Неликвидная любовь

Глава 11.

Дорога от больницы до дома показалась Ольге бесконечной. В салоне такси было тепло, но она всё равно не спускала глаз со свертка, бережно прижатого к груди, судорожно прислушиваясь к каждому шороху и вздоху под слоями фланели. Квартира встретила их привычным идеальным порядком, но теперь эта стерильная пустота мгновенно наполнилась новым, живым смыслом. Антонина Ивановна вошла в прихожую первой, уверенно перехватила тяжелую сумку с приборами и сразу же, без лишней суеты и расспросов прошла в подготовленную детскую.

— Ну, с богом, Оля, — тихо произнесла няня, аккуратно укладывая легкий сверток на пеленальный столик. — Приехали. Теперь это твой дом, Дашенька. Давайте, мамочка, раздевайтесь, мойте руки с мылом, и начнем. Пора сдавать наш первый домашний экзамен. листок от Савыельева у нас где? Прикрепите его магнитом на холодильник, чтобы всегда был перед глазами.

Ольга быстро скинула зимнее пальто, тщательно до скрипа вымыла руки в ванной и вернулась в комнату. Внутри неё нарастала глухая, паническая тревога. Одно дело — навещать ребенка в стерильном боксе реанимации, под присмотром целого штата дежурных врачей, и совсем другое — остаться с этим хрупким существом один на один в обычной московской квартире. Ей казалось, что стены её дома слишком беззащитны перед той смертельной опасностью, которая скрывалась в маленьком детском сердечке.

Антонина Ивановна тем временем бережно развернула одеяла. Даша, освобожденная от верхней одежды, казалась еще меньше, чем в больнице. Крошечные синюшные ручки и ножки, тонкая пластиковая трубочка зонда, выходящая из ноздри и закрепленная на щеке кусочком пластыря. Малышка тихо, сипло пискнула и завозилась, недовольная сменой обстановки.

— Так, Оля, без паники, — спокойно, но твердо скомандовала Антонина Ивановна, заметив, как задрожали Ольгины пальцы. — Смотрим в руководство к действию. Время — ровно четыре часа дня. Пора кормления. Объем — сорок пять миллилитров. Смесь я уже развела, она остывает до нужной температуры. Сейчас я покажу вам, как правильно вводить её через зонд, а в следующий раз будете делать сами. Бояться тут нечего, главное — точность и покой. Ребенок всё чувствует.

Няня устроилась на стуле у кроватки, бережно усадила Дашу в полувертикальное положение, зафиксировав её хрупкую головку на своей руке. Ольга затаила дыхание, наблюдая за каждым движением бывшей реанимационной медсестры. Антонина Ивановна достала большой стерильный шприц без иглы, аккуратно набрала в него теплое питание и подсоединила к клапану на конце пластиковой трубочки.

— Засекайте время, Оля, — тихо произнесла няня. — Савелий Петрович что написал? Вводить медленно, в течение двадцати минут. Спешить нельзя, правое предсердие не должно испытывать перегрузки. Давите на поршень плавно, буквально по капле.

Ольга включила секундомер на телефоне и замерла рядом. Эти двадцать минут тянулись как целая вечность. Шприц в руках Антонины Ивановны двигался едва заметно. Маленькая Даша поначалу капризничала, пыталась дергать ручкой, но теплое питание, медленно поступающее прямо в её крошечный желудок, подействовало умиротворяюще. Постепенно её дыхание выровнялось, синева вокруг губ стала чуть бледнее, а глазки-щелочки закрылись.

— Ну вот и всё, — выдохнула Антонина Ивановна, аккуратно отсоединяя шприц и закрывая клапан зонда. — Первые сорок пять миллилитров дома усвоены. Теперь укладываем её на бочок, подкладываем валик под спинку, чтобы не срыгнула. Подключаем датчик пульсоксиметра на ножку. Нам нужно круглосуточно видеть, как работают легкие.

Ольга осторожно закрепила мягкую тканевую манжету с крошечным светящимся огоньком на тонкой Дашиной щиколотке. Через пару секунд на портативном мониторе, установленном на тумбочке, замигали первые цифры: пульс — 142, сатурация — 93%. Норма. С оглядкой на Савельева график работал идеально.

Постепенно день за днем, жизнь в квартире Ольги вошла в жесткий, почти военный ритм. Время теперь измерялось не часами, а миллилитрами и граммами. Ольга ловила себя на мысли, что её жизнь подчинена секундной стрелке: приготовить смесь, простерилизовать приборы, замерить температуру в комнате, проверить увлажнитель. В восемь вечера наступало время взвешивания, и Ольга с замиранием сердца записывала результат в блокнот. Они боролись за каждый грамм веса, приближающий Дашу к заветной операции.

И в этом изнурительном марафоне Антонина Ивановна стала для Ольги не просто высококлассной няней, а настоящим ангелом-спасителем. Пожилая медсестра полностью взяла на себя самые тяжелые ночные дежурства.

— Так, мамочка, марш в свою спальню, — строго, но с материнской теплотой выставляла она Ольгу из детской ближе к одиннадцати вечера. — К зонду в два часа ночи и в четыре утра я встану сама, у меня за тридцать лет в реанимации режим автоматический выработался. А тебе спать надо. Тебе завтра отчеты Аркадия Павловича сводить. Береги свой мотор, Оля. Жизнь Даши — это твое здоровье, не забывай.

Благодаря Антонине Ивановне Ольга могла полноценно отдыхать ночью и выдавать на работе безупречные экономические анализы. Но самым удивительным для Ольги стало то, что происходило на их маленькой кухне поздними вечерами, когда Даша мирно спала под мерный писк пульсоксиметра, а на плите тихо булькал стерилизатор.

Они пили чай, и Ольга, всегда бывшая закрытой, гордой и неразговорчивой «Снежной королевой», вдруг ловила себя на том, что рассказывает этой душевной женщине абсолютно всё о своей жизни. То, что она годами копила внутри, то, что никогда, ни при каких обстоятельствах не смогла бы рассказать собственной матери.

Она со слезами на глазах рассказывала Антонине Ивановне про свое детство под микроскопом излишней строгости Валерии Анатольевны, про вечное Ольгино ощущение, что её любят только за золотые медали и идеальное поведение. Рассказала и про то томительное, горькое питерское предательство Вадима, которое окончательно выжгло её изнутри и привело на больничную койку кардиологии.

Антонина Ивановна слушала молча. Она не перебивала, не охала, не начинала поучать, как это всегда делала мать. Она лишь мягко поглаживала Ольгу по подрагивающей руке своей теплой, сухой ладонью старшей медсестры, которая за жизнь навидалась столько человеческого горя, что научилась лечить души одним своим присутствием. Няня оказалась невероятно мудрым, чутким и понимающим человеком.

— Ты не замороженная, Оленька, — тихо говорила Антонина Ивановна, подливая ей горячего чая. — Ты просто очень сильно израненная. Защиту вокруг себя выстроила, чтобы больше никто не ударил. Но посмотри на Дашку. Бог ведь не просто так соединил ваши дороги. Ты спасаешь её тельце, а эта кроха пришла в мир, чтобы отогреть и спасти твою душу. Вы обе друг другу Богом даны.

Ольга смотрела в окно, за которым бушевала суровая февральская метель, и внутри неё впервые за много лет таял ледяной панцирь. На смену чувству вины и одиночеству приходило удивительное, звенящее умиротворение. Она закрывала глаза и мысленно, до глубины души благодарила своего сурового начальника Аркадия Павловича за этот королевский подарок. И благодарила самого Бога, который в самый темный момент её жизни протянул ей руку помощи и послал эту мудрую, святую женщину.

Ольга уходила спать в свою комнату с абсолютно ровным, сильным стуком сердца. Страх перед будущим отступил. Конечно, впереди еще много трудностей: тяжелейшая операция , долгие месяцы реабилитации и огромные траты. Но теперь у неё за спиной стоял её молчаливый отец с золотыми руками, на работе прикрывал надежный Аркадий Павлович, а в детской комнате у кувеза тихо молилась и дежурила Антонина Ивановна. Ольга больше не была одна в этом огромном, холодном городе. Она была мамой. И этот её главный жизненный баланс теперь сходился безупречно.


Продолжение