психологические травмы, но и травмы партнера, да и родовые программы тоже принимают активное участие. Жизни наших предков в эмоциональном плане далеки от совершенства.

Поэтому любое недопонимание с мужчиной — повод для личной терапии, а не для разборок с ним и поисков ответов на стороне.

 Но это кому что нравится!

Кино, театры и книги — это про страсти и разнообразие. Счастливая семейная жизнь «скучна» и предсказуема, чего о ней рассказывать-то?

Боже, как я хочу получить такой опыт!

Недавно я увидела в интернете цитату Курта Воннегута: «Мы появляемся на свет для того, чтобы помочь друг другу пережить эту самую жизнь, в чем бы там ни был ее смысл».
То есть каждый человек, входящий в нашу жизнь, по сути ангел, и только наши мысли делают из него демона?

Сразу вспомнилась фраза: « Будь приветлив с каждым незнакомцем. Вдруг это переодетый ангел?».

Имя Армен имеет значение «божественный». То есть буквально прислан Богом мне в помощь. А я два года сопротивлялась.

Это моя привычная стратегия.

Толя так меня и называл:" Сопротивлялка", потому как мое первое слово на какое-нибудь его авантюрное предложение было «нет!».

Сам Толя был записан у меня в телефонной книге Победителем, так как регулярно вел войну то со своим весом, то с окружающим миром. И всегда побеждал. Даже когда лечился по больницам, находил в этом что-то полезное для себя: то голодал для оздоровления организма, то книги свои продавал, то ко всем приставал с разговорами, чтобы собрать материал для новых рассказов. До самой смерти он нарочито бодро держался, не падал духом и искал повод пошутить над собой и другими. Его девиз при этом был: «Как хорошо, что все так плохо!».

Правда, везде медицинский персонал мечтал избавиться от беспокойного пациента, и я, подкупая всех шоколадками, старалась побыстрее забрать его домой, дабы спасти их от лишних хлопот: закрытых дверей и субординации для него не существовало.
В хосписе тоже жаловались на поведение Толи, и я планировала после курса капельниц все же его забрать. Не успела. Памперсы он носить отказался, смирно лежать в кровати тем более не хотел и не мог в силу темперамента и беспрестанно ходил. По дороге и упал. А через сутки умер.
 
Я помню только, как влетела в пустую палату, которая теперь почему-то стала в два раза меньше, и замерла перед пустой кроватью и сложенными на ней его вещами. Со мной рядом постоянно был кто-то из коллег, их руки ко мне прикасались, гладили, обнимали, никто ничего не говорил, просто были вокруг меня со всех сторон, создавая безопасный круг. Мы все знаем, что слов утешения в этот момент не существует, и показать свое сочувствие мы можем присутствием рядом.

Плакать я начала только через несколько дней, когда получила в руки урну с прахом мужа.

Забрав его вещи, я вышла на крыльцо, села на скамейку и позвонила Толиному сыну от первого брака — сообщить о смерти его отца. Совместных детей у нас не было.
Мимо проехала специальная черная машина, которая приезжала к нам каждый день забирать умерших.

 Провожая ее глазами, я подумала, что его тело там.
Я встала и решила зайти в православный храм, который стоит рядом с хосписом. Оплатив все предложенные поминальные услуги, вышла на улицу и услышала в своей голове:
— Ты что, обалдела? Целых 500 рублёв отдала им! Ты же знаешь, как я к попам отношусь, — голос мужа звучал возмущенно.

Я обрадовалась:

— Ты не умер?

Я оглянулась по сторонам. Мне ведь не показали его труп, и возникла надежда, что он жив каким-то чудом: сбежал, например, это было бы в его духе.
Но вокруг никого.

 Я подумала, что схожу с ума.

Рассказав эту историю приехавшему за мной Стасу, сыну Толи и почти моему ровеснику, я увидела, что тот не удивился.

— Это в его стиле, — ответил он бесстрастно и отвез меня домой. По лицу Стаса было непонятно, что с ним самим происходит, но разговор не продолжился. Каждый погрузился в собственную утрату.
 
— Трусы-то возьми! Как я без трусов-то в гробе буду лежать? — неожиданно снова слышу голос мужа в голове, когда на следующий день рассеянно собираю вещи, которые нужно привезти в морг, чтобы надеть на него для церемонии прощания.

Я не удивилась и не испугалась: вчера я его уже слышала.

Я складывала джинсы, рубашку, бандану, теперь еще и трусы в пакет с ощущением, что все происходящее — какая-то очередная его игра .

— А сапоги тебе надо? — спросила вслух. Три пары ковбойских шикарных сапог стояли в коридоре. Все они были на одно время года, межсезонье, но Анатолий носил их постоянно и только в самую жару менял на сандалии.

— Позор-то какой! — продолжал причитать голос мужа. — Я что, буду, как барышня кисейная, весь в кружевах лежать? Стыд-то какой! — я прямо телом ощущала, что он мечется по дому в отчаянии.

— Ну хорошо, —  сказала я вслух, — давай тогда накроем тебя американским флагом, будешь как президент лежать.

Флаги разных стран, привезенные из путешествий, висели дома в качестве ширмы: его комната была проходной, и Толя отгородил таким образом свое личное пространство. Мы всегда снимали жилье, состоявшее из нескольких комнат, даже мирились с удобствами во дворе, лишь бы отдельно спать: я и ложилась раньше, и вставала позже, а у него круглосуточно орал телевизор, радио, сам он при этом что-то смотрел по компьютеру либо громко разговаривал по телефону.

— Тоже мне, Цезарь!

— Умненькая ты какая у меня, а я и не додумался про флаг-то. Молодца! — голос мужа звучал довольно. Ощущение его присутствия исчезло.

Наверное, в морг побежал, контролер: никогда не доверял мне до конца сборы в дорогу, сам все перепроверял, зная, что я что-нибудь забуду обязательно. Интересно, что там слышат патологоанатомы?

Собрав необходимые вещи, я поехала в морг уже по второму разу: тремя месяцами ранее всю эту процедуру я проходила с похоронами мамы, там же.

В дверях меня ждал Стас.

Теперь мы вдвоем ходили по кабинетам, оформляли бумаги, бесконечно оплачивали разные похоронные услуги, деньги на которые муж предусмотрительно нам оставил. Одна из служащих, изображая на лице сочувствие, поинтересовалась, будем ли мы отпевать усопшего. Мы хором ответили: нет! Зная отношение отца к религии, Стас сказал, что тот-де был гражданином мира, почти буддистом, и мы его просто кремируем. О том, что он завещал нам, возвращаясь после последней химиотерапии, развеять прах с небоскреба, говорить не стали: эту проблему мы будем решать сами.
На церемонию прощания собрались немногочисленные друзья, а также соратники по перу из Союза писателей.

Издав несколько книг о своих путешествиях, Анатолий примкнул к этой веселой мужской компании, которая и мне очень нравится.

Я достала принесенный с собой американский флаг, торжественно врученный Толе в Америке за его поездку «Из России с любовью и миром», которую он совершил на телеге, запряженной лошадью, от восточного до западного побережья, даже документ об этом есть.

 Он был первым человеком, который осилил такую длинную дорогу в одиночестве и не меняя лошадь. Потому и дали ему американцы прозвище «русский ковбой», которое приросло к нему навсегда.

Вся Америка рукоплескала тогда Толиному необычному миротворческому вояжу.
Этим-то заслуженным подарком и покрыла любимое тело, положив сверху мужнину знаменитую шляпу: только он один во всем городе так естественно смотрелся в ковбойском наряде, и если кто-то цеплялся к его американской бандане, легко переходил на английский язык, изображая непонимание, чтобы избежать скандала и в то же время оставаться верным своему стилю.

 А того, что в руках Анатолий всегда держал какой-нибудь журнал на русском языке, никто и не замечал в запальчивости.

Служащие морга не моргнув глазом помогли мне постелить необычное покрывало поверх стандартного и ушли в соседний зал, где началось отпевание другого усопшего, но слышимость была изрядная.

— Ну вот, — услышала снова ироничный голос мужа, — на халяву еще и отпоют!

Мне, как обычно, захотелось его одернуть:
— Веди себя прилично!

 На мгновение я подумала, что это розыгрыш, что он сейчас встанет и это шоу наконец-то прекратится. Но Толя смирно лежал, и на лице была вылеплена улыбка радости, такая же, как у мамы, будто их делал один мастер.

Мужчины стали вспоминать разные курьезные истории с его участием, и прощание оказалось неожиданно веселым, как и сам муж был при жизни: мастер провокаций и смеха.

«Жизнь — это игра!» — говорил он часто в моменты окончания адреналиновых ситуаций, которые создавал на каждом шагу.

— Ага, — обычно парировала я, — со смертельным исходом!

Когда все вышли, я долго гладила его по лицу, дергая по привычке то за ухо, то за щеку, но он при этом не засмеялся, как обычно.

И только холодная как лед кожа подтверждала, что шоу с его участием больше не будет.

Game over?

Пустота в доме, пронзительная тишина в пространстве, ощущение огромной дыры вокруг и внутри, как будто вырван кусок сердца. Теперь там постоянная ноющая боль. И хочется шагнуть вслед, но не понимаю, где туда вход.

Просыпаюсь и прислушиваюсь, по обыкновению, что происходит вокруг.Это единственное мгновение, когда боли нет. Это сейчас самое безмятежное время: первый момент пробуждения, когда можно сладко потянуться и медленно открыть глаза. Про смерть мужа я еще не вспомнила.

 Где-то на краю сознания, внутри меня, звучит его насмешливый голос:
— Неужели проснулась, моя спящая царевна? Уже все петухи пропели, да и я уже два раза позавтракать успел. Вставать-то собираешься?

И, радостный, он приносит мне кофе в постель на маленьком подносе.

Почему-то ему важно было увидеть меня только что проснувшейся и напоить свежесваренным кофе.

Я беру чашечку из его рук, Толя уходит в свою комнату, продолжает заниматься делами, а я чувствую себя абсолютно счастливой.

Воспоминания плывут перед глазами цветными картинками и увлекают меня в прошлое. Я отказываюсь принимать реальность, где его физически больше нет.

— Вставай, царевна! — говорю сама себе вслух и плетусь на кухню варить кофе. Он всегда у меня убегает и растекается по плите черными разводами. «Потом помою», — думаю я и тут же оглядываюсь: мой чистоплюй тотчас бы обратил на это внимание и уже нудел бы, чтобы я помыла плиту сразу.


Если бы был жив.

Ставлю чашку на поднос и несу обратно в кровать. Раздеваюсь и снова ложусь, сама себе вслух говорю, пытаясь повторить его интонацию: «Good morning, darling, что снилось?».

— Лучше бы не просыпалась, — отвечаю безрадостно сама себе, и тоска перехватывает горло.

Вспоминаю, что снился он и мы там, во сне, о чем-то говорили. Но сон растаял,и не за что было уцепиться, чтобы вернуться и продолжить разговор.

— Как ты посмел умереть и оставить меня одну? — пара выпитых глотков не доставляет прежнего удовольствия, и слезы капают прямо в кружку.

— Вот жеж плакса-то! — слышу внутри себя насмешливый голос мужа.

Я так зла, что мне хочется его ударить.

«Как ты посмел умереть и оставить меня здесь одну?» — эта фраза будет звучать во мне еще много лет, до тех пор, пока я не осознаю, что он выбрал для своей смерти лучшее время: впереди был карантин, а последующие события Толю бы точно добили.

 И он бы умер в ненависти. А сейчас он умер в любви.

Но я об этом еще не знаю.

Слезы льются и безостановочно болит в груди. Хочется уснуть обратно, так как во сне смерти нет. Но не получается.

Придется вставать и заниматься какими-то делами. Они мне безразличны, но их рутинность отвлекает от произошедшего.

Выхожу из дома, он просто вытесняет меня из себя своей пустынностью. Брожу нашими дорогами, как будто надеюсь его встретить. Вглядываюсь в прохожих и вздрагиваю, если вижу мужчину, похожего на мужа, в шляпе или красной куртке. Мне кажется, что это он. Сердце замирает на мгновение и начинает бешено колотиться.
 
Он?!

Но проходит несколько секунд, и я понимаю, что обманулась. И так мечусь по улицам несколько часов.
Возвращаюсь уставшая и утыкаюсь лицом в его подушку. Неужели этот кошмар никогда не закончится?

— Я привезу тебе урну, — слышу голос Стаса в телефоне.

И тут же ощущаю всплеск энергий, который бывает с приходом Толи в дом.

— Ты где был? — спрашиваю вслух, уверенная, что он рядом.

— В Южной Америке, всю жизнь мечтал там побывать: такая джунглёвая красота! — с обычной щенячьей радостью сообщает он мне прямо в центр головы.

— Шляешься где-то, а я тут одна сижу, — возмущаюсь,  но сердце радостно стучит, так как ощущаю Толино присутствие всем телом. Не вижу, но чувствую.

Смерти нет?

Ну и пусть я сошла с ума, думаю про себя, никто ведь этого не видит и не помешает мне жить так, как я хочу. На принесенную в дом урну я автоматически надеваю шляпу мужа и не долго думая рисую белой гуашью глаза, нос, рот и уши. Получившееся лицо похоже на Толю.

Мне становится легче дышать.

Ставлю это сооружение на окно рядом с пустым креслом мужа и сажусь напротив, на свое место. Сердце колотится, но постепенно приходит успокоение: я больше не буду искать мужа на улице — он дома!

Кошка запрыгивает на подоконник, обходит урну со всех сторон, усаживается рядом и смотрит на меня.

Она появилась в тот момент, когда муж уехал в очередной раз путешествовать, а я осталась одна в загородном доме. Мыши сразу повылезали из всех щелей, и срочно пришлось брать из приюта кошку, так как мышеловки я ставить не умела.
Узнав об этом, Анатолий стал возмущаться, что кошка привяжет нас к дому и мы не сможем свободно уезжать. «И вообще — или я, или она!» — заявил он тогда в запале, находясь на другом континенте.

— А ты уверен, что выберу именно тебя? — прошипела я в ответ. — Кошка не пьет, не матерится, не ходит по дому в сапогах и не шляется по планете.

Муж опешил. Его двухмесячное отсутствие сказалось на наших отношениях самым негативным образом: он купался там в океане и гулял с друзьями, а я тут топила дом углем и носила воду из колодца. Да и уехал накануне 8 Марта, поскольку протестовал против праздника, заставляющего всех мужчин раскошеливаться на цветы. Тем не менее, праздник у меня все равно состоялся. Из мести.

Через месяц после его отъезда хозяева попросили освободить дом.  Я позвонила Толе в Америку и сообщила, что надо куда-то переезжать.

Он опрометчиво сказал:
— Ты справишься сама. Или попроси кого-нибудь. Я хочу еще здесь побыть!

К счастью, я нашла два дома по соседству и с помощью друзей и родных перевезла и разделила вещи. Я справилась.

Приехав из аэропорта в новое жилье, где ему теперь пришлось жить одному, Анатолий долго и яростно негодовал по поводу моего самоуправства. И я подала на развод.
Его два месяца свободы стоили нам полгода скандалов. Получив свидетельство о разводе, я созналась про свою месть на 8 Марта и думала, что наша история на этом закончилась. Но нет.

Вскоре Толя приехал ко мне в гости и сказал, что забирает нас с кошкой жить к себе, так как мой домик летний, а у него зимний, на дворе уже середина ноября и мы тут попросту замерзнем. Я не стала сопротивляться, тем более что он был прав: следующее жилье я не искала. Он помог собрать вещи и перевез нас в свой теплый дом.

— Прости, что я оставил тебя одну, это я виноват во всем.Я же мужик и несу ответственность за тебя, — сказал он, когда я отогрелась под его теплым одеялом.

— Это ты меня прости, — расплакалась на его плече, — я и не знала, что такая мстительная и упрямая.

С тех пор он брал меня в путешествия либо оставлял не больше чем на месяц и в хороших условиях.

Мало ли чего еще могу вытворить.

Тем не менее нашел где-то декоративные рога, повесил у себя в комнате и периодически, трогая макушку, невинно спрашивал:
— Посмотри, у меня тут что-нибудь растет?

Он умел устраивать комедию из любой трагедии.

Теперь, без штампа, мы были друг с другом по свободной воли и очень ценили наш новый союз.

Трехцветную красавицу Толя назвал Матильдой. Она везде ходила за нами хвостом и даже сопровождала в прогулках вдоль залива. Все переезды кошка переживала нервно: на каждом новом месте ей приходилось отстаивать свою территорию заново. Наблюдая, как она отчаянно дерется с соседскими котами, Толя, как на стадионе, кричал ей :

—Давай, Матильда, бей их, не сдавайся!

 И она побеждала. Бедняга.

Умерла она через два года после него, накануне моего переезда в городскую квартиру, которую я все же купила после смерти отца. Он прожил без мамы всего год…..


— Теперь мы будем жить так! — констатирую вслух и рассказываю хвостатой подружке в очередной раз, что произошло.

Матильда как будто почувствовала, что потеряет свободу и не сможет больше по утрам уходить в лес на весь день по своим кошачьим делам. Она внезапно отказалась от еды и умерла через три дня, пока меня не было дома…
Мне еще много раз придется говорить о произошедшем другим людям, каждый раз просматривая заново последние месяцы и дни нашей совместной жизни.

 Каждое сказанное мужем слово впечаталось в мою память навеки. «Я люблю тебя, я обожаю тебя, ты самая преданная женщина в моей жизни» — эти его последние слова звучат во мне каждый день и дают смысл и завершенность нашей совместной беспокойной жизни.

По утрам я давно веду бумажный дневник, где записываю сны, события, переживания, планы и мысли. По привычке открываю чистый лист и неожиданно для себя начинаю писать письмо.

Ему.

Мне надо рассказать, что произошло со мной за это время, поскольку ежедневный многолетний диалог прервался и внутри накопилось множество невысказанных слов. Эмоции переполняют меня, ручка не успевает записывать этот поток слов, получается неразборчиво, но это неважно сейчас: я нашла способ общения с любимым, и мне от этого хорошо. Потом я пересела в кресло мужа, прочитала как будто Толиными глазами этот малопонятный текст и написала: «Иди умойся, darling, позвони своему сыну, пусть он тебе новую лампочку на кухне вкрутит. Love you. Я».

Я опешила. Действительно, свет на кухне не включался несколько дней, и я перенесла туда настольную лампу, решив таким способом эту проблему. Попросить о помощи мне в голову не пришло.

Оказывается, у меня внутри живет мужчина, который знает, что мне делать в этой жизни?

Я обрадовалась: контакт установлен! Теперь я могу в любой момент быть с Толей на связи. И наш традиционный застольный разговор я превратила в переписку, где сама себе стала поддержкой.

Еще один ритуал — совместные поездки на велосипеде на берег залива и разжигание костра — я тоже свято соблюдала. И в этом костре постепенно сжигала его бумаги.
Оба велосипеда стояли у стены дома, прислонившись друг к другу, и смотреть на это было невыносимо.

Однажды я попросила соседей кому-нибудь их отдать. Мне на глаза они больше никогда не попадались, но не прошло и пары месяцев, как приятельница подарила мне новый. На нем я по-прежнему ездила по нашим местам, но уже полностью приняв свое одиночество.

С вещами мужа я расставалась очень медленно: что-то отдала в музей, шляпы и трость — в Союз писателей. Часть так и осталась со мной, дома. Только все рубашки и футболки сожгла сразу, понимая, что его запах просто сведет меня с ума, так как я его очень любила.

Психика за несколько недель понемногу стала привыкать к новому миру, и я даже с радостью отвечаю на звонок Толиного приятеля, который живет в Эстонии, и включаю видеосвязь. На мужчине надета знакомая рубашка: точно такую же Толя покупал в Таллине. У меня все взрывается внутри, я закрываю рот руками, пытаясь сдержать крик, и прекращаю разговор.

Этих «минных полей», где я буду «подрываться», окажется еще много: и праздники, и знакомые места, и общие друзья — все это будет долго вызывать неконтролируемые эмоции и слезы.

Позже, вернувшись снова на работу в хоспис и консультируя родственников умерших пациентов, я буду рассказывать им о предстоящем маршруте по «минному полю». И это знание будет давать им хоть небольшое, но облегчение.

Прожитый опыт подтвердил то, что было написано в книгах.

Но кто у нас добровольно читает книги о горевании, кроме специалистов? Пока все живы-здоровы, мы о смерти не задумываемся, а когда приходит беда — не до книжек, это уж точно. Смерть приходит в каждый дом рано или поздно, но встречаться с ней никто не готов.

Первые сорок дней я живу в письменном диалоге сама с собой. Я никого не хочу видеть, не хочу разговаривать на эту тему, грублю желающим оказать мне помощь. И маниакально соблюдаю наши ритуалы. Даже поездка на неделю к морю, организованная близкой подругой, не прерывает этот ежедневный диалог. Но я хотя бы чуть выдохнула.

На сороковой день приезжает Стас, забирает урну и говорит, что повезет развеивать прах над заливом, как завещал Толя. Я и ему говорю какие-то грубые слова и отказываюсь ехать смотреть этот ужас.

Дома оставаться невыносимо, и я иду в хоспис.

Угощаю персонал. Толю все хорошо знали: он заходил за мной забрать с работы, а то я могла остаться там до ночи, да и жил там перед смертью две недели — незабываемый пациент!

Они смотрят на меня с сочувствием и говорят, что ждут меня обратно, но я пока не готова.

Потом иду на наше любимое место, жгу символический костер, как дань памяти, далее — в храм кришнаитов, расположенный в километре от хосписа. Их настоятель когда-то держал сеть ресторанов в Нью-Йорке, а Толя работал инспектором и часто их навещал, но никогда не штрафовал. И вот 20 лет спустя они встретились здесь, на берегу, и мы часто стали заходить к ним в гости.

Я нашла Виджая и сообщила, что Толя умер. Мы сели рядом, и я стала рассказывать о своем сумасшествии: о ежедневных письмах в обе стороны, о том, что слышу Толин голос в своей голове, о том, что каждый день ставлю на окно стакан со свежим молоком для его души, чтобы она набралась сил перед дальней дорогой.

Ну не к психиатру же мне было идти?

Молча выслушав мою исповедь, Виджай тихо, но твердо сказал:

 — Прекращай его кормить, отпусти, ему надо уходить.

Я замираю и смотрю в окно на заходящее октябрьское солнце, где последний яркий луч медленно исчезает в облаках. Пытаюсь его мысленно удержать: мне кажется, что это душа мужа уходит в безвозвратную темноту ночи.

— Тебе нужно вернуться на работу, — тот же голос ставит точку в моем созерцании и возвращает в реальность.

— Я туда не вернусь никогда! — взрываюсь. — Мне надоела бесконечная смерть! — я резко встаю и выхожу из храма.

Вернувшись в дом, все же убираю с подоконника молоко и пишу последнее письмо:
«Дорогой мой!
Я поживу еще здесь, у меня есть дела. Я приду к тебе позже».
И отвечаю сама себе:
«Конечно, darling.
 See you later!»

Делаю глубокий вдох и выдох.

Эта произнесенная вслух фраза освобождает мое сердце от сдавливания и разрешает жить дальше.

Я начинаю размышлять, какой мир мне построить на руинах прежней любви, что прорастить на выжженной почве, ведь моя жизнь все еще продолжается. И её надо прожить так, чтобы мои близкие, ушедшие на небо, могли радоваться за меня, ведь столько любви в меня вложено. Неужели это все завянет, если я предамся бесконечному гореванию?

— Не сдавайся! — слышу мамин голос. Она обладала очень сильным характером, в этом плане они с ковбоем были похожи: не раз вместе смело ходили на марши несогласных, в то время как мы с сестрой боялись за их антигосударственное поведение.

— Я постараюсь!

Пережив первые 40 дней после смерти Толи, я почувствовала небольшое облегчение: в хосписе опытные люди говорили, что следующее тяжкое время — это три месяца, потом Новый Год и годовщина.

То есть ближайшие полтора месяца я как будто бы не буду сильно страдать, понадеялась я. И правда, так и произошло, поскольку пригласили на конференцию в качестве лектора и надо было подготовить выступление.

«Мне надо читать лекции постоянно», — подумала я после мероприятия: в момент работы я совершенно забыла о своем горе. Но, по иронии судьбы, темы последующих выступлений были как раз про общение с родственниками пациентов. Такими же, какой была и я.

Это самая большая проблема персонала: как себя с ними вести, чтобы свести к минимуму конфликты, которые часто возникают у постели умирающего. Теперь-то я в этом профи!

Поскольку мне приходилось быть на работе и психологом и родственником в одном лице, я держалась как могла. И только в день смерти все же зашла к дежурному врачу, ногой открыв дверь ординаторской — выяснить, что же он такое вколол Толе на ночь, что тот умер. То есть, я назначила виноватым врача, как и многие другие.

Никто и никогда не признает, что у Смерти собственный график, и она приходит сама, когда посчитает нужным. Только в хосписе я впервые узнала, что люди могут относится к смерти как к божьей милости: её приход прекращал наконец-то невыносимые физические и душевные страдания. Она становилась спасением.

Никак не реагируя на мой выпад, доктор усадил меня на диван, сел рядом, налил чаю, понимая, что я не в себе. Он молчал, а я высказывала свою боль как обычная женщина.

Это был мой последний рабочий день тогда.

Первый Новый год без Анатолия приближался неминуемым шквалом отчаяния. В течение дня друзья и родные звонили меня поддержать, присылали смешные открытки, дочь приехала после работы, чтобы составить мне компанию.

И так несколько лет подряд: кто-нибудь приезжал на эту ночь побыть вместе со мной, пока моя память беспощадно показывала цветное и смешное кино нашей совместной жизни и прежних праздников и никак не могла угомониться.

Я уже привыкла к своему одиночеству, надежно обложившись вещами мужа, часть которых так никому и не отдала: книги, дневники путешествий и уцелевшие картины все время на моих глазах. Начиная с прихожей, где прибитая к стене металлическая голова лошади, добытая им неизвестно откуда, служит мне вешалкой для сумок.

Его любви мне хватит на всю оставшуюся жизнь — решила я для себя и просто жила.
 Разве так нельзя?

«Процесс горевания подошел к концу, когда человек способен думать об умершем без острой боли» — так пишут в книжках на эту тему, которую я изучила вдоль и поперек.

Описанные там особенности этого периода давали приблизительный маршрут пути слез, по которому шла моя психика.

Когда долго и близко общаешься с человеком, почти срастаешься с ним в единый организм, то разрыв ощущается как разрез по живому телу. Сначала глубокая рана кровоточит, причиняя физическую боль, потом постепенно затягивается и остается шрам. Как тело само по себе стремится к исцелению и жизни, так и психика.
Поэтому слезы в этот период необходимы, как вытекающая кровь из раны. И моя любимая книжка на эту тему так и называется: «Путь слез». Именно по ней я наблюдала за собой, удивляясь верности описанных состояний, которые сопровождают утрату.

 Это грусть, сожаление, тоска, злость и любовь одновременно. В обычной жизни мне эти эмоции были не свойственны, и я впервые столкнулась с ними после потери мужа.
Я не могла их избежать либо перескочить, но я знала по книге, что когда-нибудь боль поутихнет, и в конце пути я обрету новую себя — хоть и со «шрамом», но живую.

Знаете такое понятие «кинцуги»(«золотая заплатка»)? Это японское искусство, которое воспевает философию красоты несовершенства. Осколки разбитой посуды собирают заново и склеивают с помощью специального лака, смешанного с золотым порошком, тем самым выделяя и подсвечивая поврежденные части. Ценность посуды после этого увеличивается.

Так можно сказать и про людей: после того, как мы чувствуем, что привычная жизнь разбилась на осколки и какие-то её части утеряны навсегда — например, умер близкий человек, — то, как бы плохо нам ни было, мы постепенно начинаем собирать мир заново и становимся устойчивее. «Золотым клеем» в этом случае может стать любовь, работа, вера, творчество, благодарность, теплые воспоминания, помощь другим или что-то еще. Каждый находит свои смыслы жить дальше.

Нам хочется верить, что наши близкие уходят в лучший мир, они там продолжают жить среди наших предков, в раю или у Бога. Мы продолжаем их любить и благодарить, что они были с нами сколько могли. И нам хочется верить, что после смерти мы встретимся с ними вновь.

Так это или нет, точно никто не знает, но с этого момента мы обращаем взор в запредельное будущее и ищем смыслы дожить до него.

И происходит тотальная переоценка ценностей: на первый план выходят люди сами по себе. А не наши ожидания от них. Мы становимся другими, более терпимыми и милосердными. Неожиданно взрослеем и начинаем заботиться о других больше, чем делали это раньше, быстрее миримся и чаще благодарим.

«Смерть знакомит нас с любовью» — услышала я однажды в песне.

Любовью как бескорыстной отдачей, а не желанием что-то взять или получить взамен, как на торгах.
 Пока я проживала вместе с мужем его последние месяцы, с меня как стружка слетали все прежние претензии к нему и росла его ценность самого по себе.

— Кричи, ругайся, веди себя как хочешь. Только живи! — все время повторяла эту фразу, пытаясь вырвать его из очевидного движения в вечность.

Мне тогда казалось, что сила нашей любви может преодолеть болезнь, но только потом я поняла, что она просто разожгла мое сердце и уже полилась дальше, на жизнь в целом, на других людей и помогала им через меня пройти этот путь «до и после смерти».

Мои профессиональные знания никак не помогли проживать эту последнюю стадию любви, разве что предупредили, какие трудные процессы меня ждут впереди. И на том спасибо.

Муж и родители начали болеть одновременно, и я металась по городу между домами и больницами, движимая только двумя желаниями: помочь им чем смогу и упасть спать.
Первой умерла мама, совершенно неожиданно. Сначала она сломала ногу. Через пару месяцев попала в больницу, потому что голова потеряла устойчивость: просто падала набок, мышцы её почему-то не держали.

В день маминой госпитализации, пока мы ждали скорую, я сидела в кресле, наблюдала, как собака грызет кость, и нечаянно буркнула:

— Чтобы накормить одно животное, надо обязательно убить другое…

— В следующей жизни я стану вегетарианкой, — неожиданно отреагировала мама, которая с опаской относилась к моему новому типу питания.

Работая в хосписе с умирающими людьми, я потеряла желание есть плоть животных уже через год, буквально в один день.

— Какая ты у нас слабонервная, — удивлялись врачи с большим стажем работы и все время пытались меня накормить «нормальной» едой. Но мой организм соглашался есть только траву и овощи, хотя не отказывался от пирогов и сладкого. Я не осуждала мясоедов, я просто не могла это есть.

 Мама тоже переживала, что я «ничего не ем», поэтому ее внезапное желание последовать моему примеру выглядело странно.

Она была очень активной, всегда в хорошем настроении, спасала и лечила всех животных во дворе, помогала людям. Собиралась жить до ста лет — и никто в этом не сомневался.

Мама написала что-то на бумажке и положила ее в тумбочку. Впоследствии оказалось, что это завещание-напутствие нам с сестрой. Потом показала мне все счетчики в квартире, и я начала нервничать.

 — Зачем ты это делаешь? Ведь скоро вернешься!


— Наверное, нет, — ответила мама.

К тому времени Толя болел уже полгода, и мама с тревогой наблюдала, как мы ездим бесконечно по врачам и больницам. Да и отец в тот год тоже несколько раз попадал в стационар с сердцем.

 — Они как будто сговорились! — злилась я. Никто из них раньше почти не болел, заботиться пришлось впервые. Одновременно. И при этом ходить на работу в хоспис, где общение с тяжелобольными и их родственниками было моей главной обязанностью. На собственном опыте я стала лучше понимать их чувства и заботы. Оказывается, злость  тоже проявление любви, хоть и искаженное.

Положив маму в больницу, я привезла ей все необходимое из дома за несколько поездок, так как сразу не получилось. Выходя из палаты в последний день, я спросила:

 — Мам, я все для тебя сделала, как ты хотела?

— Да, дочь, все! Езжай домой, — улыбнулась она, укладывая в изголовье кровати очередную привезенную подушку. В ней был какой-то особый наполнитель, я в них не разбираюсь совсем.

— Мам, я тебя люблю, — сказала с облегчением, что угодила ей наконец-то.
— Я тебя тоже, — откликнулась мама.

Мы обнялись, и я уехала с чувством выполненного долга.

Проснувшись утром, я почувствовала бесконечную усталость, а надо было еще съездить за лекарствами, которые мама сама себе назначила, «волшебными», естественно. Медицине она не доверяла. Попробуй не привези.
Посмотрев на меня, Толя сказал:

— Мы тебя замучили совсем.

Он тоже с трудом согласился на медицинскую помощь и пытался лечиться голодовкой. Не помогло.

— Я справляюсь, все хорошо, сейчас посплю еще немного и поеду, — сказала вслух, а сама подумала: Господи, забери меня отсюда, я больше не могу!

И расплакалась от отчаяния: все мои усилия не добавляют им жизни, она медленно и верно уходит из них, как бы я не старалась ее удержать. Я видела и бессилие врачей перед надвигающейся смертью: они все знают наперед, но поддерживают веру в исцеление.

А что им остается делать?

Я снова провалилась в сон. Меня разбудил телефонный звонок:

«Ваша мама умерла сегодня, в 11 часов утра».

Шок!

Сколько раз в хосписе я видела смерть других людей и «реанимировала» плачущих родственников, оказывая им посильную поддержку.
А сейчас это случилось со мной.

Муж спал, обессиленный очередной химиотерапией. На другом конце города меня ждал больной отец, оставленный на день под присмотр соседей. Надо собираться и ехать к нему. Хорошо, что сегодня выходной, и я это услышала не на работе.


Звоню сестре, говорю убийственные слова. И взрываюсь слезами.

Дальше провал в памяти. Помню, как мы с сестрой стоим у пустой кровати в больнице, потом вижу маму в морге. Она улыбается. Снится счастливой и танцующей на балу.

Позже я стала думать, что ту мою отчаянную просьбу «Господи, забери меня отсюда!» услышала именно мама. И умерла из любви, чтобы облегчить мне жизнь.

Мама — главный ангел в нашей жизни, но мы понимаем это не сразу, а только потеряв её.
Она не хотела быть кому-то обузой, справлялась сама до последнего. И очень нас любила.

После её похорон Толя сказал:

— Ну вот, у тебя наконец-то будет свое жилье, — подразумевая, что родительская квартира останется нам с сестрой в наследство, и мне больше не придется скитаться по съемным домам. Потому как от первого мужа я ушла в никуда.

 — Мы по-прежнему будем снимать дом, — отчеканила я.

В моих планах была наша дальнейшая совместная жизнь, хотя он уже почти не ходил и понимал, к чему все идет.

Только я этого признавать не хотела.

Привыкнув к загородной жизни, я и представить не могла, что вернусь когда-нибудь в городской муравейник. У Анатолия хоть и была маленькая квартира под Калининградом, но мы туда переезжать не спешили: тесно и скучно после Питера.

После маминой смерти сестра забрала отца жить к себе в другой город. Все мое время теперь было посвящено любимому мужчине.

Он попросился в хоспис, поскольку уже не мог спускаться по ступенькам со второго этажа и очень хотел на свободу. Благо свободные места были, и мужа разместили в одноместной палате со всеми удобствами под рукой. Я каждый день возила Толю на берег залива, до которого от хосписа десять минут ходьбы.

Август в тот год выдался теплый, тягуче-медовый, и время как будто растягивалось по каплям-секундам. Мы молча разглядывали морской горизонт: он сидел в коляске, а я у его ног на песке. Внутренне я проживала ощущение невероятной близости между нами и приближения вечности. Казалось, что вот-вот поднимется облачный занавес, отделяющий нас от неба, и мы войдем туда вдвоем.

Однажды, когда мы подъезжали к берегу, коляска застряла колесами в песке, я сделала усилие и разрыдалась.

 — Ты чего? — забеспокоился муж. — Давай я встану и попробую пройти сам, тебе же тяжело.

— Да не в этом дело, — заговорила я, обливаясь слезами. — Прости меня, прости, пожалуйста, я так много тебе крови попортила своим характером, как ты меня только терпел столько лет?

Он улыбнулся.

— Ты только такая и нужна была мне. Противоположность во всем. Иначе было бы неинтересно, если бы ты соглашалась со мной. Я бы сразу сбежал.

Он терпеть не мог сослагательное наклонение «если бы да кабы», и в его речи никаких слов-паразитов я никогда не слышала. Сейчас это звучало убедительно.
Но мне больше не хотелось противоположности, а только единства.

Так бывает?

Чувство вины, мучившее меня в последнее время, чуть отпустило.

— Тогда я тоже тебе прощаю все прошлое, настоящее и будущее. Веди себя как хочешь. Я все равно буду тебя любить, — хлюпая носом, заявила я почти угрожающе.

— Ну, так неинтересно, — рассмеялся он, — что делать-то тогда будем, если ты перестанешь меня пилить?

На следующий день мы собирались праздновать его день рождения, но ночью муж упал. Прощенный мною во всех временах.

Стоя у его постели вместе с лечащим доктором, я впервые видела Толю спящим среди дня.
— Я назначила ему укол, спать он будет долго, — сказала доктор. — Он ничего не сломал, но сильно ударился об пол. Ходить он больше не сможет, слишком слаб.

Война против памперса, похоже, закончилась. Победа оказалась смертельной.

— Молись, чтобы он умер, — тихо продолжила она, — если он проснется и увидит, что не может больше ходить, то сойдет с ума. Такие, как он, сопротивляются до конца.

Бойцовский характер мужа мне был хорошо известен. Когда он «сбил» на велосипеде мерседес, то получил травмы всего тела. В больнице, куда я примчалась после Толиного звонка, врачи набросились на меня, что он не подчиняется и не хочет госпитализироваться, хотя у него наверняка сотрясение мозга. Голова была перебинтована, как и руки-ноги.

Оценив обстановку, я поняла: безопаснее для всех будет забрать мужа домой под свою ответственность, так как он орал медикам в ответ, что абсолютно здоров, и пытался снять бинты.

Я молча подписала тогда бумаги и помогла ему сесть в машину. Всю дорогу домой, не выдерживая моего молчания, Анатолий утверждал, что у него ничего не болит и он может ходить своими ногами. Шок у человека, понятно же.

Ночью я проснулась от странного звука: Толя пилой разрезал гипс на ноге. Сказать мне ему было нечего, поскольку я сама была еще там же — в шоке.

Утром я отвезла Толю в травмпункт, так как из больницы дали туда направление. Хирург тоже вылетела из кабинета в коридор, размахивая перед моим носом рентгеновскими снимками.

— У него трещины в ноге и руке! Он должен носить гипс! Наденьте на него хотя бы лонгеты! — она почти кричала.

Я продолжала молчать. Муж, встретившись со мной взглядом, понял, что переборщил, и согласился на лонгеты. Но лежать отказался и продолжал ходить. По лицу было видно, что ему больно, однако он героически переносил свою боль. Я никак это не комментировала, хотя и злилась.

В то время он только что устроился на работу в дом отдыха союза писателей в Комарово, чтобы мы летом жили на заливе. Море мы любили оба. И, не проработав и двух недель, попал в аварию, выехав на проезжую часть на велосипеде.
Адреналин ему был жизненно необходим.

Поэтому Толя снял гипс и продолжал работать. Дворником, кстати. Имея два высших образования: Ленинградского и Колумбийского университетов, а также кандидатскую диссертацию по биологии, по которой до сих пор учатся студенты. Но познание самого себя в разных жизненных ситуациях было его страстью. Снимать жилье в другом месте, без экспериментов над телом и своей гордыней он отказался. Скучно.


С моей легкой руки муж несколько лет назад даже заделался художником, и выставка его работ уже через год прошла в известной галерее города — притом что рисовать он изначально не умел. Картины раскупили.
 
Теперича он решил побыть дворником.

Разве на такого можно повлиять?

Директор дома отдыха зарабатывал еще и тем, что разрешал на территории ночные «шашлыки» посторонним людям. Я вежливо сделала им замечание за громкую музыку в полночь. Утром начальник набросился на Толю за то, что я позволяю себе недовольство. Ему нравилась власть над таким необычным подчиненным.

Анатолий же, ранее работавший инспектором ресторанов Нью-Йорка, заступился за меня и сказал, что ночью никто не должен орать. И вообще, на кухне антисанитарные условия. Начальник начал угрожать увольнением, а мой герой отправил в прокуратуру заявление о нарушении санитарии и пожарной безопасности. Профессиональные навыки не пропьешь. Дом отдыха после проверки закрыли.

Карьера дворника, к счастью, на этом закончилась, и мы переехали жить в Лахту.

— Я никому не позволю тебя обижать, — сказал муж тогда.

За год до этого он упал с недоделанного балкона второго этажа загородного дома, где мы жили. Ночью к нам пытались через него залезть воры несмотря на то, что мы оба были дома. Причем два раза подряд. Наш дом стоял на краю садоводства и граничил с лесом. Толя выскакивал за ними следом, но где там — злоумышленники мгновенно растворялись в темноте.

Мой защитник решил отпилить балку, чтобы воры не могли залезть вновь, но не удержал равновесие и свалился вниз. Он кое-как дополз до телефона и позвонил мне сказать, что живой, но, вероятно, поедет в больницу. Мы созванивались обычно несколько раз в день и сообщали друг другу о наших делах и маршрутах, так как у каждого была своя орбита движения. Обо всех приключениях Толя докладывал мне сразу.

Я вызвала ему «скорую» и помчалась домой, проклиная воров. Водитель машины, которая меня подобрала, показался мне подозрительным, но я уже села на переднее сидение.

— Пожалуйста, побыстрее, — попросила я и объяснила ситуацию. Мы ехали довольно быстро, и увидев «скорую», отъезжающую от нашего дома, я спросила напоследок водителя, чем он занимается. Он спокойно ответил:

— Я вор.

— Спасибо, — ответила ему, сунула деньги и пересела в карету скорой помощи. Ну что тут скажешь?

Толя не удивился моему появлению и сказал, чтобы я спокойно ночевала дома, туда теперь никто не залезет. И поехал в больницу.

Там ему поставили диагноз: перелом шейки бедра.

Мне все сочувствовали и говорили, что он надолго останется лежачим. Возможно, навсегда. Рассказывали кучу подобных случаев.

«Нет, это невозможно!» — решили мы оба и начали обзванивать друзей, коих у нас было предостаточно. Толя мужественно переносил свою неподвижность и отказался от еды, дабы не пользоваться памперсом. Голодать он любил по 10-20-40 дней, и это меня не удивило: я уже привыкла к таким ежегодным оздоровительным аттракционам.
Всю больничную еду муж скармливал соседям по палате и только пил воду. От врачей скрывал, я тоже молчала.

 Я всегда была на его стороне, что бы он ни делал. В своей жизни он всегда был прав, даже если мне это не нравилось совсем.

«Помощь друга» вскоре нашлась, операцию мужу сделали бесплатно, так что через три недели после падения он встал на ноги. Счастливчик!

— Я теперь киборг, — смеялся Анатолий. И начал выходить из голодовки, поскольку до туалета теперь мог добраться сам. Дома друзья из Союза писателей оборудовали ему высокую кровать. Муж стал разрабатывать ногу, упорно преодолевая боль. Уже через полгода мой герой снова бегал вверх по эскалатору, и лишь звон металлоискателя в аэропорту напоминал про его травму.

«Per aspera ad astra! Через тернии к звездам!» — был его жизненный девиз.
Тернии он находил с большим успехом.
Звезды были впереди…

Стоя теперь рядом с доктором и вспоминая его былые «подвиги», я поняла, что она права.
Врач вышла из палаты, а я осталась. Муж спал, лежа на спине, а я села рядом на стул и до ночи безотрывно смотрела на прежде мускулистое любимое тело, теперь исхудавшее и одетое в больничную рубашку с мелким рисунком. Хорошо, что он этого не видит. Казенную одежду он терпеть не мог и круглогодично ходил в своем ковбойском наряде.

Шляпа и трость тоже были с ним в палате.

Руки лежали на животе, с переплетенными пальцами. Это была его любимая поза. Раньше я любила лежать у него под крылом, и он, обняв меня одной рукой, все равно сцеплял пальцы. Мы часто переезжали с места на место, то по своей воле, то по воле хозяев жилья, но ощущение дома было только в его объятиях. Он любил повторять:

 — Важно, не где ты живешь, а с кем. Ты моя нирвана, и я счастлив с тобой.

Он, похоже, пытался себя оправдать, почему не вернулся обратно в Америку, которую очень любил. Я ехать туда отказалась наотрез. И Толя остался со мной в Питере.
Может, затем, чтобы умереть на моих любящих руках?

Придумать я теперь могу любую версию, тем более что воображение у меня богатое.

Я вспоминала в подробностях нашу яркую жизнь и благодарила мужа за все, что он сделал для меня. Я пыталась его отпустить и даже мысленно говорила с его мамой, умершей за полгода до нашего знакомства, чтобы она забрала его к себе. Я видела свекровь только на фотографии и иногда жаловалась ей на мужа, но она, похоже, тоже никогда не имела на него влияния. Она просто его любила таким, какой есть. Как и я.

Я прощалась, но была уверена, что на следующий день он откроет глаза и мы еще сможем поговорить и посмеяться.

Но нет.

На следующий день — звонок с утра и голос врача:


— Алена. Все.

Свой день рождения он проспал как младенец и умер во сне.

Непобежденным.

Тираж его последней книги лежал дома, и я  потихоньку раздавала его в подарок. Оставшиеся сто экземпляром неожиданно стали тяготить.

Я решила вынести их в благотворительный ящик и стала  быстро обматывать упаковки скотчем, намереваясь сделать это прямо сейчас, на ночь глядя,пока не передумала.

 Телефонный звонок выдернул из процесса.

— Что делаешь? — спросил Армен.

— Подвиг совершаю. Отрываю от сердца Толины книги, а то так и помру вместе с ними. Надо отдать их людям, пусть читают.

— Я сейчас приеду.

Войдя в квартиру, Армен увидел, как я со слезами складываю книги стопкой у двери. Он  взял упаковки,  мы молча дошли до его машины и загрузили их в багажник. Я стала объяснять, как доехать до этого ящика, путаясь в словах и слезах.

— Не беспокойся, — сказал он, — я их пристрою.

Он обнял меня без слов, и я вскоре успокоилась.

Мы вернулись в квартиру, свободные полки сияли пустотой, и я почувствовала свежий ветер перемен. Мой спаситель выпил кофе и уехал домой.

Мы стали встречаться с Арменом все чаще и чаще и мне показалось, что у нас уже установилась непрерывная  связь, но счастливые истории бывают только в сказках.

 Однажды он сказал, что у него серьезные денежные проблемы и мне нужно найти себе другого мужчину. Это прозвучало так, как будто он предложил мне сменить телефон на другую модель.



Я опешила и не поверила ему: настолько мне было тепло  и спокойно с ним. Зачем мне кто-то другой?

  Я и телефон- то меняю, когда он сломан окончательно, а уж человеческие связи у меня - вечные. Если, конечно, чувства взаимные.

 Но Армен  больше не приехал, на звонки и сообщения не ответил.

 Восточный менталитет сильнее любви- без денег он не может войти в дом.
 
Когда мужчина ставит  «точку», её уже невозможно превратить в запятую.  Это я знаю по опыту долгой семейной жизни. В своих решениях он всегда прав, оспаривать бесполезно и я отступила.

Воистину, если ты любишь страдать, то жизнь охотно будет подбрасывать для этого ситуации. Не получив от него ответа, я поняла, что мое сердце снова разбито и меня ждет процесс горевания по внезапно обрезанным в одностороннем порядке отношениям.

Ну уж нет!

Я срочно записалась на психотерапию-тратить на новый процесс слезы и годы я категорически больше не хотела, уж лучше заплатить деньгами.

Целый месяц психологи возвращали мне меня и чинили психику, поплакать пришлось изрядно.

 Этот мужчина вскрыл своим поведением мои давно забытые травмы, а психотерапия помогла от них наконец-то освободиться.


 Если еще кто-то думает, что отношения с мужчинами даны нам для любви, то ошибается: любовь дана нам для развития и взросления.

 А построить устойчивые здоровые связи могут только взрослые люди, отвечающие за свои слова и действия.


Разве нет?

Я взяла ответственность за все произошедшее со мной за последние годы , за свои поступки, реакции  и эмоции, сняла с  мужчин все претензии и успокоилась.

 Обиды и сожаления больше не сжимали сердце.

 Как же легко мне стало дышать!

 Даже почувствовала благодарность всем участникам этого «кино», где с упоением играла роль несчастной жертвы, а они-свои.

 Вуаля!

Новая жизнь началась со звонка сестры, которая позвала меня вместе поехать на море.

Я даже рассмеялась: после смерти ковбоя, поездка к морю с подругой тоже была символом завершения отношений с ним, только психологически это растянулось на годы.

Сейчас все повторялось, причем, опять в сентябре. Но на этот раз все участники «кино» были живы и причин для затяжного страдания не было.

  Я почувствовала, что следующим эпизодом в сериале моей жизни будут встречи с сестрой, с которой мы жили в разных городах и очень редко общались.

 Пришло время сблизиться, поскольку обе свободны от отношений с мужчинами. Тем более, что у нее родилась внучка, на которую мы  и направили свою любовь.

 Любовь, которая никогда не перестает и всегда находит себе применение, если не перекрывать этот поток изнутри страхом боли. Выбор всегда за нами.

Разве нет?