Гротвинский эксперимент. Глава 16

ГЛАВА 16
Несмотря на жгучую сердце обиду — ту самую, что грызёт изнутри и не даёт дышать ровно, — Логинов, прежде чем вынести решение по Синеокову и Воронину, хотел до конца убедиться: действительно ли их своеволие — это дерзость, граничащая с неповиновением, или за этой дерзостью прячется искра настоящего открытия. В душе у него всё ещё ворочалось неприятное чувство, что его обманули, но параллельно с ним пробивался другой, тихий голос: а вдруг это не обман, а тот редкий случай, когда молодость видит то, что старость уже разучилась замечать?
Он, Логинов, действительно имеет перед собой «предателей-карьеристов», желающих «сбросить с пьедестала» своего учителя, или они всё-таки нащупали нечто новое? Не может же он «собственными руками» «убить в зародыше» перспективное направление науки приближающегося XI века? Эта мысль мучила: если он сейчас сломает их порыв, а потом выяснится, что они были правы, он не простит себе этого никогда. Да что он — история науки не простит!
Логинов вместе с физиками вошёл в совещательное помещение, где начался сегодняшний рабочий день. Академик взял с подноса на столе заботливо принесённую официанткой кружку — ту самую, недопитую в обед, — и сделал глоток. Кофе остыл, стал противным, академик поморщился, но продолжил пить небольшими глотками, словно наказывая себя за нерешительность. Подойдя к доске со схемами установок Синеокова и Воронина, он замер, вглядываясь в хитросплетения линий. Каждая стрелка, каждый расчёт будто кричали об их одержимости — той самой, которую он сам когда-то знал.
Академик уже немного «остыл», и мысли его после осмотра объекта переменились. Прежде всего он честно признался самому себе, что в своих «мытарствах» по министерствам в поисках денег он несколько подзабыл о квантовом компьютере. А теперь у него не было ни времени, ни возможности заниматься им. Если бы не Синеоков с Ворониным, уникальная вычислительная машина, купленная на Западе за золотые слитки, сейчас стояла бы запакованной на «дальних складах», покрываясь пылью и теряя актуальность с каждым днём. А поскольку в ИФМЭ всё «летит к чертям», её в конце концов кто-нибудь из военных забрал бы без лишних разговоров.
А так молодёжь не только подключила квантовый компьютер к своим испытаниям, но и проделала сложную работу по внедрению свежего метода обработки данных — с использованием адаптивных алгоритмов и тензорных вычислений, которые позволяли в реальном времени корректировать параметры эксперимента. Этот метод наверняка удивит коллег в престижных научных центрах мира.
И там, где будут применять датчики Воронина и Синеокова, будут знать, что их работой руководил академик Логинов. Мелочь, конечно, но всё равно приятно. Да и на коллегии Академии наук он сможет рассказать о достижении нового научного «потолка» физиками из его коллектива. Это будет не просто отчёт, а заявление: «Мы не сдаёмся».
В общем, отругать Синеокова и Воронина и забрать компьютер на нужды всего института следовало, но сейчас это выглядело совершенно неуместным. Это можно сделать потом. А пока стоило попробовать провести задуманный эксперимент. Посмотреть, что из этого получится. А вдруг действительно случится открытие? Тогда можно будет обратиться за помощью к Западу: там денег много — по крайней мере, на то, чтобы закончить БГК, найдут.
В душе у академика мелькнула безумная надежда — тонкая, как луч света в тёмной комнате перед рассветом, но оттого не менее ценная.
— Хорошо, предположим, вы придумали, как решить проблему синхронизации У-777, ЛПЯН и Токамака. Но что вы всё-таки хотите получить в результате? На что надеетесь? Ведь от этого зависит, какие регистрирующие приборы вы будете использовать по ходу эксперимента. Если размер «искусственного солнца» может быть десятки сантиметров, а размер пучка элементарных частиц из У-777 и излучение ЛПЯН — всего 16 микрометров, что вы надеетесь увидеть, когда их два луча пересекутся внутри вашего «солнца»? — спросил Логинов с нескрываемым интересом. В его голосе прозвучало не столько недоверие, сколько искреннее желание понять.
— В регистрируемом множестве — микроскопические «чёрные дыры», странджелеты, ложный вакуум, магнитные монополии, антивещество! — перечислил Воронин, и глаза его загорелись тем особым огнём, который бывает у человека, стоящего на пороге открытия и великой славы.
— Теоретически всё это может вызвать большие разрушения на месте и даже затянуть в воронку катастроф всю Землю! Хотя, опять же, этого не произойдёт, если верна моя теория гравитации. Плохого развития событий следует ожидать только в случае правильности «теории струн»! — сказал Логинов. Он старался говорить безразлично, будто речь шла о чём-то обыденном, но физики наконец поняли: академику не нравятся их изыскания не потому, что они плохие, а потому, что ставят под сомнение дело всей его жизни.
— Ну, какие-либо разрушения — это вряд ли! Вы же лучше всех понимаете, что у нас здесь энергии «не те». Если в звёздных скоплениях ничего подобного астрономами не наблюдается, то почему в лабораторных условиях что-то произойдёт? — нервно спросил Воронин, теребя карандаш — этот простой жест помогал ему успокаиваться.
— Но может случиться нечто, о чём мы сейчас даже понятия не имеем! Вроде микроскопической «белой дыры», — вдруг произнёс Синеоков, глядя на присутствующих странными, «расширившимися» зрачками, в которых отражались не только лампы, но и внутренняя буря.
— Мечты становятся всё безумнее! — хмыкнул академик, но в этом хмыканье уже не было прежней жёсткости. Он вдруг подумал, что при всей научности проделанной работы они тут совсем «кукухой поехали». Похоже, он зря понадеялся на их толковость и провёл в секретном подземелье целый день.
— Не белой дыры, я неправильно выразился! Скорее, возможно появление «Белого Солнца», если хотите. Впрочем, неважно! Название только уводит в сторону от того, что я хочу сказать. А я желаю напомнить вам про серию сеансов на У-777 примерно год назад. Тогда неожиданно частицы в пучке начали светиться. И перед столкновением с мишенью у меня возникло чувство, что они хотят поменять заданную траекторию движения. Вы тогда, товарищ Логинов, сказали, что у вас мелькнула мысль, будто у частиц есть разум и они проявляют «своеволие», — волнуясь, сказал Синеоков. Его голос дрожал от напряжения — он очень хотел, чтобы его услышали.
— Да, я помню тот эксперимент. Но его признали неудавшимся по причине невыясненного стороннего влияния на поток, — сказал Логинов, вдруг начиная волноваться не меньше Синеокова. Перед внутренним взором всплыли те самые кадры осциллограмм, где кривая вдруг делала странный изгиб, будто частицы действительно «передумали» лететь по прямой. Тогда он отмахнулся от этого, списав на помехи, но сейчас эти кадры возвращались к нему с новой силой, требуя переосмысления.
— А что, если это «свечение» было посланием? У меня тогда сердце невозможно билось и словно говорило, что сейчас должно что-то произойти. Возможно, даже, если хотите, контакт! — воскликнул разгорячившийся Синеоков. В его глазах читалась не просто увлечённость наукой, а почти религиозный экстаз — вера в то, что Вселенная хочет с ними заговорить, и они обязаны услышать её.
Логинов замер, держа в руках холодную кружку, и на мгновение ему показалось, что стены комнаты раздвинулись, а вместо схем и чертежей он видит бесконечную череду звёзд, где каждая частица — это слово, а каждый эксперимент — попытка прочесть послание. Он медленно поставил кружку на стол, так, будто боялся, что звон керамики разрушит эту хрупкую тишину откровения.
— Контакт… — прошептал он, пробуя слово на вкус, как пробуют незнакомое вещество в лаборатории: осторожно, ожидая реакции. — Вы понимаете, что говорите? Это уже не физика. Это — мистика.
— Это физика, которая зашла дальше, чем мы думали! — горячо возразил Синеоков. — Мы привыкли считать, что частицы — это просто объекты. Но что, если они — участники? Что, если в их поведении есть смысл, который мы просто не умеем читать?