Гротвинский эксперимент. Глава 14

ГЛАВА 14
Синеоков покраснел под тяжёлым взглядом начальства, замялся, и слова застряли где то в горле, не решаясь вырваться наружу. В груди у него колотилось сердце — не от страха, а от смеси обиды и упрямой решимости: ему казалось несправедливым, что его труд воспринимают как попытку что то скрыть. Но он взял себя в руки, расправил плечи и произнёс:
— Извините, товарищ академик! У меня и мысли не было утаивать от вас что либо в моей работе! Я просто хотел соблюсти научную этику и, для дальнейшего рассказа, передать слово своему товарищу, учёному Воронину. Мы теперь вместе работаем и, с вашего позволения и под вашим руководством, хотим поставить принципиально новый эксперимент.
Логинов чуть прищурился: он пытался разглядеть за этими словами не оправдания, а понять, к чему его готовит Синеоков. Академик помолчал, давая тишине стать почти осязаемой, а потом усмехнулся — не зло, скорее снисходительно — и сказал Воронину:
— Ну, Сергей, удиви! А то, кажется, кроме меня, весь наш городок знает, чем вы тут занимаетесь! Мне даже жена вчера сообщила о том, что вы тут затеваете что то интересное.
Академик выделил интонацией последнее слово, и в этой интонации прозвучала не только ирония, но и скрытое напряжение: ему было неприятно, что о делах института судачат на кухнях.
Воронин подошёл к Синеокову, мягко, без спешки взял у него указку и движением руки поднял доску с его схемой вверх. Глазам присутствующих предстала другая доска, находившаяся за первой, — с панорамной схемой всей строящейся установки в целом. На ней тонкими линиями были обозначены не только контуры оборудования, но и векторы магнитных полей, зоны радиационного контроля, точки размещения криогенных модулей. Воронин принялся рассказывать, показывая указкой, как до этого делал Синеоков. Его голос звучал ровно, но в нём чувствовалась внутренняя дрожь — не от волнения, а от того, что наконец то можно было произнести вслух то, над чем они с Синеоковым бились столько времени.
До Логинова постепенно стал доходить весь замысел. Он слушал, не перебивая, и с каждым словом в нём росло странное, почти болезненное чувство: смесь восхищения и тревоги. Это было похоже на то, как если бы кто то предложил построить зимой мост из льда над пропастью — безумно, рискованно, но настолько изящно, что от одной мысли о нём захватывало дух.
— Дальше не надо, я всё понял! — сказал академик и подошёл к доске. Он поправил очки и с большим интересом стал изучать техническую документацию, разложенную рядом: графики нарастания магнитного поля, таблицы калибровки фотонных датчиков, протоколы тестирования квантового контроллера. Все с напряжением ждали, что он скажет. От Логинова хотели услышать не только оценки перспективности идеи, но и решения о продолжении работ в этом направлении. В воздухе повисло ожидание, тяжёлое и густое, как перед грозой.
А Логинов меж тем испытывал двойственное чувство. С одной стороны, план молодых учёных выглядел авантюрным до безобразия и, проводимый без согласования с руководством, имел признаки едва ли не саботажа всего ИФМЭ. С другой стороны, их безумная идея казалась гениальной — такой дерзкой, что, возможно, именно эта дерзость и могла привести к прорыву. Логинов не мог сказать с уверенностью, что у них ничего не получится. Даже сама задуманная ими установка, если её удастся до конца собрать, и без всякого эксперимента уже представляла собой, как минимум, возможность подать патент на изобретение, которое, безусловно, взволнует исследователей во всём мире.
В душе директора института начали бороться два «я»: администратора, который требовал наказать проявивших своеволие молодых физиков, и учёного, стремящегося открыть что то новое. Ещё не зная, как он поступит, академик сказал:
— Вы хотите в ТОКОМАКе зажечь термоядерное «солнце» и пропустить через него поток элементарных частиц из У 777, «скрестив» его с лучом ЛПЯН. Сделать это в надежде, что такое столкновение частиц даст нам представление о процессах, происходящих внутри звёзд. Но эта идея не нова! Она до сих пор никем не осуществлена, потому что все эти три установки невозможно синхронизировать. Дорогие мои, частицы в пучке «моего» У 777, импульс в лазере Воронина, плазма в установке Синеокова «живут» несколько пикосекунд. Впрочем, не мне вам говорить о реальностях микромира, извините. Я хотел сказать другое: то, что вы не сможете «свести» эти процессы в одно целое!
Логинов с сожалением развёл руками, и в этом жесте было не столько отрицание, сколько признание сложности задачи, которую он считал неодолимой.
— Позвольте с вами не согласиться, уважаемый Анатолий Михайлович! — в разговор опять вступил Синеоков, и теперь в его голосе звучала не только уверенность, но и вызов, который он сам едва осознавал. — Мы установили здесь новейший квантовый компьютер — между прочим, первый в стране! А связь со всеми установками осуществляем с помощью оптоволоконных кабелей, тоже, между прочим, ранее нигде не применявшихся. Вы спрашивали, что это за странные устройства на схеме. Это придуманные нами фотонные датчики для получения информации в реальном времени с точностью до фемтосекунд. Мы надеемся, что совершим невозможное — то, что перевернёт современное представление физической науки об окружающем нас мире. Мы все понимаем, что ракетные технологии ограничивают человечество, не позволяют ему в течение одной жизни покинуть Солнечную систему и преодолеть расстояние хотя бы до ближайшей звезды. Для решения «суперзадачи» проникновения в дальний космос нужно понять суть гравитации и ответить на вопрос, что собой представляет пространственно временной континуум!
— Но ведь даже если вы проведёте эксперимент успешно, что вы поймёте из тех данных, что получите? У вас нет даже теоретического обоснования для такого эксперимента! А если исходить из моей теории гравитации, на которую вы ориентировались в своей предыдущей работе, то у вас вообще ничего нового и неизвестного не случится! Одно баловство и бессмысленный расход денег! — повысив голос до самых верхних нот, чего с ним почти никогда не случалось, произнёс академик Логинов. В его словах прозвучала не столько злость, сколько боль человека, который столько лет шёл по одному пути и вдруг увидел, что молодые учёные собираются свернуть на другую дорогу — и, возможно, оставить его позади.
— Мы теперь думаем, что ни ваша теория, ни теория относительности Эпштейна не объясняют до конца реальное устройство Вселенной, — наконец выдал начальству «правду» Синеоков. В его голосе не было бравады — только спокойная убеждённость, которая пугала Логинова больше любой дерзости. — Нужно приступить к исследованию «теории струн». Вот если мы обнаружим гравитон или, наоборот, докажем, что его не существует, вот тогда…
— Будет понятно, кто ближе к истине — я или Эпштейн! Или никто из нас… — закончил Логинов мысль за Синеокова. Он замолчал и посмотрел на схему, будто видел в ней не линии и формулы, а отражение собственных сомнений. В этот момент он вдруг почувствовал себя не строгим администратором, а тем самым молодым учёным, каким был когда то, — тем, кто тоже хотел перевернуть мир и не боялся ошибаться.
Лушин, стоявший чуть в стороне, наблюдал за этой схваткой идей и эмоций, и ему казалось, что он слышит не слова, а гул самой науки — шум, в котором смешивались надежда, риск и неизбежность перемен.
Тишина, наступившая после слов Логинова, была не пустой, а наполненной — будто все присутствующие одновременно замерли на пороге чего то большого, ещё не понятого, но уже неотвратимого.