Гротвинский эксперимент. Глава 15

ГЛАВА 15
Тут в помещение для совещаний зашла миловидная женщина в опрятном поварском халате, и с лёгкой, чуть виноватой улыбкой, спросила, будут ли учёные обедать. Ведь время пришло, коллектив ждёт, еда стынет, а они всё «спорят и спорят». Её голос прозвучал неожиданно мягко на фоне гула аппаратуры и напряжённых разговоров — как появление кислорода в душной, наэлектризованной атмосфере.
Логинов рассеянно посмотрел на часы. Действительно, время уже давно обеденное. В подземных цехах людей, по соображениям секретности, чтобы лишний раз не выходили с объекта, кормили возле рабочего места и за счёт «заведения». Академик вдруг ощутил укол неловкости — ведь он, увлёкшись спором, забыл не только о времени, но и о тех, кто трудится рядом, кто ждал своего часа на отдых.
Он посмотрел сквозь стеклянную стену и увидел, что техники и инженеры со своих рабочих мест поглядывают на него. Кто то украдкой, кто то открыто, с терпеливым ожиданием. Академик покраснел от смущения, редкого для него чувства, которое он почти разучился испытывать.
— Да, конечно, разумеется! Извините! Следовало нам раньше напомнить, а то мы до вечера так шумели! — произнёс он чуть громче, чем нужно. Логинов хотел, чтобы его услышали не только в комнате, но и за стеклом, там, среди стендов и кабелей.
— Ну, я сейчас напомнила! — с той же мягкой улыбкой сказала женщина и вышла из помещения, оставив после себя едва уловимый запах свежего хлеба и корицы. Логинов молча пошёл за ней, а за ним потянулась и вся группа физиков.
В столовой было шумно и тесно, но в этом шуме чувствовалась своя, особая теплота — та, что рождается там, где люди долго работают бок о бок, делят не только задачи, но и мелкие бытовые тяготы. Оглядев накрытые столы, каждый на шесть человек, Логинов с сожалением подумал, что кризис в институте проявился и здесь: раньше подавали паровые котлетки с разнообразнейшим гарниром, сейчас — низкого качества кооперативные сосиски с гречкой, сухие и лишённые всякого вкуса.
Академик уселся за первый попавшийся стол, рядом с ним сели Синеоков и Воронин. Чуть поодаль места за столом заняли Соколовская, Угольков, и, соответственно, с торца, напротив академика, Лушин. Появились официантки с подносами на колёсиках и принялись обслуживать коллектив, ловко лавируя между стульями.
Академик поправил шикарную длинную бороду — единственное, что его выделяло среди окружающих, придавая облику ту самую степенность, за которую одни уважали, а другие тихо подшучивали за спиной. Логинов, поскольку сам он был выходцем из простонародья и непривередлив в еде, принялся есть то же, что и все. На академика было приятно смотреть: его аккуратные движения вилкой, тщательное пережёвывание, наморщенный лоб и сосредоточенный взгляд имели особый «академический» шарм и придавали привычной и всем надоевшей трапезе какой то особый «ореол» значительности происходящего — здесь даже сосиска с гречкой могла стать частью великого научного ритуала.
Пожалуй, единственное, что отличало стол академика от других подобных столов, так это то, что женщина, позвавшая физиков обедать, принесла и поставила им чайник с кипятком и баночку дешёвого быстрорастворимого кофе — по всему, из личных запасов. Остальным обедающим полагался компот из сухофруктов. Баночкой кофе, зная о пристрастии академика к этому напитку, работники института скромно признавались в искренних чувствах к нему — не в лести, а в той тихой признательности, что рождается из ежедневного совместного труда.
Логинов сделал глоток кофе — кисловатого, но такого родного, что на мгновение ему показалось, будто всё ещё можно удержать, сохранить, не дать рассыпаться. Он вдруг подумал, как сильно ему небезразлична судьба БГК. И насколько страшно ему знать, что очень скоро всё тут «пойдёт прахом». Эта мысль кольнула так остро, что он резко встал, желая заглушить её резким движением.
— Пожалуй, засиживаться не будем! У нас впереди ещё очень много дел! Я хочу своими глазами осмотреть всё, что вы сделали, потрогать каждую деталь! — голос его прозвучал твёрдо, но в нём проскользнула едва уловимая дрожь — не от волнения, а от той внутренней тяжести, которую он носил в себе уже давно.
Физики тут же поднялись, и вслед за академиком пошли к оборудованию. За начальством потянулся и технический персонал — не по приказу, а по привычке быть вместе, держаться плечом к плечу, когда впереди ждёт работа, которая может всё изменить.
Несколько часов Логинов посвятил подробному ознакомлению с тем, что «наворочали» Синеоков «с сотоварищами». Он щурился, наклонялся к деталям, трогал кожухи, считывал показания датчиков, пытаясь «на ощупь» понять, насколько реальна их дерзкая затея. Но когда академик до конца осознал, что они полностью забрали из института квантовый компьютер, Логинов опять очень обиделся — обиделся не как администратор, а как учёный, у которого из под носом увели инструмент, способный подтвердить или опровергнуть годы его труда.
Во первых, этот компьютер он выбивал «с кровью» и очень ждал, когда его запустят, чтобы провести свои исследования. Во вторых, подтверждение теории струн «работало» больше на Эпштейна, отодвигая теорию Логинова в разряд второсортных «умствований». А на это отдавать весь компьютер, очень не хотелось.
Теория струн утверждала, что гравитона (в рассчитанной Логиновым массе) как такового не существует. На экстремально малых расстояниях или в сингулярности — в чёрных дырах, в момент Большого взрыва — теория струн описывала элементарные частицы как вибрирующие струны, находящиеся одновременно в десяти и более измерениях. Один из типов вибрации элементарной частицы вызывал определённое взаимодействие, и именно эта вибрация являлась переносчиком гравитационного взаимодействия. То есть, если это правда, то у гравитона физически не могло быть массы.
Если же масса у гравитона есть, даже неважно какая, то гравитация — это не «вибрация» взаимодействующих частиц, а физическое поле. Что и утверждала теория Логинова, постулируемая в плоском пространстве времени Пескова: гравитон имеет массу.
Хотя, конечно, не исключено, что имелся третий вариант, до которого современная наука ещё не додумалась, и открытие новых гравитационных взаимодействий ещё впереди. Эта мысль не утешала, а скорее терзала: ведь она означала, что все их споры, все эти бессонные ночи и расчёты могли оказаться лишь блужданиями в глухих дебрях, где выхода пока не видно.
— Вы понимаете, что делаете? — спросил Логинов, не глядя на Синеокова, а вглядываясь в мерцающие индикаторы квантового контроллера, будто надеялся прочесть в них ответ на все свои вопросы. — Вы ставите на кон не только свои карьеры. Вы ставите на кон саму идею того, как мы понимаем Вселенную.
Синеоков на мгновение замер, потом тихо, но твёрдо ответил:
— Мы понимаем, Анатолий Михайлович. Но иногда, чтобы сделать шаг вперёд, приходится рискнуть всем.
Воронин, стоявший рядом, чуть кивнул, подтверждая слова товарища. В его взгляде читалось то же напряжение, что и у Синеокова, — смесь страха и азарта, когда знаешь, что можешь ошибиться, но не можешь не попробовать.