Криминальная психиатрия. Часть 4

                КРОВЬ, КОТОРОЙ НЕ ХВАТАЛО.



                Глава 1. Незапертая дверь.




   Город Коростылёво появился на картах через шесть часов после того, как Ратников получил фотографию памятника с собственным именем. До этого спутниковые снимки показывали на его месте лес, заброшенный военный полигон и несколько технических строений, соединённых старой железнодорожной веткой. После раскрытия архивов маскирующий слой исчез, и на экране возникли двадцать три жилых квартала, больница, школа, отдел полиции, два кладбища и бетонный периметр длиной почти сорок километров. В городе официально проживало сорок восемь тысяч человек, однако ни один из них не значился в общегосударственном реестре. Они рождались, учились, женились, получали лечение и умирали внутри отдельной системы документов, не связанной с остальной страной. На въезде Ратникова встретила кровь.

Она начиналась за шлагбаумом тонкой прерывистой линией, тянулась по правому краю дороги и уходила к жилым домам. Светличная остановила машину, не доезжая до первого пятна, надела перчатки и выставила возле следа номерной маркер. Кровь уже подсыхала по краям, но это ещё не позволяло определить, когда её оставили. Вытянутые капли указывали предполагаемое направление движения — от шлагбаума внутрь города. Промежутки выглядели ровными; Светличная отметила их длину, оставив открытым вопрос, капала ли кровь с раны, одежды или из сосуда в руке.

— Объём небольшой, — сказала Светличная. — Возможно, повреждена кисть или предплечье.

Агния присела рядом, не пересекая линию.

— Или кровь переносили в открытом сосуде.

— Почему?

— Здесь рядом со следом круглое пятно. Надо проверить, не ставили ли на асфальт сосуд. По одним брызгам происхождение дорожки не установить.

Светличная осветила пятно под углом. Возле основной капли действительно отсутствовали мелкие точки, зато на асфальте оставался почти незаметный круглый отпечаток стеклянного края.

— Банка, — сказала она. — Её ставили на землю.

— Человек нёс кровь в город и останавливался у шлагбаума.

— Чтобы открыть ворота?

— Они были подняты.

Ратников смотрел на дорогу. По обе стороны стояли камеры, но объективы повернули к лесу. Провода не перерезали, система продолжала работать. Кто-то заранее изменил направление наблюдения, оставив въезд открытым.

— Кто сообщил об убийстве? — спросил он.

Сотрудник местной полиции стоял возле машины и не приближался. На его форме отсутствовала фамилия. Вместо неё была металлическая пластина с номером К-18. У шлагбаума дежурный представил его начальником местной полиции; удостоверение он показал раскрытым в своей руке и сразу убрал, сославшись на срочный вызов. Ратников отметил номер, решив запросить кадровую карточку после осмотра. Позднее ему придётся объяснять, почему он принял чужое представление за достаточную проверку.

— Соседка позвонила в шесть сорок, — ответил он.

— Имя соседки.

— В журнале.

— Я спрашиваю вас.

— Анна Петровна. Фамилию не помню.

— Вы знаете погибшую?

— Здесь все друг друга знают.

— Имя.

Полицейский посмотрел на Агнию и Светличную, словно надеялся, что вопрос адресован не ему.

— Тамара Леонидовна Селезнёва.

— Возраст?

— Шестьдесят один год.

— Род занятий?

— Врач.

— Какой?

— Работала с кровью.

— Гематолог?

— Наверное.

— Когда вы видели её живой?

— Вчера.

— Где?

— Она брала у нас анализы.

— У кого — у вас?

Полицейский показал на город.

— У всех.

Ратников заметил небольшой прокол на его левой руке. Кожа вокруг была воспалена, поверх наложили прозрачную плёнку без маркировки медицинского учреждения.

— Зачем брали кровь у всех жителей?

— Проверяли память.

— Каким образом кровь подтверждает память?

— Не знаю. Я полицейский.

— Тогда почему допустили процедуру без законного основания?

— Был приказ.

— Чей?

Сотрудник посмотрел на номер вместо фамилии.

— Не помню.

После событий на площади Герман перестал воспринимать потерю памяти как доказательство воздействия. Человек мог не помнить, скрывать, бояться или повторять принятое в городе правило. Здесь отсутствие ответа стало безопаснее лжи: ложь ещё можно было проверить, а пустоту объявляли последствием программы.

Дом Тамары Селезнёвой находился в трёх кварталах от въезда. Кровавый след шёл прямо к нему, но обрывался за пятьдесят метров до подъезда. Последняя капля лежала возле водосточного люка. Светличная распорядилась перекрыть улицу, вызвать биолога и изъять решётку вместе с содержимым стока. Местные сотрудники возражали: убийство произошло в квартире, а кровь на дороге могла принадлежать любому жителю. Она не стала спорить и внесла их отказ в протокол. После этого решётку сняли. Под ней нашли стеклянную банку.

Она лежала на боку между листьями и мусором, крышка отсутствовала. На внутренней поверхности сохранялся тонкий слой свернувшейся крови, на внешней — отпечатки пальцев. Экспресс-тест подтвердил человеческий гемоглобин, но устанавливать принадлежность на улице Светличная запретила. Банку упаковали отдельно, взяли контрольные смывы с водостока и только после этого продолжили движение.

Подъезд не был опечатан. Возле двери квартиры стояли трое полицейских, врач скорой помощи и мужчина в домашней одежде. Они свободно входили и выходили, наступая на один и тот же участок пола. Ратников почувствовал знакомую тяжесть: преступление ещё можно было расследовать, но люди уже начали уничтожать его из небрежности, страха или желания получить удобный результат.

— Кто входил в квартиру? — спросила Светличная.

— Соседка, патрульные, медики, участковый, начальник смены, — ответил местный сотрудник.

— Фамилии и время входа записаны?

— Камера фиксирует.

Над дверью находился объектив, но индикатор не горел.

— Она отключена, — сказала Светличная.

— Значит, запись сохранилась на сервере.

— Кто проверял?

Никто не ответил. Криминалист потребовала освободить лестничную площадку, сняла общий вид, зафиксировала положение двери и только затем приблизилась. Следов взлома не было. Замок исправен, ответная планка не повреждена, на древесине отсутствовали свежие вмятины. Дверь открывалась внутрь и сейчас оставалась приоткрытой примерно на ширину ладони.

— Кто открыл? — спросил Ратников.

Мужчина в домашней одежде поднял руку.

— Я сосед. Услышал воду, вышел, увидел кровь под дверью.

— Дверь была закрыта?

— Прикрыта.

— Заперта?

— Нет.

— Вы нажали ручку?

— Толкнул плечом.

— Почему не дождались полиции?

— Тамара не отвечала.

— Вы вошли?

— Только посмотрел.

На его тапках была кровь.

— До какой комнаты дошли?

— До кухни.

— Кровь на подошвах из прихожей или кухни?

Сосед посмотрел вниз и впервые увидел следы.

— Не знаю.

— Вы сказали, что только посмотрели.

— Я проверял, жива ли она.

— Прикасались к телу?

— Нет.

— Откуда кровь на правом рукаве?

Мужчина поднял руку. Возле локтя темнело пятно размером с монету.

— Наверное, дверь.

На поверхности двери крови не было. Светличная попросила его не двигаться, изъяла одежду, взяла смывы с рук и поместила мужчину в отдельную комнату под наблюдение. Она не назвала его подозреваемым. На месте с таким количеством нарушенных следов первым подозреваемым становился каждый вошедший, но это не делало каждого убийцей.

В прихожей пахло железом, сырым мясом и хлорной известью. Запах крови был настолько плотным, что ощущался на языке. Пол покрывали тёмные следы обуви. Одни вели внутрь, другие возвращались к двери, поверх них лежали отпечатки медицинских бахил и полицейских ботинок. Первоначальную дорожку почти уничтожили, однако возле стены сохранился узкий участок, куда никто не наступил.

Там находился босой след. Отпечаталась передняя часть стопы и четыре пальца. Мизинец отсутствовал. Кровь была свежей в момент контакта, края рисунка сохранились чётко. Пятка в этом следе не отпечаталась. Человек мог перенести вес вперёд, но Светличная пока не знала, крался он, тянулся к чему-то или просто наступил на участок, где крови оказалось меньше.

— Убийца был босиком? — спросил местный участковый.

— Пока установлено только, что кто-то наступил босой ногой в кровь, — ответила Светличная. — Не называйте след раньше экспертизы.

Она положила масштаб, провела съёмку, затем изготовила плёнку-перенос для микрочастиц. На отпечатке находились короткие серые волокна, похожие на шерсть, и мелкие белые кристаллы. Агния рассмотрела их через портативный микроскоп.

— Возможно, соль.

— На подошве?

— Или на полу до крови.

Кухня была залита неравномерно. Основная масса крови находилась возле стола, но не образовывала обычной лужи вокруг тела. Жидкость собирали. Об этом говорили круглые чистые участки на линолеуме, оставшиеся от банок, кастрюль и чашек. Сосуды ставили рядом с женщиной по мере наполнения, затем уносили. На полу сохранились потёки от переливания, следы пальцев и размазанные ладонями полосы.

Женщина, которую местные сотрудники назвали Тамарой Селезнёвой, сидела на стуле. Ратников занёс это имя в рабочие записи с пометкой о необходимости независимого опознания: документы квартиры ещё не удостоверяли личность погибшей. Тело удерживали два ремня, пропущенные вокруг груди и живота. Голова была запрокинута, рот открыт, язык пересох. Женщину раздели до пояса. На внутренней стороне левого предплечья находились десятки старых проколов от игл, расположенных слишком беспорядочно для медицинских анализов. На шее имелся глубокий поперечный разрез, но рисунок крови не соответствовал смертельному повреждению артерий. Стены и мебель оставались почти чистыми. Значит, шею разрезали после того, как кровообращение прекратилось или давление резко снизилось.

К правой руке женщины была привязана пластиковая трубка. Один конец входил в локтевую вену, второй свисал в пустую трёхлитровую банку. Вена не могла отдать такой объём без насоса или сохранённой сердечной деятельности. Убийца либо начал забор крови при жизни, либо использовал другое устройство.

На столе стояла мясорубка. В загрузочном отверстии находились тёмные волокна ткани. Рядом лежал стакан с густой красной смесью, в которой плавали белые частицы. Светличная не позволила никому наклоняться и тем более определять содержимое на глаз. Сначала зафиксировали положение, температуру, запах и объём, затем отобрали образцы из верхнего, среднего и нижнего слоёв.

— Человеческая ткань? — спросил участковый.

— Узнаем после гистологии, — ответила она.

Агния смотрела на стакан дольше остальных.

— Что вы видите? — спросил Герман.

— Не вижу. Предполагаю.

— Говорите.

— Человек мог измельчать ткань, смешивать её с кровью и пить.

Участковый отвернулся.

— Для чего?

— Пока неизвестно.

— Нормальный такое не сделает.

— Слово «ненормальный» не является диагнозом и не отвечает на вопрос о вменяемости.

— Вы хотите сказать, что убийца понимал происходящее?

— Я ещё ничего не хочу сказать. Сначала нужно установить, что он сделал, затем — почему и способен ли был понимать характер действий.

На стене над раковиной кровью написали: «ОНА УХОДИЛА ЧЕРЕЗ КОЖУ». Буквы были неровными, но не беспорядочными. Автор несколько раз останавливался, набирал кровь на пальцы и продолжал с того же места. Под надписью находился схематичный рисунок человеческого тела. Стрелки шли от сердца к рукам, животу и голове, а затем выходили наружу через поры. Возле каждой стояло слово «крадут».

— Бредовая система, — сказал Ратников.

— Возможно, — ответила Агния.

— Что тебя смущает?

— Надпись сделана для объяснения. Люди с тяжёлым соматическим бредом не всегда пытаются сделать послание понятным посторонним. Они записывают то, что кажется очевидным им самим.

— Значит, симуляция?

— Или убийца давно объяснял это врачам и привык формулировать одинаково.

Ратников посмотрел на старые проколы на руке погибшей.

— Тамара брала кровь у жителей города. Возможно, один пациент считал, что она забирает её не для анализов.

— И пришёл вернуть.

Светличная начала реконструировать последовательность. В прихожей не было признаков борьбы. Тамара, вероятно, сама впустила человека или оставила дверь незапертой. На кухне стул стоял на обычном месте, ремни принесли с собой: они отличались по материалу от вещей в квартире. Распределение крови на ремнях требовало отдельного осмотра: её следы снаружи и на прилегавших к телу участках могли помочь установить, когда женщину связали относительно начала кровотечения. Чашка на столе содержала чай, температура давно сравнялась с комнатной, но по краю сохранились два разных следа губ. Два следа на чашке ещё не доказывали, что погибшая спокойно пила чай с убийцей: чашкой могли пользоваться раньше или принести её уже после нападения. Светличная сохранила эту деталь, не заставляя её объяснять всю сцену.

На затылке обнаружили рану с припухлостью вокруг. Судебный врач раздвинул волосы и попросил снять повреждение крупным планом до дальнейшего исследования. Удар мог предшествовать связыванию, однако по наружному осмотру нельзя было решить, теряла ли женщина сознание и какой вклад травма внесла в смерть. Ратников записал предполагаемую последовательность отдельно от установленных следов: нападение, ремни, подключение трубки. Каждый переход между ними ещё предстояло доказать.

— Причина смерти может быть острой кровопотерей, — сказала Агния.

— Тогда почему разрезали шею? — спросил Герман.

— Проверяли, осталась ли кровь.

— Или пытались получить последнюю.

Судебный врач измерил температуру печени, проверил степень окоченения и трупные пятна. По предварительной оценке, смерть могла наступить примерно восемь — двенадцать часов назад. Точные расчёты осложнял холод: окно кухни оставалось открытым, а батарею перекрыли.

— Время смерти между десятью вечера и двумя ночи, — сказал врач.

— Соседи что-нибудь слышали?

— В одиннадцать работала мясорубка, — ответил участковый. — Думали, готовит.

Ратников посмотрел на тело.

— Если убийца включил её после смерти, он не боялся шума.

— Или хотел, чтобы шум запомнили.

— Для чего?

— Чтобы время связывали с кухней, а не с другим помещением.

В ванной обнаружили смытую кровь. Вода продолжала идти тонкой струёй, потому что кран закрыли не полностью. Слив был забит волосами и небольшими кусочками ткани. Криминалисты изъяли сифон целиком. На внутренней поверхности ванны под специальным источником света проявились отпечатки коленей и ладоней. Кто-то сидел внутри, обмывая тело или одежду. На зеркале оставалась жирная полоса. Человек провёл пальцем от своего отражения вниз, словно проверял, не стекает ли лицо. Возле полосы кровью поставили пять точек. Агния наклонилась, не касаясь стекла.

— Он считал пульс.

— На зеркале?

— Возможно, смотрел на сосуд возле виска и отмечал каждый удар. Пять сокращений, потом остановка или начало заново.

— Соматический бред?

— Человек может быть убеждён, что сердце перестаёт работать, кровь исчезает, органы смещаются или тело разрушается. Он постоянно проверяет пульс, давление, дыхание, температуру. Если бред достигает тяжёлой степени, чужая кровь может восприниматься не как удовольствие, а как необходимое лекарство.

— Это не оправдывает убийство.

— Я не оправдываю. Объясняю возможный механизм.

В мусорном ведре нашли упаковки от ветеринарных шприцев, использованные фильтры и четыре пустых пакета из-под антикоагулянта. На одном пакете сохранилась этикетка городской больницы. Отделение № 6. Пациент: Доронин Кирилл Сергеевич. Дата поступления — семь лет назад. Дата выписки — вчерашнее утро.

— По этикетке его выпустили вчера утром, до предполагаемого времени убийства, — сказал Ратников.

— Пока мы знаем только, что его упаковка оказалась в квартире, — поправила Светличная.

— Где отделение № 6?

Местный полицейский ответил не сразу.

— Закрыто.

— Когда?

— Сегодня.

— По какой причине?

— Пациентов перевели.

— Куда?

— Домой.

— Всех?

— Был приказ регионального узла.

Ратников посмотрел на Агнию. Первое настоящее преступление после активации списка сорока миллионов начинало связываться с Национальной службой, но не так, как они ожидали. Региональный узел не направил вооружённую группу к отказавшимся гражданам. Он выпустил психиатрических пациентов, среди которых мог находиться человек с тяжёлым бредом, патологическим отношением к крови и готовностью убивать.

— Тамара Селезнёва ответила «нет» при голосовании? — спросил Герман.

— Да, — сказал полицейский.

— Доронин?

— Пациенты не участвовали.

— Почему?

— Их память уже считалась недостоверной.

— Значит, служба дала одному человеку адрес другого?

— Я этого не говорил.

— Но упаковка больницы оказалась здесь, а Доронина, судя по этикетке, выпустили вчера утром.

— Может, Тамара была его врачом.

— Была?

Полицейский опустил глаза.

— Семь лет назад подписала заключение о принудительном лечении.

Это объясняло знакомство, добровольно открытую дверь и присутствие двух чашек. Тамара знала Кирилла Доронина, принимала участие в его госпитализации и могла впустить, надеясь убедить вернуться в больницу. Но оставался вопрос, почему она не вызвала помощь, увидев человека, много лет находившегося под принудительным наблюдением.

В спальне нашли раскрытую медицинскую карту. Документ лежал на кровати, хотя остальные бумаги Тамара хранила в кабинете. На первой странице стоял диагноз: «Шизофрения параноидная. Непрерывное течение. Стойкий соматический и персекуторный бред. Высокий риск общественно опасного поведения при прекращении терапии». Ниже находились записи семилетней давности. Доронин утверждал, что его кровь превращается в воду, сердце уменьшается, желудок переворачивается во сне, а кости постепенно отделяются от мышц. Он вскрывал себе руки, вводил кровь животных и обращался в больницы с требованием пересадить ему чужое сердце. Несколько раз его находили возле убитых собак и птиц. После нападения на фельдшера суд направил мужчину на принудительное лечение. Последняя запись датирована вчерашним утром. «Пациент ориентирован, спокоен, опасных намерений не высказывает. Критика к перенесённому состоянию достаточная. Может быть выписан под амбулаторное наблюдение». Под заключением стояла подпись Тамары Селезнёвой.

— Она сама его выпустила? — спросил участковый.

Агния взяла документ за края и осмотрела подпись.

— Возможно, подпись подлинная.

— Тогда зачем?

— Врач могла считать, что состояние улучшилось.

— При таком анамнезе?

— Решение принимают по текущему состоянию, длительности ремиссии, лечению и риску. Но выписка в день закрытия отделения требует отдельной проверки.

Ратников прочитал последнюю страницу. Тамара указала, что Доронин получал поддерживающий препарат длительного действия. Следующая инъекция назначена через две недели. Если лечение действительно продолжалось, острый психоз не должен был возникнуть сразу после выписки.

— Он не мог за несколько часов перейти от устойчивой ремиссии к такому преступлению? — спросил Герман.

— Мог, но это маловероятно без пропуска лечения, интоксикации или сильного провоцирующего воздействия.

— Значит, либо заключение ложно, либо преступление совершил не он.

— Есть ещё вариант: он находился в психозе задолго до выписки, а врачи сознательно это скрыли.

Светличная подняла медицинскую карту к свету. Последнюю страницу вклеили недавно. Клей ещё сохранял запах. Под ней находился другой лист. На настоящем заключении Тамара написала: «Состояние ухудшилось. Пациент отказывается от пищи, утверждает, что кровь исчезает через кожу. Сообщает о необходимости “забрать запас” у человека, открывшего ему дверь. Выписка представляет непосредственную угрозу жизни окружающих». Ниже стояли подпись и время: позавчера, 18:40. Кто-то удалил заключение, заменил его разрешением на выписку и принёс поддельную карту в квартиру погибшей. Убийцу не просто освободили. Его бред знали достаточно хорошо, чтобы выбрать жертву и способ входа.

— Почему именно незапертая дверь? — спросила Светличная.

Агния перелистнула ранние записи.

— Здесь несколько раз повторяется одна фраза. Доронин считал закрытую дверь запретом, установленным кровью хозяина. Если дверь заперта, организм жильца якобы защищён. Если открыта — человек сам отдаёт кровь тому, кто войдёт.

— Значит, он проверял двери.

— Вероятно. И входил только в незапертые.

— Тамара знала об этом.

— Да.

— Тогда почему оставила дверь открытой?

Ратников вернулся в прихожую. Замок выглядел исправным, но при внимательном осмотре Светличная обнаружила внутри цилиндра прозрачную вставку. Она не позволяла ригелю войти в ответную планку. Снаружи дверь казалась запертой, ключ поворачивался, но замок не удерживал полотно.

— Тамара запирала, — сказала криминалист. — Кто-то заранее сделал так, чтобы дверь осталась открытой.

— Доронин не выбирал жертву, — ответил Герман. — Ему подготовили разрешение, в которое он верил.

— Это не отменяет его действий.

— Нет. Но добавляет организатора.

Из кабинета донёсся телефонный звонок. Аппарат лежал на письменном столе возле стопки карт. На экране не отображался номер. Ратников включил громкую связь, не касаясь телефона голой рукой.
Сначала слышалось дыхание. Потом мужской голос спросил:

— Она отдала кровь?

— Кто говорит?

— Мне не хватило.

— Кирилл?

Долгая пауза.

— Это имя больного.

— А твоё?

— Моё осталось в шестой палате.

— Где ты сейчас?

— Проверяю двери.

— Сколько?

— Все.

— Не входи никуда. Люди не разрешали тебе брать кровь.

— Если закрыли — не войду.

— А если дверь открыта?

— Значит, ждут.

— Кто сказал?

— Врач.

— Какая?

— Та, которую вы называете Агнией.

Все посмотрели на неё.

— Я никогда не видела Доронина, — сказала она.

Мужчина на другом конце услышал голос.

— Ты обещала, что кровь будет настоящая.

— Кирилл, где ты?

— У тебя.

Связь оборвалась. Сотрудники проверили комнаты, шкафы, балкон и пространство под кроватью, но никого не нашли. На экране аппарата не было номера внешнего абонента. Светличная осмотрела подключение и установила, что телефон соединён с внутренней сетью дома; это позволяло искать местный узел связи, но не доказывало, что звонивший сидит за соседней стеной. Кабель уходил за книжный шкаф. Когда шкаф отодвинули, обнаружили старую решётку и технический канал между этажами. На металле сохранилась свежая кровь, ниже — размазанный отпечаток передней части босой стопы с четырьмя пальцами.

Доронин мог оставаться в доме. След возле канала давал направление поиска, которое нельзя было игнорировать, даже если телефонный разговор оказался очередной подготовленной записью. Криминалисты перекрыли подъезд, запретили жильцам выходить и начали проверять технические полости. В канале нашли шерстяные волокна, соль и маленькую стеклянную трубку, наполненную кровью. Дальше след уходил вверх. На пятом этаже дверь квартиры № 27 была открыта. На площадке стояла детская коляска. Изнутри играла музыка, работал телевизор и кто-то медленно двигал стул по кухне.

— Полиция! — крикнул участковый. — Есть кто-нибудь?

Ответил женский голос:

— Помогите.

Ратников остановил сотрудника, уже потянувшегося к двери.

— Не входить.

— Там женщина.

— Сначала установить, кто говорит.

— Вы хотите оставить её с убийцей?

— Я хочу не привести к нему ещё одну кровь.

Голос снова позвал:

— Пожалуйста, он здесь.

Агния прислушалась.

— Это запись. Одинаковое дыхание перед каждым словом.

Светличная установила камеру на гибком кабеле и провела её под дверью. В прихожей никого не было. Кровь начиналась возле кухни, шла в детскую и возвращалась обратно. На полу стояли стеклянные банки. Возле стены сидела женщина, привязанная к батарее. Она была жива и смотрела на дверь, но рот заклеили. Запись с её голосом воспроизводил телефон. Рядом на корточках находился мужчина. Худой, почти без волос, босой. На левой ноге отсутствовал мизинец. Он держал шприц, наполненный кровью, и медленно вводил её себе под кожу живота. Затем Кирилл Доронин повернул голову прямо к камере. Он посмотрел к щели под дверью, где двигался кабель. Было непонятно, заметил ли он объектив или отреагировал на едва слышный шорох.

— Не входите, — сказал он. — Я ещё не закончил.

На кухонном столе перед ним лежал список жителей города, ответивших «нет» при голосовании. Восемь адресов были обведены красным. Возле первого стояла фамилия Тамары Селезнёвой. Возле второго — номер квартиры, в которой он находился сейчас. Третьим был адрес местной школы. Напротив него написали: «ДВЕРИ ОТКРЫТЫ ДО УТРА». Из детской комнаты донёсся плач. Доронин улыбнулся и поднял палец к губам.

— Тихо, — сказал он. — У детей кровь чище.





                Глава 2. Право войти.




   Камера под дверью показывала только часть кухни, но этого было достаточно, чтобы понять расположение людей и непосредственную угрозу. Женщина сидела возле батареи с руками, связанными электрическим проводом. Клейкая лента закрывала рот, голова опускалась, однако сознание она не потеряла. На сгибе локтя находился катетер, от которого прозрачная трубка тянулась к литровой бутылке на полу. Крови в ней было около трёхсот миллилитров. Рядом лежал мальчик лет девяти. Его лица не было видно, только босые ноги и край пижамы. Доронин находился между ребёнком и дверью, держал в правой руке ветеринарный шприц, а левой ощупывал собственную шею, несколько раз пересчитывая удары пульса. При каждом пятом сокращении он задерживал дыхание, смотрел на кожу живота, куда уже ввёл чужую кровь, и ждал какого-то изменения, известного только ему.

Ратников запретил штурмовать квартиру до установления состояния ребёнка. Участковый возражал, говорил, что каждая минута увеличивает риск, однако Герман видел другое: Доронин пока не обращал внимания на мальчика. Он был занят собственной кровью и продолжал считать пульс. Резкий взлом двери заставит его защищать не заложников, а систему убеждений, внутри которой любой вошедший без разрешения окажется существом, пришедшим отнять последнее лекарство.

— Дверь открыта, — сказал начальник местной полиции. — Он сам считает это разрешением. Чего ждать?

— Для него разрешение касается только того, кто входит за кровью, — ответила Агния. — Вооружённых людей он может воспринять как преследователей.

— Тогда о чём с ним разговаривать?

— Не разубеждать. Не говорить, что кровь у него не исчезает, органы находятся на месте, а стены не крадут дыхание. Сейчас он не способен проверить эти утверждения и воспримет их как часть угрозы.

— Предложить сдаться?

— Слово «сдаться» предполагает вину. Он считает, что лечится.

— Он убил женщину.

— Мы это предполагаем. Но сейчас задача — не получить признание, а сохранить троих живых.

Начальник посмотрел на экран.

— Троих?

— Доронина тоже.

— После того, что в первой квартире?

Агния не ответила. Врач не выбирал, кому оказывать помощь в зависимости от ужаса преступления, а следователь не имел права заранее превращать подозреваемого в тело. Именно это различие отделяло их от программы Белозёрова, где человека сначала объявляли опасным, затем создавали обстоятельства для преступления и только после этого называли убийцей.

Светличная распорядилась отключить лифт, перекрыть лестницу и проверить соседние квартиры. Жильцов выводили через балконы на пожарную лестницу, не используя входные двери. Технический канал за книжным шкафом соединял этажи, поэтому отдельная группа поднялась на чердак и спустила внутрь вторую камеру. Изображение оказалось тесным и тёмным: старые трубы, кабели, слой пыли, шерстяные волокна и размазанная по стене кровь. Канал расширялся возле каждой квартиры, образуя нишу, где взрослый человек мог сидеть, подслушивать и наблюдать через вентиляционную решётку. За спиной Доронина находилось отверстие.

Он заранее открутил решётку и мог уйти в канал, если услышит движение у двери. Штурмовая группа перекрыла выходы этажом выше и ниже, но Ратников предупредил: внутри могли быть другие проходы, не указанные на плане. Этот дом строили для людей, которых годами наблюдали через стены. Вентиляция могла являться частью системы скрытого контроля.

Агния попросила телефон, изъятый в квартире Селезнёвой. Запись женского голоса, заманившего Доронина, могла находиться в журнале вызовов или среди служебных сообщений. Аппарат был заблокирован, но Светличная извлекла карту памяти и открыла последние файлы на автономном устройстве. Судя по времени сохранения, за два часа до предполагаемой смерти на аппарат поступило аудиосообщение:

— Кирилл Сергеевич выписан. Он направится к врачу, который оставил дверь открытой. Не препятствуйте возвращению крови. Наблюдайте.

Голос принадлежал Агнии. Не был похож на неё приблизительно, как в телефонном разговоре с Дорониным, а совпадал по тембру, паузам и дыханию. Фразу составили из отдельных слов, однако монтаж почти не слышался.

— Где могли взять образцы твоего голоса? — спросил Ратников.

— На допросах, во время операции Веры, в институте, — ответила Агния. — Практически везде.

— Почему выбрали именно тебя?

— Для Доронина мой голос что-то значит.

— Ты утверждаешь, что никогда его не видела.

— Я не помню встречи.

— Что содержится в твоих медицинских воспоминаниях?

— Навыки семи врачей, если сведения Михаила были правдивыми.

— Среди них могла быть Тамара Селезнёва?

Агния посмотрела на экран, где погибшая сидела за столом с перерезанной шеей и трубкой в вене.

— Могла.

— Тогда Доронин узнаёт не твоё лицо, а врача, который лечил его внутри одной из составных личностей.

— Или его заранее научили узнавать мой голос.

Различие имело значение для расследования, но не для переговоров. Доронин ждал человека, который обещал ему настоящую кровь. Если Агния заговорит, он может успокоиться или потребовать, чтобы она вошла. В обоих случаях женщина станет частью бредовой системы, а любой неверный ответ будет воспринят как подмена. Ратников попросил вывести звук с камеры на отдельный канал и обратился к мужчине, не называя его больным.

— Кирилл Сергеевич, вы меня слышите?

Доронин перестал считать пульс. Шприц замер возле живота.

— Кто вошёл?

— Никто. Мы стоим за дверью.

— Она открыта.

— Вижу.

— Тогда можете войти.

— Вы разрешаете?

Доронин посмотрел на дверь с раздражением.

— Если не разрешал бы, закрыл.

— Эта квартира не ваша.

— Теперь моя кровь здесь.

— Где хозяева?

— Женщина сидит. Мальчик спит.

— Они живы?

— Пока кровь возвращается.

— Кому?

— Всем.

— Вы взяли её у женщины?

— Не взял. Она вышла сама.

— Через трубку?

— Трубка показывает дорогу.

— А Тамара Леонидовна?

Лицо Доронина изменилось. Он провёл пальцами по губам, потом посмотрел на пустую банку.

— Её было мало.

— Что произошло?

— Она держала внутри.

— Вы разрезали ей шею?

— Открыл второй выход.

— Зачем?

— Сердце уже пряталось.

— От кого?

— От врача.

— Какого?

Доронин повернулся к вентиляционному отверстию.

— Она там.

Агния приблизилась к переговорному устройству.

— Кирилл, ты слышишь меня?

Он вздрогнул. Не улыбнулся и не обрадовался. Страх вошёл в его лицо так быстро, что Ратников понял: голос Агнии не успокаивал его. Именно его мужчина боялся больше всего.

— Ты обещала не приходить.

— Я не войду.

— Ты уже внутри.

— Где?

— В крови.

Доронин вонзил иглу глубже в живот и резко нажал поршень. Под кожей сразу образовалось тёмное вздутие. Он застонал, но продолжал вводить жидкость, словно боль подтверждала правильность лечения.

— Кирилл, остановись, — сказала Агния.

— Ты сказала, что тело дырявое.

— Этот голос был не мой.

— Твой.

— Запись подделали.

— Я слышал тебя семь лет.

— Где?

— В шестой палате.

— Ты видел меня?

— У тебя были разные лица.

— Как меня называли?

Доронин зажал место укола ладонью.

— Доктор Кровь.

На старых картах такой фамилии или прозвища не было. Агния попросила Светличную искать упоминание во внутренних документах отделения, но доступ к больничному серверу оставался закрыт.

— Что делала доктор Кровь? — спросила она.

— Проверяла, сколько останется.

— Чего?

— Меня.

— Брала анализы?

— Выпускала.

— Кровь?

— Всё.

Он говорил фрагментами не потому, что не умел строить фразы. Для него смысл находился между словами и не требовал объяснения. Агния не стала заполнять пробелы собственными предположениями.

— Кто сказал прийти к Тамаре?

— Ты.

— Что именно услышал?

— «Она открыла дверь. Возьми запас».

— Когда?

— Утром.

— Где был голос?

Доронин указал на зубы.

— Во рту.

Ратников вспомнил искусственную коронку двойника, внутри которой находился распылитель. Доронину могли установить устройство в зуб во время принудительного лечения. Оно передавало звук через кость и воспринималось как голос, возникающий внутри головы.

— У него есть коронки? — спросил Герман.

Светличная открыла медицинские снимки. Семь лет назад у Доронина отсутствовали два жевательных зуба. В последнем рентгеновском исследовании оба были восстановлены.

— Когда протезировали? — спросил Ратников.

— Три месяца назад, в больнице.

— Кто врач?

— Документы не открываются.

Агния продолжала разговор:

— Кирилл, можешь достать устройство изо рта?

Он отшатнулся.

— Тогда кровь вытечет через зуб.

— Почему?

— Он держит голову закрытой.

— Ты слышишь голос сейчас?

— Он сказал не отвечать.

— Мужской или женский?

— Твой.

Агния молчала. Доронин прислушивался к внутреннему звуку, которого остальные не слышали. Его взгляд несколько раз перемещался от женщины у батареи к ребёнку, затем к списку адресов. Кто-то разговаривал с ним в настоящий момент, используя канал в зубном протезе.

— Нам нужно заглушить сигнал, — сказал Ратников.

Техническая группа включила широкополосную помеху. Камеры на несколько секунд потеряли изображение, связь с квартирой оборвалась. Когда сигнал вернулся, Доронин стоял возле мальчика. В руке вместо шприца был кухонный нож.

— Кто закрыл рот? — спросил он.

Голос из коронки исчез, и мужчина воспринял тишину как физическое повреждение. Он широко открыл рот, провёл ножом по дёснам и попытался поддеть искусственный зуб. Кровь потекла по подбородку.

— Верните канал, — приказала Агния.

— Тогда им снова будут управлять, — сказал начальник полиции.

— Сейчас он вырежет себе челюсть.

Помеху отключили. Доронин замер. Внутренний голос вернулся. Он посмотрел на ребёнка.

— Нужно чистую.

— Что тебе сказали? — спросила Агния.

— Мальчик открыл глаза.

Камера показывала, что ребёнок не двигался.

— Он без сознания, Кирилл.

— Смотрит изнутри.

— Не трогай его.

— Ты сказала взять.

— Я говорю сейчас: не трогай.

— Какая ты настоящая?

Вопрос был обращён не к врачу, а ко всей системе голосов, годами существовавших у него во рту. Мужчина не мог определить, какое распоряжение подлинное, и выбирал то, что соответствовало бреду.

— Ни одна, — ответила Агния. — Не слушай меня. Посмотри на женщину. Она теряет кровь. Закрой трубку.

Доронин растерялся.

— Ты хочешь, чтобы я не слушал?

— Да.

— Тогда зачем говоришь?

— Чтобы ты сам посмотрел.

Он перевёл взгляд на бутылку. Кровь продолжала поступать медленно, женщина у батареи слабела. Доронин приблизился, коснулся трубки и на секунду пережал её пальцами.

— Если закрою, она останется внутри.

— Да.

— Тогда у меня станет меньше.

— У тебя есть собственная кровь.

— Она вода.

— Кто это проверил?

— Я.

— Как?

— Не чувствую тяжести.

— Кровь не обязана быть тяжёлой.

— Моя должна.

Агния не спорила. Она вернула разговор к действию.

— Закрой трубку и сядь возле двери.

— Ты войдёшь?

— Нет.

— Тогда зачем закрывать?

— Чтобы женщина осталась жива.

— Её кровь мне нужна.

— Но ты ещё не взял всю.

— Нет.

— Если она умрёт, сердце остановится и кровь перестанет идти.

Это объяснение соответствовало его системе. Доронин взял зажим с кухонного стола и перекрыл трубку. Женщина подняла голову. В её глазах впервые появилась надежда.

— Теперь сядь, — сказала Агния.

— Дверь открыта.

— Закрой её.

Мужчина посмотрел в прихожую.

— Тогда никто не войдёт.

— Именно.

— А кровь?

— Останется внутри квартиры.

Доронин медленно пошёл к двери. Ратников понял замысел Агнии: если подозреваемый сам закроет дверь, он создаст запрет, которому подчиняется его бред. После этого штурмовая группа сможет войти через технический канал, не разрушая установленную им границу.

— Он может запереть, — сказал начальник полиции.

— В первой квартире цилиндр был заблокирован вставкой, — ответила Светличная. — Здесь механизм ещё не проверен. Готовьте инструмент и не рассчитывайте, что дверь останется незапертой.

— А если заметит?

— Тогда план не сработает.

Доронин подошёл ближе. Камера под дверью показывала его босые ноги. Левая стопа с четырьмя пальцами остановилась в нескольких сантиметрах от объектива. Он наклонился. Несколько секунд смотрел прямо в камеру. Потом поднял её за кабель.

— Глаз, — сказал он.

Изображение качнулось.

— Кирилл, это камера, — сказала Агния.

— Чей глаз?

— Наш.

— Значит, вы уже вошли.

Он перерезал кабель. Экран погас. Из квартиры донёсся женский крик, оборванный ударом. Штурмовая группа пошла немедленно. Двое сотрудников толкнули дверь щитами, но Доронин заранее привязал ручку изнутри к батарее. Полотно открылось на несколько сантиметров и остановилось. Через щель он просунул нож, ударил первого бойца в шею, но лезвие скользнуло по защите. Сверху группа уже входила в вентиляционный канал. Узкий проход не позволял использовать щиты. Первый сотрудник двигался головой вперёд, освещая путь фонарём на шлеме. Камера показывала кровь на металле и следы босых ступней.

— До квартиры четыре метра, — сообщил он.

За его спиной что-то заскребло. Боец попытался повернуться, но ширины не хватило. Второй сотрудник находился дальше и видел только подошвы первого.

— Кто сзади? — спросил командир.

Ответа не было. Фонарь погас. Из канала раздался короткий хрип. Потом камера упала боком и показала стену, по которой стекала свежая кровь. Доронин находился в квартире перед дверью. Следовательно, в канале был кто-то ещё.

— Вытащить группу! — приказал Ратников.

Второй сотрудник схватил первого за ноги и потянул назад. Раненый цеплялся снаряжением за выступы, и вытаскивать его пришлось короткими движениями, пока третий боец удерживал кабель. Когда из канала показалась голова, кровь залила подбородочный ремень. Щека была глубоко рассечена, край раны оттянут зацепившейся стропой; в тесноте и свете фонаря повреждение выглядело так, словно с лица сорвали кожу. Агния опустилась рядом, не позволив никому снимать шлем рывком.

Человек был жив. Он пытался говорить, захлёбываясь кровью, и Агния прежде всего освободила ему рот, прижала кровоточащую рану через салфетки и передала голову подоспевшему медику. На шее заметили небольшой прокол, происхождение которого ещё предстояло установить. Раненого вынесли к машине, продолжая контролировать дыхание. Только после этого она смогла отойти от носилок; пальцы плохо разгибались после того, как несколько минут удерживали повязку.

— Это другой нападавший, — сказала она. — Пока ранили бойца, камера у двери показывала Доронина в квартире. Сохраните обе записи с отметками времени.

— Кто тогда внутри канала? — спросил начальник полиции.

Ратников посмотрел на тёмное отверстие за книжным шкафом этажом ниже.

— Тот, кто направляет его.

В квартире послышался грохот. Доронин пытался отодвинуть холодильник к двери, одновременно удерживая женщину и ребёнка. Времени для нового переговорного плана не оставалось. Светличная изучила петли двери.

— Открывается внутрь. Если снять оси, полотно всё равно удержит верёвка.

— Стена рядом ненесущая, — сказал местный сотрудник.

— Пролом создаст шум.

— Он уже знает, что мы здесь.

Ратников попросил план соседней квартиры. Кухни разделяла тонкая перегородка, за которой стояли шкафы. Группа вошла к соседям, сняла заднюю стенку мебели и начала медленно высверливать круг вокруг участка кирпича, не выбивая его. Одновременно Агния продолжала говорить с Дорониным через телефон погибшей Тамары. Мужчина отвечал реже. Голос в зубе требовал от него перейти к ребёнку.

— Кирилл, в комнате находится другой человек, — сказала Агния.

— Нет.

— Он идёт через стены.

— Это ты.

— Он тяжело ранил полицейского.

Доронин замолчал.

— Ты умеешь так делать?

— Лица нельзя снимать. Через них уходит свет.

— Значит, это сделал не ты.

— Доктор умеет.

— Доктор Кровь?

— У неё много лиц.

— Она сейчас в вентиляции?

Мужчина посмотрел на отверстие.

— Она сказала, что снаружи.

— Голос может лгать.

— Твой тоже.

— Да.

Это признание снова заставило его слушать. Агния не требовала доверия, а оставляла возможность проверить.

— Как узнать? — спросил Доронин.

— Закрой вентиляцию.

— Тогда стены не смогут дышать.

— Зато доктор не войдёт.

Мужчина взял крышку от кастрюли и приблизился к отверстию. В этот момент из темноты появилась рука в окровавленной перчатке. Игла вошла Доронину в предплечье.

Он закричал, схватил руку и потянул на себя. Из канала показалась часть лица, закрытая окровавленной маской. Её незакреплённый край свисал возле подбородка; в движении нельзя было разобрать, из чего она сделана. Под ней виднелись глаза и рот другого человека. Доронин ударил ножом. Лезвие вошло в канал. Нападавший отступил, оставив на металле кровь.

— Доктор! — закричал Доронин. — Ты закрыла лицо!

Теперь он боялся не полиции, а человека, которого раньше считал врачом. Бредовая система изменилась: преследователь находился внутри стен, а открытая дверь больше не обещала безопасность. Высверленный участок перегородки был готов. Бойцы одновременно толкнули кирпич внутрь, вошли через кухонный шкаф и ослепили Доронина направленным светом. Он успел поднять нож, но не бросился на заложников. Пытался прорваться к вентиляции и убить существо в маске. Электрошоковое устройство попало в спину, мышцы свело, мужчина рухнул, продолжая сжимать рукоять.

— Не открывайте рот! — крикнул он. — Она войдёт через зубы!

Ему зафиксировали руки, изъяли нож и осмотрели рот. Под коронкой действительно находился миниатюрный костный передатчик. Его не извлекали на месте. Сначала устройство сфотографировали, проверили частоту и записали сигнал. В наушниках звучал голос Агнии:

— Возьми кровь ребёнка. Потом поднимись в школу. Двери будут открыты.

Команда повторялась каждые двадцать секунд. Женщину освободили. Она потеряла около полулитра крови, но оставалась стабильной. Мальчик был без сознания из-за введённого седативного препарата. На шее имелся прокол, однако кровь у него ещё не брали.

— Кто вы? — спросил Ратников у женщины.

Она сорвала ленту со рта и с трудом произнесла:

— Ольга Доронина.

— Кем вам приходится Кирилл?

— Муж.

Все посмотрели на задержанного.

— Вы жили вместе?

— До его госпитализации. Потом мне сказали, что он умер.

— Кто сообщил?

— Доктор Селезнёва.

— Когда?

— Семь лет назад.

— Почему в документах он значился живым?

— Не знаю.

— Кирилл узнал вас?

Женщина закрыла глаза.

— Нет.

— Вы открыли ему дверь?

— Она была открыта, когда я проснулась.

— Как он вошёл?

— Сидел на кухне и пил воду. Я спросила имя. Он сказал, что пришёл забрать кровь у женщины, которая убила его семью.

— Почему вы не назвались?

— Назвалась.

— Он поверил?

— Сказал, что жена умерла вместе с ним.

Ратников подошёл к Доронину. Мужчина лежал на полу в наручниках, тяжело дышал и смотрел на вентиляционное отверстие.

— Ты знаешь эту женщину?

— Её лицо похоже.

— На кого?

— На Олю.

— Это она.

— Оля умерла.

— Кто сказал?

— Доктор Кровь.

— Тамара Селезнёва?

— Нет. Тамара пыталась закрыть дверь.

— Тогда кто?

Доронин перевёл взгляд на Агнию.

— Она.

Агния не отвернулась.

— Возможно, он видел одну из врачей, чьи воспоминания мне приписывает программа, — сказала она. — Но это пока её объяснение. Проверять нужно и то, кто внушил ему узнавать меня.

— Или тебя саму, — ответил Герман.

— Я не буду отрицать то, чего не помню.

Кирилла подняли. При виде жены он начал плакать, но не приблизился. Его страх не был игрой. Он одновременно узнавал Ольгу и считал её возвращение доказательством того, что мёртвые могут занимать чужие лица.

— Где наш сын? — спросила женщина.

Доронин посмотрел на мальчика.

— Это не он.

— Это Артём.

— Он был маленький.

— Прошло семь лет.

— Нет.

— Посмотри на родинку под ухом.

— Её нарисовали.

— Он боится темноты и спит только с открытой дверью.

Кирилл отшатнулся.

— Поэтому дверь была открыта?

Ольга не понимала его системы.

— Какая дверь?

— Если сын открыл, значит, разрешил.

Мужчина снова попытался вырваться. Четверо сотрудников удерживали его, но он не нападал на ребёнка. Хотел подойти и закрыть дверь детской комнаты, чтобы отменить полученное разрешение.

— Закройте её, — сказала Агния.

Сотрудник выполнил просьбу. Как только дверь закрылась, Доронин перестал сопротивляться. Его вывели из квартиры под медицинским наблюдением. Агния потребовала исключить обычный изолятор, снять костный передатчик в операционной и взять кровь на препараты, наркотические вещества и уровень назначенного антипсихотика. До экспертизы с ним запрещалось проводить признательный допрос: любое повторение команд могло закрепить их как собственные воспоминания.

— Вы уже решили, что он невменяемый? — спросил начальник полиции.

— Нет, — ответила Агния. — Мы установили признаки тяжёлого психоза. Но он выбирал жертв, связывал их, скрывался, использовал запись голоса и пытался уйти через вентиляцию. Часть действий могла быть организованной.

— Вы же слышали передатчик.

— Он объясняет команду, но не каждый поступок.

— Тамара погибла из-за него.

— Если погибла от его действий, это установит следствие. Вопрос о вменяемости решается отдельно.

Светличная продолжила осмотр. На рукояти ножа нашли отпечатки Доронина и неизвестного человека. После удара в канал на лезвии появилась кровь; образец изъяли отдельно, чтобы проверить, принадлежала ли она второму нападавшему. По следу в технической шахте установили направление: раненый поднимался к чердаку. Группа вошла туда с двух сторон. Помещение оказалось пустым. Окно закрыто изнутри, пыль возле выхода не нарушена. Человек не покидал канал через чердак. На полу лежала окровавленная маска, которую видели на нападавшем. Края были обработаны заранее, в ткани оставались старые швы. Светличная запретила связывать находку с раной бойца до исследования: маску могли принести с собой. Рядом находился белый халат, окровавленные хирургические инструменты и диктофон. Последняя запись содержала разговор Доронина с врачом. Мужчина говорил:

— Если дверь открыта, я могу взять?

Женщина отвечала голосом Агнии:

— Можешь.

— А если там ребёнок?

— У детей кровь ещё не знает страха.

— Сколько нужно?

— Пока твоя не станет настоящей.

— Как понять?

— Перестанешь видеть себя мёртвым.

— А если не перестану?

— Тогда открывай следующую дверь.

В конце записи мужчина спросил:

— Почему ты сама не берёшь?

Женский голос изменился. Теперь он принадлежал Тамаре Селезнёвой:

— Потому что я уже выпила свою.

Светличная остановила воспроизведение.

— Запись изготовлена из голосов двух врачей.

— Или трёх, — сказал Ратников.

Под последней дорожкой находился едва слышимый шёпот. Криминалист усилила частоту и убрала шум. Детский голос произносил адреса. Восемь адресов из списка. Третьим была школа. Четвёртым — дом начальника местной полиции. Пятым — квартира самой Тамары Селезнёвой.

— Почему её адрес стоит пятым, если она первая жертва? — спросила Светличная.

— Значит, список читают не сверху вниз, — ответил Герман.

Он разложил адреса на плане города. Они образовывали круг вокруг больницы. Если двигаться в том порядке, в котором Доронин оставлял кровавые отметки, следующей становилась не школа. Следующей была квартира № 27. Та, в которой они находились.

— Здесь должно произойти ещё одно убийство, — сказал Ратников.

— Доронин задержан, заложники живы, — ответил начальник полиции.

— Значит, убить должен не он.

Из технического канала донёсся металлический скрежет. Светличная навела фонарь. За внутренней стенкой проходила вторая шахта, отсутствовавшая на плане. Снаружи виднелась только узкая щель, за которой слышались движение и тяжёлое скольжение по металлу. По звуку нельзя было решить, ползёт ли там раненый, тащат ли человека или перемещают подготовленную вещь.

— Перекрыть все выходы! — приказал начальник.

Скрежет прекратился. Потом из стены заговорил голос Тамары Селезнёвой:

— Кирилл ушёл?

Ратников приблизился, не касаясь металла.

— Вы живы?

— Он взял не всю кровь.

— Где вы?

— Между квартирами.

— В квартире найдено ваше тело.

— Значит, опять положили другую.

Светличная посмотрела на Германа.

— Кто погиб в первом доме?

— Пока не установлено.

— Откройте стену, — сказала женщина из шахты. — Я не могу дышать.

Агния прислушалась к голосу.

— Если это Тамара, у неё повреждена грудная клетка или лёгкое.

— Вы видите выход? — спросил Ратников.

— Передо мной дверца.

— Она открыта?

— Нет.

— Не открывайте.

— Почему?

— Доронин считал закрытую дверь запретом. Тот, кто находится с вами, может ждать разрешения выйти.

Из шахты донёсся второй звук. Кто-то дышал рядом с женщиной.

— Тамара Леонидовна, вы там одна?

Она заплакала.

— Нет.

— Кто с вами?

— Доктор.

— Как зовут?

— Не знаю.

— Лицо видите?

— У него нет своего.

Металл медленно прогнулся наружу. Изнутри на дверцу надавили ладонью. Между створкой и стеной появилась узкая щель. Сначала из неё потекла кровь. Потом показались пальцы в хирургической перчатке. На безымянном пальце не хватало верхней фаланги. Ратников вспомнил босой след Доронина с отсутствующим мизинцем. Сходство повреждений на чужой руке и стопе Доронина легко было принять за связь, но Ратников остановил себя. У него не было ни медицинской истории этих травм, ни основания считать, что они возникли по общему замыслу. Человек в шахте произнёс голосом Агнии:

— Откройте. Я привёл вам настоящую Тамару.

И сразу после этого из больницы позвонил судебный врач.

— Герман Андреевич, первичный осмотр в морге закончен. В местной базе отпечатки и стоматологическая карта указаны на имя Тамары Селезнёвой. Совпадает запись о старом переломе. Но все сравнительные материалы получены из одной больницы; внешнего подтверждения личности у нас пока нет.

— Причина смерти?

— Острая кровопотеря.

— Когда?

— Не меньше десяти часов назад.

Ратников смотрел на окровавленные пальцы, выходившие из стены.

— Тогда кто сейчас говорит её голосом?

Судебный врач молчал несколько секунд.

— Какой голос?

— Тамара находится в технической шахте.

— Этого не может быть.

— В этом городе так не отвечают. Проверяйте, где ошибка.

Из стены раздался женский крик. Он быстро перешёл в хрип, затем оборвался. Человек в хирургической перчатке начал смеяться. Не голосом Агнии. Голосом Доронина, которого несколько минут назад увезли под охраной.

— Дверь открылась, — сказал он.

Металлическая створка ударила наружу, и свет погас. В темноте кто-то схватил человека с пластиной К-18 и потянул внутрь стены. Он успел выстрелить один раз; пуля ударила в потолок. Крик оборвался, следом послышался скрежет, и из шахты вылетела металлическая пластина. На обратной стороне кровью написали: «ЧЕТВЁРТАЯ ДВЕРЬ». Когда включили аварийный свет, мужчины уже не было. На полу лежало нечто, похожее на пустую человеческую оболочку, с формой, ремнём и кобурой внутри. Первый сотрудник отшатнулся, второй поднял оружие к проёму. Светличная остановила обоих: нельзя было ни наступать на находку, ни считать увиденное установленной смертью. Из шахты ещё доносилось дыхание, но его источник скрывала темнота.





                Глава 3. Любовь, требовавшая крови.




   Аварийный свет вернулся через девять секунд, но этого времени хватило, чтобы человек из стены утащил того, кого здесь представляли начальником полиции, и закрыл за собой металлическую створку. На полу остались форма, ремень, кобура и похожий на снятую человеческую кожу материал, лежавший в той же позе, в которой мужчина стоял перед исчезновением. Несколько сотрудников отвернулись, решив, что увидели пустую оболочку коллеги. Светличная не позволила страху закончить осмотр раньше криминалиста. Она выставила маркеры, провела обзорную съёмку, затем приподняла край длинным пинцетом. Это была не кожа начальника.

Материал состоял из нескольких человеческих фрагментов, сшитых тонкой хирургической нитью и натянутых на прозрачный каркас. Цвет, волосы и старые рубцы воспроизвели заранее. Внутри находились пакеты с подогретой кровью, которые лопнули, когда конструкцию бросили на пол. Убийца не снял с человека кожу за несколько секунд. Он подготовил подобие тела, дождался темноты, втянул жертву в шахту и оставил замену, рассчитанную на мгновенную панику.

— Значит, начальник может быть жив, — сказал участковый.

— Может, — ответила Светличная. — Но тот, кто его забрал, знает анатомию, работу систем наблюдения и реакции полицейских.

— Доронин говорил о докторе.

— Доронин тяжело болен. Его слова требуют проверки, а не поклонения.

Агния осмотрела фрагменты. Одни сохраняли признаки глубокой консервации, другие были сняты недавно. На нескольких участках находились следы прижизненного кровоизлияния, следовательно, часть доноров оставалась живой во время повреждения. Различия тканей заставляли подозревать нескольких погибших. Сколько их было, предстояло установить отдельно: швы и разный цвет ещё не давали права объявить точное число. Убийца не пытался создать точную копию начальника полиции. Ему требовалось, чтобы окружающие увидели невозможное и перестали действовать профессионально.

— Он использует страх так же, как Белозёров, — сказал Ратников.

— Но цель другая, — ответила Агния.

— Почему ты так решила?

— Белозёрову требовалась общая версия. Этот человек создаёт ужас для одного конкретного зрителя.

— Для кого?

Она посмотрела на голосовой диктофон, где приказы Доронину произносились её голосом.

— Для меня.

Ратников не стал успокаивать. Убийца действительно использовал Агнию не только как образ врача. Он заставлял пациентов узнавать её, собирал записи голоса, подделывал распоряжения и теперь показал способ отделения кожи, который могли выполнять руки одного из специалистов, вошедших в состав её диагностической личности. Это не доказывало знакомства, но указывало на длительную подготовку.

Светличная осмотрела металлическую створку. Внешней ручки не было, замок находился внутри шахты. На краях остались следы крови и частицы белой медицинской перчатки. Она сняла отпечатки, взяла контрольный образец металла и только потом приказала вскрывать. Гидравлический разжим медленно отогнул створку. За ней обнаружился пустой канал шириной около семидесяти сантиметров. По полу тянулся след волочения, но кровь начиналась не сразу. Начальника либо ранили дальше, либо заранее закрыли повреждение плёнкой, чтобы затруднить преследование.

В шахту отправили камеру на колёсной платформе. Через семь метров канал раздваивался. Левый проход шёл к лестничному стояку, правый спускался под дом. На стене между ними кровью нарисовали сердце, перечёркнутое двумя линиями.

— Доронин рисовал иначе, — сказала Агния. — У него стрелки выходили наружу через кожу. Здесь сердце разделено на три части.

— Что это означает?

— Пока только различие почерка.

Платформа двинулась вправо. Через несколько метров камера показала женскую туфлю, прядь волос и фотографию. На снимке Тамара Селезнёва стояла возле городской больницы рядом с мужчиной в белом халате. Его лицо вырезали, но рука лежала на талии женщины. На обратной стороне была дата — шестнадцать лет назад — и надпись:

«В день, когда ты ещё принадлежала мне».

Фотографию извлекли через боковой люк, зафиксировав место находки, и передали её копию сотрудникам больничного архива. Те сопоставили снимок с групповыми фотографиями отделения: учитывали одежду, примерное соотношение роста и сохранившуюся часть фигуры, не пытаясь восстановить вырезанное лицо. Предложили три фамилии. По местным сведениям, один человек умер, второй уехал, третий продолжал работать в отделении № 6. Это давало адрес для проверки, но не заменяло опознания; каждый исходный снимок Светличная потребовала сохранить. Доктор Ярослав Матвеевич Резник. Психиатр. В личном деле отсутствовала фотография.

— Почему? — спросил Ратников у участкового.

— Он не любил сниматься.

— Государственные документы не зависят от любви к фотографии.

— В старой системе хранилось изображение.

— Где она?

— Отключена после закрытия отделения.

Светличная запросила записи с проходной, конференций и медицинских осмотров. На каждой фотографии лицо Резника оказывалось закрыто другим человеком, засвечено или повёрнуто. Это не было случайностью. Он годами избегал камер и удалял изображения, имея доступ к больничной системе.

— Кем он приходился Тамаре? — спросил Герман.

— Мужем, — ответил участковый.

— Фамилии разные.

— Она оставила свою.

— Они развелись?

— Никто не знает.

— В городе на сорок восемь тысяч жителей все знают друг друга, но никто не знает, состоит ли врач в браке с заведующим отделением?

— Здесь не спрашивают о семье.

— Почему?

Сотрудник посмотрел на закрытые двери соседних квартир.

— Потому что человека могут записать родственником без его согласия.

В архиве больницы нашли свидетельство о браке Тамары Селезнёвой и Ярослава Резника. Документ был датирован шестнадцатью годами ранее. В обеих подписях Светличная заметила сходное завершение последней буквы и повторяющееся направление штрихов; это давало основание назначить почерковедческую экспертизу и запросить актовую запись вне больничного архива. Пока она допускала, что Резник расписался за двоих, но не выдавала предположение за заключение эксперта.

Рядом находилось заявление о разводе. Его тоже написал Резник, однако подпись женщины в этом документе отличалась. По виду она была ближе к подписям в сохранившихся обращениях Тамары. Заявление указывало, что женщина пыталась расторгнуть навязанный ей брак через три месяца после указанной даты регистрации. Решение суда отсутствовало.

— Он считал их женатыми, — сказала Агния.

— Подлинность документа и самой регистрации ещё проверят, — ответил Ратников. — Её попытка уйти от этого человека уже видна в обращениях.

— Для его внутренней системы подпись Тамары могла не иметь значения. Он воспринимал её согласие как временное состояние, зависящее от болезни, влияния других людей или собственной обиды.

— Бред ревности?

— Возможно. Но не путай ревность с любовью. Ревность может существовать без любви, если человек воспринимает другого как имущество.

— На фотографии написано «принадлежала мне».

— Именно.

В личных записях Тамары обнаружились обращения в полицию. Она сообщала, что Резник вскрывает письма, проверяет одежду, осматривает тело после дежурств, записывает телефонные разговоры и обвиняет в связи с пациентами. Он измерял время её дороги от больницы до дома, отмечал минуты задержки и требовал объяснить каждое отклонение. Если женщина возвращалась раньше, считал, что встреча произошла в больнице. Если позже — что она заходила к любовнику. Отсутствие доказательств подтверждало для него осторожность измены.

Последнее заявление Тамара написала десять лет назад: «Он утверждает, что, когда я беру кровь у мужчины, часть его тела остаётся во мне. После каждой процедуры заставляет меня сдавать анализы и сравнивает показатели. Считает изменение гемоглобина доказательством половой связи. Угрожает перелить мне собственную кровь, чтобы я снова стала его женой». Уголовное дело не возбудили. Резник представил заключение, согласно которому Тамара страдала бредом преследования и переносила на коллегу личные фантазии. Заключение подписали три врача отделения № 6. Двое позже исчезли. Третий погиб при падении из окна.

— Он использовал профессию, чтобы объявить её больной, — сказал Ратников.

— И одновременно мог быть болен сам, — ответила Агния.

— Это не исключает расчёта.

— Не исключает. При систематизированном бреде человек способен работать, планировать, скрывать следы и годами сохранять внешнюю нормальность. Нарушение касается определённой области. Внутри неё он строит ложное объяснение, но действует последовательно.

— Мог понимать, что убийство запрещено?

— Эти действия показывают, что он учитывал риск разоблачения. Но одного сокрытия недостаточно для вывода о вменяемости: нужно оценить и то, как он понимал происходящее, и способность руководить собой во время каждого преступления.

— Значит, по одним записям этого не решить.

— Для суда — да. Для спасения заложника сейчас важнее третье: что Резник считает любовью.

Камера продвигалась по правому каналу. Через пятнадцать метров стены изменились. Металл закончился, начался бетонный тоннель, оборудованный освещением, вентиляцией и дверями. На каждой висела фотография Тамары. Сначала молодая женщина улыбалась у больницы, затем становилась старше, уставала, отворачивалась от объектива. Некоторые снимки делали через окна и вентиляционные решётки. Резник наблюдал за ней годами.

Между фотографиями находились списки мужчин. Пациенты, врачи, полицейские, соседи, продавцы, водители. Возле каждого имени стояли дата встречи, предполагаемая продолжительность связи и количество крови, которое Тамара якобы передала человеку. Некоторые фамилии перечеркнули. Рядом были прикреплены сообщения о смерти. Ратников нашёл в списке Кирилла Доронина. «Получил её голос. Получил её внимание. Смотрел дольше трёх минут. Подлежит очищению после использования».

— Он ревновал Тамару даже к пациенту, которого сам превратил в убийцу, — сказал Герман.

— Для Резника любое внимание женщины являлось изменой, — ответила Агния. — Даже страх перед ним мог считаться эмоциональной связью.

В списке появилась новая фамилия: АГНИЯ ВОРОНЦОВА. Под ней было написано: «Носит её голос. Получила её руки. Не помнит мужа». Фотографию Агнии сделали в институте после операции Веры. На снимке она спала, сидя возле детской кровати. Кто-то приблизился достаточно, чтобы положить на её колени старую обручальную цепочку. Агния коснулась шеи. Под воротником действительно находилась тонкая цепь, которой раньше не было. Она сорвала её. На кольце выгравировали: «Тамара и Ярослав. Кровь не разводят».

— Он был рядом со мной, — сказала она.

— Когда?

— Не знаю.

— Во время операции ты не спала.

— После.

— Кто входил?

— Сотрудники, Ратников, Вера, Лидия.

— Резника не видела?

— Нет.

— Значит, он использовал другое лицо или одежду.

Агния смотрела на кольцо.

— Или одну из моих составных памятей действительно взяли у Тамары.

— Это не делает тебя ею.

— Для меня — нет. Для него делает.

В конце тоннеля камера обнаружила помещение. Стены были покрыты женскими платьями, халатами и волосами. Одежду развешивали по годам. Под каждым платьем стояла банка с кровью. На этикетках находились даты и имена мужчин, которых Резник считал любовниками Тамары.

Самая большая банка была подписана: «МОЯ. ДО БРАКА». Кровь давно разделилась на слои и потемнела. Рядом стоял лабораторный холодильник. Внутри находились сотни пробирок, взятых у Тамары в разные годы. Резник не просто следил за женщиной. Он создавал биологическую историю их отношений, измеряя её верность по составу крови. Начальник полиции лежал на операционном столе. Он был жив, но обездвижен. Рубашку разрезали, грудь обработали антисептиком, рядом лежали инструменты для вскрытия. На коже кровью написали: «ПРИЗНАЛСЯ, ЧТО СМОТРЕЛ НА НЕЁ».

— Почему именно он? — спросила Светличная.

Участковый опустил глаза.

— Тамара несколько раз обращалась к начальнику.

— У них была связь?

— Я о такой связи не знал.

— Откуда уверенность?

— В наших документах он записан моим братом. Я привык знать его под этим именем, но семейных бумаг до приезда сюда у меня нет.

— Резник считал иначе?

— Резник считал любовником каждого, кто не позволял ему войти к Тамаре.

Камера обошла стол. В помещение вели три двери. Одна соединялась с больницей, другая — с жилыми домами, третья была закрыта. На ней стояла надпись: «СУПРУЖЕСКАЯ». Изнутри доносилась музыка. На столе рядом с заложником лежал проигрыватель. Звучала медленная песня, записанная на старую плёнку. Женский голос пел о том, что любовь не может принадлежать одному, если второй человек не выбрал её сам. Агния узнала голос.

— Тамара?

— Да, — ответил участковый. — Она пела в молодости.

В записи появился мужской голос:

— Ты поёшь для кого-то другого.

Музыка оборвалась. Тамара ответила:

— Я пою, потому что хочу петь.

— Значит, хочешь, чтобы тебя слышали мужчины.

— Я хочу, чтобы ты ушёл.

— Ты говоришь его словами.

— Чьими?

— Того, о ком думаешь.

— Я думаю только о том, как тебя остановить.

— Значит, думаешь обо мне.

За этим последовал удар. Потом женский крик и тихий плач. Резник хранил не только записи наблюдения, но и собственное насилие. Для него плач Тамары являлся подтверждением связи: женщина испытывала сильное чувство, следовательно, продолжала принадлежать ему.

— Это не любовь, — сказал участковый.

— Для нас — нет, — ответила Агния. — Но он может искренне переживать её как любовь, соединённую с правом полного владения. Само чувство не делает поступок нравственным и не отменяет понимания причиняемой боли.

— Если он болен, его снова отправят лечиться.

— Если экспертиза установит, что во время преступлений он не мог понимать характер действий или руководить ими. Но записи, подготовленные маски, использование Доронина и многолетнее сокрытие показывают способность планировать.

— Значит, симулирует?

— Нет. Можно иметь настоящий бред и одновременно использовать болезнь другого человека как оружие. Психоз не превращает всё поведение в бессмысленное.

Связь с камерой исчезла. Через секунду из динамика переговорного устройства заговорил мужчина:

— Агния, я открыл дверь.

— Я вижу, — ответила она.

— Ты вернулась ко мне.

— Я никогда не была с тобой.

— Так говорит Тамара после каждого мужчины.

— Тамара мертва.

— Её тело умерло. Ты носишь остальное.

— Что именно?

— Руки, которые касались меня. Голос, который обещал. Память, которую у неё украли.

— Какие воспоминания принадлежат Тамаре?

— Ты знаешь.

— Не знаю.

— Вспомни наш первый вечер.

Агния закрыла глаза. Ратников хотел остановить разговор, но увидел изменение раньше, чем она произнесла слово. Врач побледнела, пальцы сжали обручальное кольцо.

— Что ты видишь? — спросил Герман.

— Больничный двор. Идёт дождь. Мужчина держит зонт. Тамара говорит, что не любит его.

— Это не первый вечер, — произнёс Резник. — Это ночь после измены.

— Она не изменяла.

— Ты не можешь знать.

— Я помню её страх перед тобой.

— Страх сильнее любви. Значит, она чувствовала меня сильнее остальных.

— Она боялась, что ты убьёшь.

— Но возвращалась.

— Ты преследовал её.

— Я охранял.

— Запирал.

— Сохранял.

— Брал кровь.

— Проверял, сколько её осталось во мне.

Голос Резника оставался спокойным. Он не кричал, не требовал и не угрожал. Человек объяснял устройство мира, которое для него давно стало единственным возможным. В этом спокойствии была настоящая паранойя: любая попытка Агнии отделить себя от Тамары воспринималась как доказательство очередного влияния.

— Я не Тамара, — сказала она.

— Тогда почему плачешь её слезами?

Агния коснулась щеки. Она действительно плакала, не заметив.

— Потому что чувствую её страх.

— Значит, она внутри.

— Воспоминание может быть внутри, а человек — нет.

— Ты говоришь, как врачи, которые хотели нас развести.

— Тамара сама хотела уйти.

— Потому что её кровь испортили.

— Кто?

— Все.

— Поэтому ты использовал Доронина?

— Он забрал чужую кровь.

— Убил Тамару?

Наступила пауза.

— Она не должна была открывать ему.

— Ты сделал так, чтобы замок не закрывался.

— Я проверял.

— Что?

— Выберет ли она меня.

— Как её смерть могла подтвердить выбор?

— Если бы любила, не открыла бы никому.

— Она не открывала.

— Дверь была открыта.

— Ты заблокировал замок.

Резник молчал. Агния впервые разрушила не отдельную деталь, а центральную опору его объяснения. Тамара не пригласила Доронина. Открытая дверь была создана самим Резником. Если в его системе незапертый вход означал добровольное разрешение отдать кровь, то он собственноручно изготовил доказательство измены.

— Ты убил её раньше, чем Доронин вошёл? — спросила Агния.

— Нет.

— Тогда зачем находился в квартире?

— Наблюдал.

— Через стену?

— Она должна была закрыть.

— Ты не позволил замку сработать.

— Она должна была заметить.

— Откуда?

— Если бы думала обо мне, проверила бы дверь второй раз.

— Ты направил больного человека в квартиру, а сам смотрел, как он убивает женщину, которую ты называл любимой.

— Я хотел только узнать.

— Узнал?

Голос Резника изменился. Впервые в нём появилась боль.

— Она звала меня.

— И ты не вышел.

— Если бы вышел, не узнал бы, кого выберет.

— Она умирала.

— Но звала меня.

— Потому что знала, что ты рядом и можешь спасти.

— Значит, выбрала.

— Нет. Просила помощи у убийцы, который всё устроил.

В динамике послышалось тяжёлое дыхание.

— Ты не имеешь права так говорить.

— Почему?

— Ты носишь её.

— Тогда это говорит Тамара.

Молчание стало длиннее. Агния сознательно вошла в его систему, но не для подтверждения. Она использовала единственное противоречие, которое Резник не мог передать другому: если в ней действительно находилась Тамара, её слова следовало признать настоящими. Если она лгала, значит, Агния не была Тамарой и не принадлежала ему.

— Открой супружескую дверь, — сказал Резник.

— Нет.

— Там всё, что ты забыла.

— Там то, что ты хочешь заставить меня помнить.

— Открой сама. Тогда решение будет твоим.

Ратников увидел, как ловушка замыкается. Вся преступная система Резника держалась на добровольном открытии двери. Доронин боялся входить туда, где было заперто, а Резник использовал этот страх: заранее ломал замки, создавал обстоятельства, внушал необходимость и называл результат согласием. Теперь Агния должна была сама открыть последнюю комнату, после чего он объявит её вернувшейся женой.

— Не открывай, — сказал Герман.

— Заложник в соседнем помещении, и Резник может вернуться к нему, — ответила она.

— Мы найдём другой вход.

— Резник убьёт его.

— Это не твоя вина.

— Но моя ответственность как врача.

— Он рассчитывает именно на неё.

— Если я ничего не сделаю, человек умрёт.

— Если сделаешь, окажешься у него.

— Значит, нужно сделать так, чтобы он не получил желаемого.

Агния попросила камеру другого типа, без радиосвязи. Светличная провела оптоволоконный зонд через вентиляционный отвод над супружеской комнатой. Изображение появилось на локальном экране.

Внутри находилась спальня. Стены оклеили фотографиями Тамары. В центре стояла широкая кровать, покрытая белой простынёй. На ней лежала женщина, издали напоминавшая погибшую из первой квартиры, хотя её тело уже находилось в морге. На этой женщине было свадебное платье. Камера не позволяла различить детали лица, и сходство могло быть подготовлено для такого расстояния. Грудь оставалась открытой, вместо сердца находилась стеклянная ёмкость с кровью. Возле кровати стоял Ярослав Резник.

Теперь его лицо было видно. Он оказался обычным мужчиной лет пятидесяти, худым, с рано поседевшими волосами и усталым взглядом. На левой руке не хватало верхней фаланги безымянного пальца. На нём не было маски. Человек, годами удалявший собственные фотографии, наконец позволил себя увидеть, потому что считал возвращение Тамары завершённым.

— Второе тело, — сказала Светличная. — Кто из них настоящая?

— Нужно сравнение ДНК, зубов и медицинских признаков, — ответил Ратников.

— Судебный врач сообщил о совпадении с местными записями.

— Значит, проверяем сами записи. Убийца мог подменить сравнительные материалы раньше нашего приезда.

Резник поднял голову и посмотрел в объектив оптоволоконной камеры.

— Не подсматривай, Тома. Войди.

Он подошёл к телу, вынул стеклянную ёмкость из грудной клетки и поднёс к свету.

— Я сохранил твоё сердце.

— Это банка с кровью, — сказала Агния.

— Сердце — не мышца. Сердце там, где человек никого больше не впускает.

— Тамара впустила многих людей, потому что была врачом.

— Поэтому я очистил.

— Ты убил её?

— Я вернул.

— Куда?

— В день до нашей встречи.

На стене висел календарь шестнадцатилетней давности. Резник восстановил спальню, одежду и музыку первого вечера. Он хотел не сохранить женщину, а уничтожить всё, что произошло после знакомства: её отказ, попытки уйти, жалобы, страх и отдельную жизнь.

— Начальник полиции где? — спросила Агния.

— Теперь под кроватью. Я перенёс его, пока вы искали вход.

Камера опустилась. Мужчина лежал связанным на полу. На груди находились электроды, рядом стоял монитор сердечного ритма.

— Зачем он тебе?

— Признался.

— В чём?

— Что Тамара просила защиты.

— Это не измена.

— Она доверила ему страх, который принадлежал мне.

— Страх не принадлежит тому, кто его вызывает.

— Всё её принадлежит мне.

Резник достал шприц.

— Если ты не войдёшь, его сердце остановится.

— Что в шприце?

— Любовь.

— Название препарата.

— Ты всегда всё портила названиями.

— Потому что название возвращает вещи в реальность.

— Реальность была до того, как ты ушла.

— Я никогда к тебе не приходила.

— Тогда войди впервые.

Агния посмотрела на Ратникова.

— Мы не успеем вскрыть дверь.

— Он не ждёт только тебя, — сказал Герман. — Ему нужен свидетель твоего возвращения.

— Кто?

— Я.

Резник услышал.

— Ты мужчина, который привёл её?

— Я следователь.

— Ты касался её?

— Да.

В комнате стало тихо. Лицо Резника изменилось не сразу. Он положил шприц, провёл большим пальцем по стеклянной ёмкости и посмотрел на Агнию через камеру.

— Где касался?

Ратников понял, чего добивается, но продолжил.

— Держал за руку. Поднимал, когда она была ранена. Прижимал ткань к её телу, чтобы остановить кровь.

— К какой части тела?

— Это не имеет значения.

— Для тебя — нет.

— Она доверяла мне.

Резник подошёл к двери.

— Агния, он лжёт?

Она смотрела прямо в камеру.

— Нет.

— Ты позволила?

— Да.

— Почему?

— Потому что сама решаю, кто может ко мне прикасаться.

Резник закрыл глаза. Всё сказанное о Тамаре он до сих пор обращал в подтверждение своих прав, даже известие о её смерти использовал в разговоре с Агнией. Но её спокойное признание, что она сама разрешила Герману прикоснуться, заставило его потерять выдержку. Он сорвал электроды с начальника полиции, схватил хирургический нож и открыл дверь спальни изнутри.

— Теперь она закрыта для тебя, — сказал он Ратникову.

Светличная уже ждала. Как только замок изменил положение, гидравлический инструмент раздвинул створки. Штурмовая группа вошла в тоннель. Резник не отступил к заложнику. Он побежал к Агнии. Не чтобы убить. Чтобы вырезать из неё те части тела, которых, по его убеждению, касался другой мужчина. Первый боец выстрелил электродами. Резник перерезал провод ножом и продолжил движение. Второй попал в плечо резиновой пулей, но мужчина не остановился. Агния стояла за щитом, слыша, как он зовёт её Тамарой.

— Я прощу! — кричал Резник. — Только отдай то, что ему дала!

Он врезался в щиты. Нож прошёл между пластинами и рассёк сотруднику щёку. Ратников ударил Резника в запястье, выбил оружие и повалил на пол. Мужчина сопротивлялся не силой, а отчаянной цепкостью. Он царапал бетон, пытался дотянуться до Агнии и плакал.

— Не отдавай ему мою жену!

— Она не твоя жена, — сказал Герман.

— Ты не знаешь, как она любила.

— Она боялась тебя.

— Страх проходит. Любовь остаётся.

— Осталась только твоя.

— Этого достаточно.

— Для тебя. Не для неё.

Наручники защёлкнулись на руках Резника. Он перестал сопротивляться и посмотрел на Агнию.

— Скажи, что никогда его не любила.

— Я никому не обязана отвечать на этот вопрос.

— Тогда убей меня.

— Нет.

— Почему?

— Потому что ты ответишь за каждое преступление отдельно. Не одним диагнозом и не одной любовью.

Заложника освободили. Он потерял сознание, но дышал, и медики забрали его, сохранив использованные трубки и остатки растворов для исследования. На ампуле возле шприца Резника стояла маркировка препарата калия. Светличная упаковала шприц и ампулу раздельно: содержимое ещё требовалось проверить, а угроза введения уже была записана камерой. Внешний вид вещества не позволял назвать ни его состав, ни последствия не сделанного укола.

Светличная подошла к телу в свадебном платье. Женщина внешне совпадала с Тамарой, однако на запястье отсутствовал старый перелом, указанный в медицинской карте. Зубы оказались искусственными, лицо изменили хирургически. Под платьем находилась маркировка городской больницы: Пациентка отделения № 6. Имя не установлено.

— Кто она? — спросил Ратников у Резника.

— Тамара.

— Настоящее имя.

— Оно ей не нужно.

— Ты убил её?

— Она согласилась стать женой.

— Когда?

— После лечения.

— Могла говорить?

— Нет.

— Двигаться?

— Нет.

— Значит, не могла согласиться.

— Не сопротивлялась.

Агния отвернулась. В одной фразе находилось всё устройство его любви: молчание считалось согласием, неподвижность — верностью, открытая им самим дверь — приглашением, а смерть — невозможностью уйти.

Криминалисты продолжили осмотр. В спальне нашли ёмкости с кровью и подписями семнадцати женщин. Некоторые имена встречались в списках пациенток закрытого отделения, другие — в заявлениях о пропавших жительницах. Светличная потребовала исследовать содержимое каждой ёмкости независимо от этикетки: пока перед ними был составленный Резником список, а не семнадцать установленных личностей. Резник выбирал тех, кто был похож на Тамару, изменял лица, заставлял носить её одежду и требовал повторять признания в любви. Когда женщина не воспроизводила нужный образ, он объявлял её испорченной чужой кровью. В отдельном шкафу находились видеозаписи. На первой Тамара ещё пыталась говорить с ним спокойно.

— Ты не любишь меня, Ярослав. Ты боишься, что без меня перестанешь существовать.

— Это и есть любовь.

— Нет. Любовь признаёт другого человека.

— Другой человек может уйти.

— Может.

— Тогда зачем любить?

— Чтобы быть рядом, пока выбирают тебя.

— Я не согласен ждать выбора.

— Поэтому я ухожу.

На записи Резник не ударил её. Он отступил, открыл дверь и позволил выйти. Но через несколько минут пошёл следом. С того дня началось шестнадцатилетнее преследование. Последний файл имел отметку вчерашнего вечера. Женщина, похожая на Тамару, сидела на кухне; Ратников пока не знал, совпадала ли дата в свойствах файла со временем самой съёмки. Она смотрела прямо в скрытую камеру.

— Я знаю, что ты слушаешь, Ярослав. Дверь я закрыла. Если Кирилл войдёт, значит, открыл её ты. Что бы со мной ни случилось, это будет не доказательством любви и не моей изменой. Это будет твоим выбором.

Если запись была подлинной, Резник мог слышать её из технической шахты. Но, прежде чем связывать эти слова с последним вечером погибшей, следовало проверить звуковую дорожку, исходный носитель и все разрывы монтажа. Ратников остановил запись.

— Он понимал, что делает.

— Понимал действие, — сказала Агния. — Но мог быть неспособен оценить реальность причины.

— Тамара объяснила прямо.

— Бред не исчезает от объяснения.

— Однако он скрыл вмешательство в замок, подменил медицинское заключение, использовал голос, подготовил алиби и наблюдал за убийством.

— Это важные признаки сохранённого контроля.

— Значит, будет отвечать.

— Решит суд после экспертизы. Но болезнь не должна стать способом спрятать организованное убийство.

Доронина доставили в защищённую палату. Передающее устройство извлекли из коронки и сохранили как вещественное доказательство. Кровь направили на исследование назначенных препаратов и возможных посторонних веществ. Тем временем сверка больничного журнала с расходом лекарства выявила несоответствие: отмеченная в карте инъекция не подтверждалась выдачей ампулы. Это ещё не доказывало полного отсутствия лечения, но давало основание изъять журналы и найти того, кто поставил отметку. Рядом с его койкой обнаружили использованный шприц без маркировки; Светличная настояла на отдельной упаковке, чтобы не смешать его содержимое с образцами из квартиры.

По больничным записям, Резник семь лет наблюдал Доронина и знал содержание его бреда. Следствие должно было проверить, кто отвечал за лечение в последние недели, кто передавал записи в зубное устройство и кто сообщил адрес. Пока эти звенья соединялись в рабочую версию: пациента лишили необходимой помощи, усилили страх и направили к заранее подготовленной двери. Он не заставлял пациента убивать прямой угрозой. Он создал мир, в котором убийство казалось лечением. Когда Резника выводили из тоннеля, он попросил ещё раз увидеть тело Тамары.

— Зачем? — спросил Ратников.

— Попрощаться.

— Ты уже наблюдал, как она умирала.

— Тогда она звала меня.

— И ты не вышел.

— Проверял, кого назовёт последним.

— Кого?

Резник улыбнулся.

— Не меня.

— Тогда кого?

— Агнию.

Врач остановилась.

— Она не могла знать меня.

— Знала голос.

— Откуда?

— Потому что сама отдала его программе.

— Когда?

— До того, как стала Тамарой Селезнёвой.

Ратников приблизился.

— Назови её первое имя.

Резник посмотрел на Агнию с прежней ревнивой нежностью.

— Вера.

В коридоре никто не заговорил. Агния посмотрела на телефон Светличной, где оставалась фотография Веры, присланная из дома временного размещения. Девочка находилась за городом, но сказанное Резником уже делало расстояние ненадёжной защитой. Резник засмеялся.

— Вы думали, В-29 всегда была ребёнком?

Его повели дальше. На стене супружеской комнаты Светличная обнаружила старую фотографию, спрятанную под календарём. На ней молодая Тамара стояла возле шестой комнаты рядом с Белозёровым. На её шее была маркировка: В-29/07. А рядом находилась женщина с лицом Агнии. Она держала Тамару за руку. На обороте фотографии стояла надпись: «ДВЕ ВЕРЫ. ОДНА ДОЛЖНА ЗАБЫТЬ, КОГО ЛЮБИЛА».





                Глава 4. Семнадцать невест.




   Фотографию с двумя женщинами не стали вынимать из тоннеля сразу. Светличная зафиксировала её положение, измерила расстояние от пола, сняла при прямом и косом освещении, проверила края на следы пальцев и только после этого поместила в бумажный конверт. На снимке молодая Тамара носила номер В-29/07, а женщина с лицом Агнии держала её за руку. Подпись на обороте не объясняла, кто из них должен был забыть любовь. Она только позволяла предположить, что Резник хотел связать обеих женщин задолго до нынешних преступлений, а его ревность могла относиться не к одной женщине и даже не к одному телу.

Супружескую комнату закрыли для повторного осмотра. Тело в свадебном платье оставалось на кровати, стеклянная ёмкость с кровью стояла в раскрытой грудной клетке, а вокруг находились предметы, которые Резник собирал шестнадцать лет: письма, волосы, одежда, использованные медицинские перчатки, ватные тампоны, чашки со следами губной помады, окровавленные бинты и фотографии женщин, похожих на Тамару. Сначала всё выглядело как архив патологической любви, но Светличная заметила, что предметы распределены не по датам и не по именам. Каждый стол, шкаф и участок стены соответствовал части человеческого тела. Возле северной стены хранились волосы. У южной — кожа. В стеклянных шкафах — кровь. Под кроватью — кости. Сердца Резник помещал отдельно, за дверью, которой не было на плане.

Её обнаружили по температуре стены. Тепловизор показал прямоугольный участок, холоднее окружающего бетона на семь градусов. За ним работала холодильная установка. Видимых петель и замка не было. Светличная нашла на полу две параллельные царапины, обозначила направление движения и поняла, что часть стены выдвигается целиком. Механизм срабатывал от датчика под кроватью. Резник открывал хранилище только тогда, когда ложился рядом с телом в свадебном платье.

— Он заставил мёртвую женщину открывать дверь своим весом, — сказал Ратников.

— Не женщину, — ответила Агния. — Жену. В его системе комната принадлежала им обоим, поэтому войти один он не мог.

— Он каждый раз ложился рядом?

— Судя по следам на простыне, да.

Криминалисты сняли тело, не меняя положения конечностей, поместили на жёсткую поверхность и заменили его мешками с водой того же веса. Агния отказалась участвовать в переносе. Она смотрела на лицо погибшей, изменённое под Тамару, и чувствовала внутри себя воспоминания, которые могли принадлежать настоящей женщине: запах дождя возле больницы, рука Резника на талии, первый удар, закрытая дверь кабинета, необходимость проверять коридор перед выходом. Эти образы не доказывали родства личностей, но тело реагировало на них страхом. Пульс ускорялся, ладони становились влажными, а возле левого уха возникала боль, хотя на коже не было повреждения. Когда вес на кровати достиг нужного значения, бетонная панель отъехала.

Холодный воздух вынес запах формалина, крови и разложения. Он не был резким: вентиляция работала хорошо, органы хранились при разных температурах, а Резник умел замедлять распад тканей. От этого помещение становилось страшнее. Здесь не было безумного беспорядка человека, потерявшего связь с действительностью. Всё было вымыто, подписано, распределено и подготовлено для длительного хранения.

За стеной находился анатомический зал. Вдоль прохода стояли семнадцать металлических столов. На каждом лежало женское тело или то, что Резник считал достаточным для его восстановления. У первой женщины отсутствовало лицо. У второй — кожа с груди и живота. У третьей вскрыли грудную клетку и удалили сердце. У четвёртой не было кистей. Пятой ампутировали ноги ниже колен. Некоторые тела сохранялись почти полностью, другие были разделены, но ни одно не выглядело брошенным. Края разрезов обработали, сосуды перевязали, полости промыли. На шеях висели таблички с именами мужчин.

Не именами погибших женщин. Именами предполагаемых любовников Тамары. На первом столе: «СМОТРЕЛ НА НЕЁ В КОРИДОРЕ». На втором: «КАСАЛСЯ ЕЁ РУКИ». На третьем: «ПОЛУЧИЛ ЕЁ КРОВЬ». На четвёртом: «ЗНАЛ, ГДЕ ОНА ЖИВЁТ». На пятом: «СЛЫШАЛ, КАК ОНА ПОЁТ». Каждую женщину Резник превращал в наказание мужчине, которого ревновал к Тамаре. Он находил пациентку, похожую возрастом, ростом или отдельной частью тела, изменял внешность, давал ей чужое имя и заставлял признаться в связи. Если женщина отказывалась, он удалял то, чем она якобы соблазнила другого: лицо, волосы, грудь, руки, голос. После смерти часть тела помещалась в хранилище и становилась доказательством очищения.

— Они все пациентки шестого отделения? — спросил Ратников.

Светличная проверила номера на запястьях.

— Одиннадцать имеют больничную маркировку. У шестерых номеров нет.

— Пропавшие жительницы?

— Будем устанавливать.

Судебный врач начал первичный осмотр с состояния тел, повреждений и следов консервации. Одни останки хранились долго, другие не имели столь выраженных изменений, но холодильное хранение и введённые растворы не позволяли надёжно датировать смерть на месте. От каждого тела и каждой отдельно найденной части отбирали материал, фиксировали способ хранения, изымали журналы холодильного оборудования. Даты на столах записывали как сведения из чужого архива; подтвердить их предстояло медицинскими документами, показаниями и исследованиями.

Кровь находилась не на всех столах. У старых тел сосудистую систему заполняли консервантом, у новых кровь собирали в отдельные ёмкости. Светличная пронумеровала каждую банку, описала объём, цвет, наличие сгустков и осадка. На крышках были даты, но им нельзя было доверять. Резник менял этикетки, связывая кровь не со временем смерти, а с моментом предполагаемой измены Тамары.

Возле шестого стола лежала женщина лет тридцати пяти. Её грудь была раскрыта длинным срединным разрезом, рёбра разведены, сердце оставалось на месте. Орган выглядел неповреждённым, но вокруг него находилась металлическая рамка с тонкими иглами. Судебный врач коснулся шеи.

— Тёплая.

— Жива? — спросил Ратников.

— Не знаю.

Врач проверил зрачки, дыхание и пульс. Сердечных сокращений не было. На мониторе проходила ровная линия. Однако температура печени отличалась от остальных тел, а кровь внутри полостей не успела полностью свернуться.

— Смерть наступила недавно. Не больше часа.

— Мы находились в тоннеле дольше, — сказала Светличная. — Резник был задержан.

— Значит, убивал не он.

Агния осмотрела металлическую рамку. Иглы проходили через сердечную мышцу и соединялись с блоком, спрятанным под столом. Устройство не поддерживало жизнь. Оно регистрировало остаточную электрическую активность после смерти и передавало сигнал на центральную систему.

— Он изучал, сколько сердце продолжает отвечать после остановки, — сказала она.

— Для чего?

— Возможно, хотел определить момент, когда любовь покидает тело.

— Это его объяснение?

— Я предполагаю по устройству.

На груди женщины кровью написали: «НЕ УСПЕЛА ПРИЗНАТЬСЯ». Под ногтями находились кусочки мужской кожи. Она сопротивлялась. На запястьях — свежие следы ремней, во рту — волокна ткани. Убийца связал и заглушил её, но оставил руки свободными возле конца процедуры. Возможно, хотел получить объятие, которое можно будет принять за добровольное. Светличная взяла соскобы, зафиксировала направление царапин и обнаружила на внутренней стороне бедра отпечаток ладони. Пальцы были длинными, на безымянном отсутствовала верхняя фаланга.

— Резник, — сказал участковый.

— Его кисть подходит по признаку, — ответила Светличная. — Совпадение установит экспертиза.

— Но он задержан больше часа.

— След мог быть оставлен раньше.

— А смерть наступила позже?

Агния нашла катетер, спрятанный под волосами возле шеи. Трубка уходила в стену и соединялась с автоматическим дозатором. В резервуаре оставался прозрачный раствор; на экране сохранялись время запуска и история подачи. Резник мог включить устройство до задержания, но пока нельзя было утверждать ни состав вещества, ни точный момент смерти. Светличная вызвала техника, чтобы сохранить журнал работы до отключения, а врач взял материал из линии, не промывая её и не заменяя резервуар.

— Он мог остановить дозатор дистанционно? — спросил Герман.

— Мог, — ответил техник.

— Телефон изъяли.

— Управление автономное. Нужно было заранее задать скорость.

— Значит, он точно рассчитал время смерти.

— С учётом массы тела и состояния — приблизительно.

— Ему было достаточно, чтобы она умерла после задержания.

Ратников смотрел на женщину. Без исследования дозатора время смерти могло увести следствие к ложной версии: убийство совершено уже после задержания Резника, следовательно, в помещении действовал другой человек. Он использовал медицинские знания не только для убийства, но и для превращения физиологии жертвы в свидетеля собственной невиновности.

За седьмым столом находился шкаф с органами. Каждый помещали в отдельный прозрачный контейнер. Сердца лежали в растворе, почки заворачивали в белую ткань, печень делили на доли, лёгкие сохраняли раздутыми. На контейнерах стояли женские имена и мужские фамилии. Резник соединял их попарно, будто устанавливал, какая часть Тамары принадлежала каждому предполагаемому любовнику. Один сосуд был пуст. На этикетке написали: «АГНИЯ ВОРОНЦОВА. СЕРДЦЕ ВОЗВРАЩЕНО». Агния почувствовала боль в груди. Не образ и не воспоминание, а реальный короткий спазм, заставивший её опереться о стол.

— Что с тобой? — спросил Ратников.

— Ничего.

— Пульс?

— Частый.

— Отойди.

— Я врач.

— Здесь ты возможная цель.

— Именно поэтому должна видеть.

— Ты уже реагируешь на подготовленные надписи.

— Я понимаю это.

— Понимание не защищает тело.

Она всё-таки отступила, но взгляд оставался на пустом сосуде. Светличная проверила его внутреннюю поверхность. Там сохранилась свежая кровь и частицы сердечной ткани. Когда орган находился внутри, по одному виду следов определить было нельзя. Светличная сняла остатки с нескольких участков и изъяла журнал обслуживания холодильника: надпись на сосуде могла оказаться такой же ловушкой, как чужое имя на теле.

— Чьё сердце? — спросил Герман.

— Нужен анализ.

— На этикетке Агния.

— Этикетка не является идентификацией.

Ратников подошёл к врачу.

— У тебя проверяли сердце после института?

— Делали электрокардиограмму.

— УЗИ?

— Нет.

— Следы операции?

— Нет.

— Значит, орган не твой.

— Или моё тело не то, в котором я помню себя.

— Не позволяй Резнику продолжать разговор после задержания.

— Он уже продолжает.

Из скрытых динамиков зазвучала музыка Тамары. Та же песня, что играла в супружеской комнате. Между куплетами Резник записал собственный голос:

— Тома, я разделил тебя правильно. Глаза оставил той, которая смотрела только на меня. Руки — той, которая не успела коснуться другого. Сердце забрал у женщины, не знавшей моего имени. Теперь в нём нет измены.

Агния закрыла глаза.

— Ты слышала это раньше? — спросил Герман.

— Не знаю.

— Что чувствуешь?

— Будто он говорит из памяти, а не через динамик.

— Это подготовленный эффект.

— Знаю.

— Тогда не слушай.

— Если голос вызывает телесную реакцию, она может быть диагностическим признаком.

— Ты опять превращаешь себя в инструмент.

— Я и есть инструмент.

— Нет.

Она посмотрела на него.

— Ты не знаешь, кто я.

— Знаю достаточно. Ты человек, которого сейчас пытаются заставить открыть себя вместо тела на столе.

Резник продолжал:

— Я ждал, когда ты вернёшься в правильном возрасте. Тамара стала слишком старой и научилась лгать. Ты снова молодая. Снова не помнишь мужчин. Снова можешь любить меня первой.

Светличная отключила динамики. В помещении стало слышно капли. Где-то за шкафами кровь падала на металл с одинаковым интервалом. Криминалисты отодвинули стеллаж и обнаружили ещё один стол. На нём не было тела. Только органы.

Их разложили в анатомическом порядке: мозг в верхней части, ниже гортань, лёгкие, сердце, печень, желудок, кишечник, почки, матка. Между ними оставили расстояния, соответствующие человеческому росту. Кровеносные сосуды заменили красными трубками, соединёнными с насосом. Когда устройство работало, кровь проходила через раздельные органы так, будто перед ними лежал человек без кожи, мышц и костей. На табличке стояло: «ТАМАРА. СОБРАНА БЕЗ ПАМЯТИ».

— Органы принадлежат одному телу? — спросил Ратников.

Судебный врач осмотрел размеры и цвет тканей.

— Не думаю. Сердце взрослой женщины, лёгкие моложе, печень с выраженным заболеванием, почки разного размера. Нужно генетическое исследование каждого фрагмента.

— Он собирал её из разных женщин.

— Похоже.

— Почему без памяти?

Агния подошла к мозгу. Он лежал в специальном растворе, рассечённый на две половины. В височных долях находились электроды.

— Потому что считал память источником измены. Тело, не помнящее других мужчин, должно было стать верным.

— Это уже не Тамара.

— Для него Тамара — набор частей, которые он имеет право выбрать.

Светличная обнаружила под столом педаль. Ратников запретил нажимать до проверки механизма. Техник проследил провод и установил, что педаль включает насос, воздушную помпу и звуковой модуль, скрытый возле гортани. Провода оканчивались под металлической подставкой; перед ними была подготовленная инсценировка, а не устройство, возвращавшее умершей речь.

— Гортань может воспроизводить звук, — сказал он.

— Мёртвая? — спросил участковый.

— При прохождении воздуха и электрическом сокращении мышц возможно получить отдельные тоны. Речь — только если управление очень точное.

На панели стояла одна кнопка с надписью: «ПРИЗНАНИЕ». Устройство сначала сфотографировали, сняли отпечатки и проверили на ловушки. Затем Светличная нажала кнопку инструментом. Насос заработал. Кровь пошла по прозрачным трубкам, наполнила сосуды органов и окрасила их в тёмный цвет. Лёгкие начали подниматься под действием воздуха. Возле гортани дрогнула тонкая мембрана динамика. Из-за работы помпы казалось, что голос выходит из самого органа; запись произнесла:

— Я любила только тебя.

Слова были механическими, неровными, но узнаваемыми. Агния отступила, хотя видела провод динамика. Знание устройства не отменяло того, что на столе лежали человеческие останки, превращённые в декорацию чужого признания.

— Это голос Тамары.

— Его можно восстановить записью, — сказал Ратников.

— Нет. Я слышу её дыхание.

— Лёгкие принадлежат другой женщине.

— Но пауза её.

— Паузы программируются.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что живой человек не может признаться через органы, собранные после убийства.

Насос продолжал работать.

— Я никого не впускала.

Лёгкие поднялись.

— Моё сердце осталось тебе.

По трубкам прошёл сгусток. Он застрял перед искусственным сердцем, давление поднялось, соединение разорвалось. Кровь ударила вверх и попала Агнии в лицо. Она закричала. Не от неожиданности. Вместе с кровью на неё выпал маленький металлический предмет. Обручальное кольцо. То самое, которое она сорвала с цепочки. Теперь колец было два. На внутренней стороне нового выгравировали: «АГНИЯ И ЯРОСЛАВ. ВТОРАЯ ЖИЗНЬ».

— Он готовил второй брак, — сказал Ратников.

— Нет, — ответила Агния, вытирая кровь. — Он считает, что первый продолжается.

В дальней части зала открылась дверь холодильника. Механизм сработал после включения насоса. Внутри находились женские головы, установленные на металлических полках лицами к выходу. Некоторые сохранились плохо, другие обработали так, чтобы замедлить изменения. Рты были зашиты. Глаза у большинства оставались открытыми. На нижней полке лежала голова женщины, снова похожей на Тамару Селезнёву. Светличная отметила форму носа, зубы и шрам над ухом, но запретила присваивать ей имя по сходству. Обнаружение нескольких похожих погибших требовало независимого сравнения; местные карты уже не могли служить единственным основанием для опознания.

— Если голова здесь, кто лежит в первой квартире? — спросил участковый.

— Тело Тамары с другой головой, — ответила криминалист.

— Но стоматолог подтвердил личность.

— Значит, зубы пересадили или заключение подменили.

Возле головы неизвестной женщины стоял небольшой магнитофон. На ленте была последняя запись. Светличная включила. Тамара дышала тяжело. Рядом работал насос.

— Ярослав, ты не любишь меня.

— Не начинай.

— Ты любишь женщину, которая не может тебе отказать.

— Я сохранил тебя.

— Ты резал других, чтобы собрать ту, которой никогда не было.

— Они сами хотели быть тобой.

— Ты выбирал больных женщин, которым никто не верил.

— Они были благодарны.

— За что?

— Что получили твоё лицо.

— Они получали мою смерть.

Резник ударил по столу.

— Скажи, кого любила.

— Не тебя.

— Лжёшь.

— Когда-то пыталась. До того, как поняла: рядом с тобой любое чувство должно стать доказательством твоей власти.

— Кого любила потом?

— Себя. Настолько, чтобы уйти.

На записи наступила тишина. Потом Резник спросил:

— А Агнию?

Тамара долго не отвечала.

— Её я спасала.

— От кого?

— От тебя.

— Где она?

— В месте, куда ты не войдёшь.

— Дверь можно открыть.

— Там нет двери.

— Тогда стены.

— Там нет стен.

— Что это за место?

— Чужая память.

Запись оборвалась. Агния стояла неподвижно.

— Она добровольно передала тебе воспоминания, — сказал Герман.

— Возможно.

— Чтобы спасти от Резника.

— Или чтобы сохранить себя после смерти.

— Это разные вещи?

— Да. В первом случае она защищала человека. Во втором использовала меня как продолжение.

На полке под головой неизвестной женщины лежала медицинская карта Агнии Воронцовой. Составители описывали в ней перенос профессиональной и автобиографической памяти семи врачей и включали Тамару в число так называемых доноров. Агния читала знакомые образы, но совпадение с её переживаниями ещё не превращало написанное в достоверное описание процедуры.

По версии составителей, Тамара передала не всю биографию: будто бы убрала любовь к Резнику, оставив страх, профессиональные знания и воспоминания о преступлениях. Этим объясняли и реакции Агнии. Ни способ такого разделения, ни доказательства переноса в карте не приводились; вместо них шли повторявшиеся описания страха и приказ помнить чужую жизнь как собственную. Последняя запись Тамары в карте гласила: «Если он найдёт Агнию, то потребует вернуть любовь, которой в ней нет. Не пытайтесь убедить его словами. Для Резника отсутствие чувства является не отказом, а доказательством кражи. Он будет искать человека, которому любовь якобы передали». Ниже стояло имя: ГЕРМАН РАТНИКОВ.

— Он считает, что Тамара отдала любовь мне, — сказал Герман.

— Поэтому заставил тебя признаться в прикосновениях, — ответила Агния.

— И поэтому не убил сразу.

— Ему нужно забрать чувство обратно.

Светличная вызвала охрану, сопровождавшую Резника. Ответа не было. Повторный вызов также остался без связи. Камеры изолятора показали пустую палату. Наручники лежали на кровати, дверь была закрыта, охранники сидели у стены без движения. Крови не было. На лицах мужчин сохранилось спокойное выражение, словно они уснули.

— Газ? — спросил Ратников.

— Или инъекция, — ответила Агния.

— Резник не мог освободиться сам.

— Значит, ему помогли.

На экране появилась запись за пять минут до исчезновения. В палату вошла женщина в форме врача. Камера показывала её со спины. Она приложила карточку, проверила состояние охраны и открыла наручники. Когда женщина повернулась, Ратников увидел лицо Агнии. Настоящая Агния стояла рядом с ним в анатомическом зале, покрытая кровью.

— Опять проекция? — спросила Светличная.

— Возможно, — ответил Герман.

— Или другая женщина с её лицом.

— Проверить маршрут.

Врач вывела Резника из изолятора и повела к служебному автомобилю. Он не сопротивлялся. Перед посадкой остановился, посмотрел в камеру и поцеловал женщину. Она ответила. Агния побледнела.

— Это не я.

— Знаю, — сказал Ратников.

— Откуда?

— Ты здесь.

— После всего, что мы видели, этого недостаточно.

— Для меня достаточно сейчас.

Эти слова напугали её сильнее подозрения.

— Не говори так.

— Почему?

— Потому что он услышит.

В анатомическом зале включились все динамики. Резник заговорил из каждого угла:

— Герман, теперь я знаю, кому она отдала любовь.

Ратников поднял голову.

— Где ты?

— Еду к двери, которую она оставила открытой.

— Какой адрес?

— Тот, которого нет в списке.

— Назови.

— Она знает.

Агния закрыла глаза. Среди чужих воспоминаний появился дом. Небольшой, деревянный, с зелёной крышей. Тамара пряталась в нём после первого побега от Резника. Только один человек знал адрес.

— Где? — спросил Герман.

— За городом. Возле старого водохранилища.

— Кто там сейчас?

Агния не ответила.

— Кто?

— Вера и Вероника.

После осмотра на площади детей отправили в защищённый дом временного размещения. Адрес определяла сама Агния, считая, что воспоминание Тамары о безопасном месте никто не сможет извлечь из государственных архивов. Теперь выяснялось, что адрес мог быть известен Резнику задолго до этого решения. Агния приняла знакомое ощущение безопасности за проверенную защиту, не выяснив, кто владел домом и кто имел к нему доступ. Ошибка была её собственной, и признать её оказалось тяжелее, чем сослаться на чужую память.

— Они не имеют отношения к Тамаре, — сказал Ратников.

— Имеют, — ответила Агния. — Вера носила её имя. Вероника — первую роль. Для него они части женщины, которые ещё не научились любить других.

Светличная уже вызывала группу. В этот момент на телефоне Ратникова появилась прямая трансляция. На экране был деревянный дом. Дверь стояла открытой. Внутри, за столом, сидели Вера и Вероника. Между ними находилась женщина с лицом Агнии. Резник стоял напротив и раскладывал хирургические инструменты. На столе лежали две пустые стеклянные ёмкости. На одной написали: «ЛЮБОВЬ ДО ИЗМЕНЫ». На другой: «ЛЮБОВЬ ПОСЛЕ ГЕРМАНА». Ярослав посмотрел в камеру.

— Приезжай один. Я должен увидеть, какую из них ты выберешь.

— Если тронешь детей…

— Я не причиню им вреда. Я только найду, в какой из них Тамара спрятала то, что принадлежит мне.

Он поднял скальпель.

— Любовь находится в сердце. Значит, одно из них придётся открыть.





                Глава 5. Две женщины одного безумия.




   До дома у водохранилища было сорок минут езды, но Резник отвёл им двадцать. Он знал расстояние, состояние дороги и время, необходимое группе для подготовки. Значит, требование приехать одному не предполагало честного выбора. Герман должен был торопиться, отказаться от осмотра, оставить оружие и войти в открытую дверь, которая уже сама станет для Резника доказательством согласия участвовать в его супружеском суде.

Светличная не позволила машинам выехать одновременно. Первая группа ушла по основной дороге, демонстрируя спешку и поднимая пыль перед камерами. Вторая свернула к заброшенной насосной станции и должна была подойти к дому вдоль берега. Третья осталась в городе, проверяя план здания, старые коммуникации и право собственности. Дом принадлежал не Тамаре. Семнадцать лет назад его приобрела санитарка шестого отделения Ирина Савельевна Коваль. Через год женщина была признана недееспособной, а опекуном назначили Ярослава Резника.

Фотографии Ирины в архиве объяснили лицо женщины рядом с детьми. До госпитализации она не была похожа на Агнию. У неё были широкие скулы, короткий нос и тяжёлая нижняя челюсть. За шестнадцать лет пациентка перенесла не менее девяти операций: форму лица изменяли постепенно, используя фотографии Тамары и более поздние изображения Агнии. Хирургические вмешательства оформлялись как исправление последствий травм, которых в медицинской карте не было.

— Она добровольно согласилась? — спросил Ратников.

— Подписи стоят её, — ответила Светличная.

— При признанной недееспособности согласие давал опекун.

— Резник.

— Значит, его подпись использовали, чтобы оформить вмешательства. Проверим, кто их назначал, проводил и на каком основании. Одной подписи опекуна недостаточно, чтобы считать законным всё, что здесь делали.

Агния рассматривала снимки. Ирина поступила в больницу после смерти ребёнка. Она считала, что сын продолжает жить внутри стен, разговаривает через водопровод и просит найти ему новое тело. Резник лечил женщину, но вместо разрушения бреда постепенно включил в него Тамару. Он убеждал Ирину, что погибший ребёнок был отнят врачом, а вернуть его можно только через создание правильной семьи. Через несколько лет в записях появилась новая система: Тамара украла лицо матери. Ярослав потерял жену. Ирина должна стать Тамарой, чтобы вернуть ребёнка.

Резник дал женщине не просто чужую внешность. Он встроил её утрату в собственную ревность, создав общий бред, где каждый нуждался в другом для подтверждения невозможного. Ирина считала Ярослава единственным человеком, который слышит её сына. Резник использовал её как замену Тамары, помощницу и свидетеля своей любви. Они могли годами усиливать убеждения друг друга, не позволяя сомнению задержаться достаточно долго.

— Индуцированное бредовое расстройство? — спросил Герман.

— Возможно, — сказала Агния. — Но термин не должен закрыть преступление. Ирина освобождала Резника, участвовала в похищениях и, вероятно, помогала изменять лица женщин. Нужно установить, насколько она зависела от его внушения и понимала характер действий.

— Она поцеловала его у машины.

— Для неё он не преступник. Он человек, который обещает вернуть ребёнка.

— И одновременно муж Тамары.

— Внутри общего бреда это не противоречие. Ирина может считать себя Тамарой, её сестрой, временным телом или женщиной, которой поручено сохранить любовь до возвращения настоящей жены.

— Тогда она ревнует его к Агнии?

— Смертельно.

— Почему помогает привести тебя?

— Чтобы увидеть, кого он выберет.

Агния произнесла это спокойно, но Ратников заметил, что она несколько раз проверила замок на своей двери. Резник вошёл в память Тамары так глубоко, что врач уже не могла отделить клиническое понимание от чужого страха. Она знала: Ирина готова убить её не ради Ярослава как мужчины, а ради сохранения единственного мира, в котором погибший сын продолжает существовать. Из дома поступила новая трансляция.

Вера и Вероника сидели за столом. Руки им не связали, двери комнаты оставались открытыми. На первый взгляд дети могли встать и уйти, но возле каждой находился прозрачный сосуд, соединённый с катетером в локтевой вене. Кровь ещё не поступала. Трубки проходили через электронные зажимы и соединялись с общей системой. Если одна девочка попытается выдернуть катетер, откроется линия другой. Резник создал взаимное удержание. Каждая оставалась на месте не ради себя.

— Не трогайте иглы, — сказал он. — Герман скоро приедет и решит, чьё сердце хранит любовь Тамары.

— Он не будет выбирать, — ответила Вера.

— Все выбирают.

— Тогда почему Тамара не выбрала тебя?

Лицо Резника напряглось.

— Она выбрала. Потом заболела.

— Чем?

— Другими людьми.

— Люди не болезнь.

— Для любви — болезнь.

Вероника смотрела на хирургические инструменты. В отличие от Веры она не спорила, а пыталась понять механизм.

— Ты собираешься вынуть сердца?

— Только одно.

— Второе останется?

— Если окажется верным.

— Как проверишь?

Резник показал два стеклянных сосуда. В одном находилась кровь Тамары, в другом — Агнии. Он собирался подключить сердце каждой девочки к отдельному контуру и определить, чей ритм изменится при прохождении крови. Для него физиологическая реакция должна была установить, где спрятано чувство.

— Сердце не помнит любовь, — сказала Вероника.

— Ты ещё маленькая.

— Поэтому ты хочешь открыть?

— Я хочу сохранить то, что взрослые портят.

— А если любовь не в крови?

— Тогда в мозге.

Он посмотрел на второй набор инструментов. Агния выключила звук.

— Он начнёт с сердца. Если не получит подтверждения, перейдёт к мозгу.

— У нас есть двадцать минут? — спросила Светличная.

— Нет. Он уже готов.

Ратников надел скрытый бронежилет, закрепил передатчик и отказался от оружия. Пистолет под одеждой Резник мог заметить по движению, а найденный ствол станет подтверждением, что Герман приехал отнять женщину силой. Основной задачей было заставить Ярослава отойти от системы катетеров и не позволить Ирине открыть кровоток.

— Я иду с тобой, — сказала Агния.

— Нет.

— Он ждёт нас обоих.

— Требовал меня одного.

— Но разговор ведёт со мной.

— Именно поэтому останешься в машине.

— Если он услышит голос и не увидит меня, начнёт искать.

— Пусть.

— Тогда Ирина решит, что ты спрятал меня для себя.

— Она уже так считает.

— Герман, общий бред нельзя разрушить логикой, но можно разделить участников. Если Ярослав и Ирина перестанут подтверждать друг друга, между их версиями появятся различия.

— Для этого тебе не нужно входить.

— Нужно, чтобы она увидела, как он смотрит на меня.

— Это может спровоцировать убийство.

— Поэтому группа должна быть готова.

— Ты предлагаешь использовать себя как раздражитель.

— Предлагаю показать Ирине то, ради чего она помогла ему сбежать.

Ратников понимал профессиональный расчёт, но не принимал его цену. Агния снова превращала собственное тело в диагностический инструмент, потому что так её создали. Так объясняла её устройство программа: семь врачей якобы передали знания, Тамара — страх, а вся её собственная жизнь сводилась к спасению других. Герман видел, как удобно это объяснение для людей, привыкших распоряжаться ею. Даже сейчас Агния считала свой риск естественным условием работы и почти не говорила о том, чего боялась сама.

— Нет, — сказал он.

— Ты не имеешь права решать за меня.

— Как руководитель операции имею право определить риск.

— Тогда скажи честно, что боишься.

— Боюсь.

Она ждала продолжения.

— Чего?

— Что он убьёт тебя. Что ты начнёшь отвечать ему памятью Тамары и перестанешь понимать, где её выбор, а где твой. Что Ирина увидит в тебе женщину, ради которой прожила чужую жизнь.

— Значит, твоё решение не только служебное.

— Нет.

— Ты ревнуешь к воспоминанию Резника?

— Ревную к любому человеку, который считает, что получил право говорить твоим прошлым.

Агния долго смотрела на него. Между ними никогда не было признаний, потому что оба слишком часто видели, как чувство превращали в оружие. Сейчас молчание могло стать ещё одной удобной ложью.

— Ты любишь меня? — спросила она.

— Сейчас это не вопрос для операции.

— Поэтому спрашиваю сейчас.

— Да.

Она не улыбнулась.

— Как Агнию?

— Как женщину, которая называет себя Агнией.

— Даже если выяснится, что я часть Тамары?

— Тогда буду любить тебя, а не её память.

— Даже если тело принадлежит другой?

— Тело принадлежит тебе, пока ты живёшь в нём и отвечаешь за поступки.

— Если экспертиза установит преступления?

— Помогу доказать или опровергнуть. Любовь не отменит суда.

Агния кивнула.

— Тогда я пойду. Не потому, что принадлежу тебе или Тамаре. Потому что сама выбираю риск.

Ратников не мог запретить ей выбор теми же словами, которыми Резник запрещал Тамаре уходить. Он согласился, но изменил план. Агния должна была войти только после сигнала, оставаться возле двери и не приближаться к Ирине. Группа у берега получила приказ не открывать огонь без непосредственной угрозы детям.

Дом стоял на склоне возле тёмной воды. Дорога заканчивалась за двести метров, дальше шла тропа между соснами. Все окна были освещены. Входная дверь оставалась открытой.

На крыльце стояла банка с кровью. На крышке написали: «ГЕРМАН. ЗА ТО, ЧТО КАСАЛСЯ». Ратников не прикоснулся. Он вошёл, не называя открытую дверь разрешением. В прихожей пахло антисептиком и тёплым металлом. На стенах висели фотографии семейной жизни, которой никогда не было: Резник и Тамара возле водохранилища, Резник и Агния у больницы, Ирина с ребёнком, лицо которого на каждом снимке менялось. Некоторые изображения изготовили недавно, другие действительно существовали много лет.

Ярослав ждал в столовой. На нём был белый костюм, рукава закатаны, кисти обработаны хирургическим раствором. Ирина стояла возле системы катетеров. Внешность повторяла Агнию почти точно, но операции не могли изменить возраст глаз, движение губ и привычку втягивать голову перед мужским голосом. Она держала два электронных зажима. Одного движения было достаточно, чтобы открыть кровь любой девочки.

— Ты приехал один, — сказал Резник.

— Да.

— Агния в машине.

Он не спрашивал.

— Отпусти детей.

— Сначала верни жену.

— Она не твоя жена.

Ирина вздрогнула. Резник посмотрел на неё.

— Он говорит о Тамаре.

— Я знаю, — ответила женщина.

— Ты моя жена сейчас.

— Пока она не вернулась.

— Она не вернётся.

— Тогда зачем привёл Агнию?

Резник повысил голос:

— Я не приводил.

— Ты говорил, она несёт Тамару.

— Несёт части.

— Какие?

— Те, что нужно забрать.

Ирина смотрела на него с болью. Общая система начала расходиться. Для Резника она была временной заменой, для Ирины он оставался единственным мужем, отцом и хранителем погибшего ребёнка. Возвращение Агнии обещало Ярославу восстановление Тамары, но для Ирины означало конец собственной личности.

— Где мой сын? — спросила она.

— Мы найдём после очищения.

— Ты говорил, он в стенах.

— Был.

— Потом говорил, в Тамаре.

— Она спрятала.

— Потом — в девочке.

— Замолчи.

— В какой?

Ирина посмотрела на Веру и Веронику.

— Ты сам не знаешь.

Резник приблизился к ней.

— Я знаю всё, что нужно.

— Тогда назови его имя.

Он остановился. В медицинской карте Ирины имя ребёнка отсутствовало. Его удалили вместе с документами, чтобы Резник мог использовать неопределённость. Женщина годами слышала голос сына, но никогда не называла его, опасаясь ошибиться и потерять.

— Ты помнишь, — сказал Ярослав.

— Нет.

— Значит, плохая мать.

Эта фраза ударила сильнее любого обвинения. Ирина сжала зажимы. Вера почувствовала движение и посмотрела на неё.

— Ты любила его? — спросила девочка.

— Больше жизни.

— Тогда зачем нужен Ярослав, чтобы помнить?

— Он слышит сына.

— Ты сама слышишь?

— Иногда.

— Сейчас?

Ирина прислушалась. В доме было тихо.

— Нет.

— А когда Ярослав рядом?

— Да.

— Значит, говорит он.

Резник бросился к Вере, но Герман встал между ними.

— Не разговаривай с ней.

— Она спросила.

— Ребёнок не понимает.

— Поэтому отвечает проще.

— Ты научил её.

— Я видел Веру первый раз сегодня.

— Она живёт в тебе.

— Отпусти детей.

— Выбирай.

— Не буду.

— Тогда Ирина откроет обе линии.

Ратников посмотрел на женщину.

— Откроешь?

— Если он скажет.

— Почему?

— Вернётся сын.

— Ты веришь ему?

— Больше некому.

— Есть ты.

— Я не помню имени.

— Имя можно искать. Ребёнка нельзя вернуть убийством других детей.

— Они носят его кровь.

— Кто доказал?

— Ярослав.

— Он не может назвать имя твоего сына.

Ирина посмотрела на Резника.

— Назови.

— После процедуры.

— Сейчас.

— Не время.

— Ты знаешь?

— Разумеется.

— Тогда скажи.

Резник приблизился медленно, понимая, что потеря контроля над Ириной опаснее вооружённой группы. Он обнял её за плечи и заговорил тем же спокойным голосом, которым годами строил общий бред:

— Мы найдём его вместе. Ты должна только открыть кровь. Потом всё вспомнишь.

— Я всегда открываю, а ты всегда переносишь.

— Потому что Тамара мешает.

— Теперь она вернулась?

— Частично.

— Тогда я тебе больше не нужна.

— Нужна.

— Для чего?

Он не нашёл ответа достаточно быстро. На крыльце появилась Агния. Ирина увидела её через открытую дверь. Две женщины стояли друг напротив друга с одинаковыми лицами, но ни один человек не мог спутать их теперь. Агния держала спину прямо, не скрывала страха и не пыталась быть Тамарой. Ирина сжалась возле Резника, ожидая решения мужчины, который сначала создал её лицо, а теперь смотрел мимо.

— Тома, — произнёс он.

Ирина закрыла глаза.

— Я Ирина.

Резник не услышал.

— Подойди.

— Моё имя Агния, — сказала врач.

— Ты помнишь дождь?

— Помню страх Тамары.

— А зонт?

— Да.

— Значит, вернулась.

— Нет. Остались её воспоминания.

— Любовь тоже.

— Она тебя не любила.

— Лжёшь.

— Последние годы — боялась и ненавидела.

— Поэтому сохранила меня внутри тебя?

— Чтобы я знала, кого остановить.

Резник посмотрел на Германа.

— Ты дал ей эти слова.

— Нет.

— Она выбирает тебя из-за чужой памяти.

— Я выбираю сама, — сказала Агния.

— Его?

— Да.

Признание изменило всё быстрее, чем рассчитывала операция. Ирина закричала, но напала не на Агнию. Она ударила Резника металлическим зажимом в лицо.

— Ты говорил, Тамара вернётся ко мне!

— Она больна.

— Ты хочешь её!

— Она моя жена!

— Я твоя жена!

— Ты была телом!

Ирина ударила снова. Резник схватил её за горло, прижал к столу и попытался вырвать зажимы. Один электронный контакт сработал. Кровь Веры пошла по трубке. Вероника увидела красный поток и резко дёрнула собственную трубку. Крепление натянулось, сработал датчик, но катетер остался в вене. Система открыла вторую линию, как было предусмотрено. Теперь кровь уходила у обеих. Ратников бросился к пульту. Резник оттолкнул Ирину, схватил скальпель и встал перед Германом.

— Выбери одну.

— Закрой линии.

— Только после выбора.

— Они обе умрут.

— Останется правильная.

Герман ударил его под локоть. Скальпель прошёл мимо и вошёл в деревянный стол. Резник выдернул инструмент, рассёк Ратникову предплечье и попытался добраться до Агнии. Группа ещё не входила: система под полом фиксировала движение и могла ввести детям оставшийся препарат. Агния не отступила.

— Я люблю его, Ярослав.

— Это память Тамары.

— Нет.

— Тогда вырежу.

— Где?

Он направил скальпель ей в грудь.

— Здесь.

Ирина поднялась за его спиной.

— А во мне где была любовь?

Резник не повернулся.

— Ты должна была ждать.

— Сколько?

— Пока она вернётся.

— А потом?

— Мы нашли бы сына.

— Ты никогда не искал.

— Искал.

— Как его звали?

Молчание длилось одну секунду. Ирина ударила Резника тяжёлой рукоятью пульта за ухом. Он потерял равновесие, ударился о край стола и выпустил скальпель, пытаясь удержаться свободной рукой. Её пальцы в этот момент зажали обе кнопки управления. Клапаны кровяных линий открылись полностью, и в стеклянные ёмкости потекла кровь. Электронные зажимы не были оружием; опасность заключалась в том, что ими всё ещё управлял человек, уже переставший следить за детьми.

— Закрой! — крикнула Агния.

Ирина смотрела на кровь детей и не двигалась. Она могла нажать кнопки снова, но вся её система разрушилась вместе с одним не названным именем.

— Я убила их? — спросила она.

— Ещё нет, — ответила Агния. — Закрой линии.

— Я плохая мать.

— Сейчас речь не о твоём сыне.

— Если спасу их, он не вернётся.

— Он не вернётся ни при каком решении.

— Тогда зачем жить?

— Чтобы ответить за то, что сделала, и узнать настоящее имя ребёнка.

— Ярослав сказал, меня не было до него.

— Он лгал.

— Откуда знаешь?

— У тебя были руки до того, как он изменил лицо. Этими руками ты родила и держала сына. Они помнят движение, даже если имя украли.

Ирина посмотрела на свои пальцы. Она нажала кнопки. Зажимы закрылись. Кровь перестала поступать. Группа вошла в дом. Резника зафиксировали, Ирине надели наручники, но руки оставили впереди, чтобы она видела их. Агния извлекла катетеры у девочек, наложила повязки и оценила кровопотерю. У Веры взяли около четырёхсот миллилитров, у Вероники меньше. Обе оставались в сознании.

— Кому досталась правильная кровь? — спросил Резник с пола.

— Никому, — ответил Герман.

— Тогда Тамара умрёт окончательно.

— Она умерла, когда ты позволил Доронину забрать её кровь.

— Она здесь.

Он смотрел на Агнию.

— Нет, — сказала она. — Здесь только я.

Резника вывели первым. На крыльце он остановился возле банки с именем Германа и попросил позволить прикоснуться.

— Зачем?

— Хочу узнать, что она ему отдала.

— Это моя кровь, — сказал Ратников.

— Ты уверен?

— Нет.

— Тогда мы одинаковые.

— Нет. Я не убиваю человека, чтобы проверить сомнение.

Ярослав улыбнулся.

— Пока не полюбил достаточно.

— Ты не любил достаточно, чтобы позволить ей уйти.

Эта фраза заставила его замолчать. Светличная приступила к осмотру дома. Электронная система катетеров, пульт, скальпели и ёмкости были зафиксированы до изъятия. В трубках находилась только кровь девочек. Никакого механизма определения любви не существовало. Резник собирался принять за подтверждение любое изменение пульса, а если результаты не соответствовали ожиданию — изменить условия.

В подвале нашли операционную. На стенах висели фотографии Ирины после каждой операции. Под снимками Резник записывал процент сходства с Тамарой. Сначала сорок два. Потом пятьдесят семь. Семьдесят один. Восемьдесят четыре. Последняя операция дала девяносто три процента.

До ста он не довёл ни одну женщину. Возле операционного стола стояла папка с фотографиями Агнии. Под её лицом было написано: «ДЕВЯНОСТО ДЕВЯТЬ ЦЕЛЫХ ВОСЕМЬ ДЕСЯТЫХ». Не хватало двух десятых. Светличная нашла хирургический план. Резник намеревался изменить Агнии глаза. Их выражение не совпадало с Тамарой, когда та смотрела на него в последние годы. На отдельной странице находился рисунок лица Веры. «СТО ПРОЦЕНТОВ ДО ТОГО, КАК НАУЧИЛАСЬ УХОДИТЬ».

— Он хотел сделать из неё молодую Тамару, — сказал Герман.

— Не только внешне, — ответила Агния.

В шкафу хранились препараты, способные вызывать потерю памяти, зависимость и нарушение ориентации. Резник собирался стирать у девочки каждый день, прожитый без него, пока не останется возраст, в котором женщина ещё не могла отказаться.

На нижней полке стояли два контейнера с сердцами. Первый был закрыт, второй встроен в аппарат с насосом и подогревом. Ткань во втором контейнере приподнималась с одинаковым интервалом, словно орган продолжал сокращаться. Агния наклонилась и увидела под ним эластичную мембрану: движение создавала помпа. По трубкам шла окрашенная жидкость, а человеческий орган лежал на механической подставке. На контейнере стояло имя: ИРИНА КОВАЛЬ. У задержанной женщины сердце билось в груди; надпись была частью очередной подмены, а не объяснением невозможной операции.

— Значит, орган принадлежит другой Ирине, — сказала Светличная.

Ратников посмотрел на задержанную.

— Сколько женщин носили это имя?

Она медленно подняла глаза.

— До меня была одна.

— Где?

— Ярослав сказал, что она стала плохой матерью.

— Что он сделал?

— Вынул то, чем она любила ребёнка.

— Ты видела?

Ирина кивнула.

— Она ещё дышала.

Криминалисты открыли архив операций. По старым документам, Ирина Коваль действительно существовала. Она потеряла сына, поступила в отделение № 6 и стала первой женщиной, которую Резник пытался превратить в Тамару. Когда сходство оказалось недостаточным, он удалил сердце и передал имя следующей пациентке.
Женщина с лицом Агнии не была матерью погибшего мальчика. Судя по найденным записям, ей навязали чужие имя, историю и скорбь. Её собственное происхождение ещё требовалось установить независимо от архива Резника.

— Как тебя звали раньше? — спросил Герман.

— Ирина.

— До Ирины.

— Не было «до».

— Было.

— Я не помню.

Светличная сняла отпечатки и отправила в автономную базу пропавших. Совпадение нашлось через несколько минут. Екатерина Сергеевна Лебедева. Медицинская сестра. Пропала четырнадцать лет назад. На фотографии была молодая женщина с широкими скулами и коротким носом. Рядом стояла семилетняя девочка, подписанная как её дочь. Этому снимку было четырнадцать лет: ребёнок на нём теперь должен был быть взрослой женщиной. Агния сразу заметила несоответствие и попросила не объявлять родство с Вероникой по одному украшению или фотографии.

— У неё была девочка.

— Где она? — спросил Ратников.

Екатерина закрыла лицо руками.

— Ярослав говорил, у меня был сын.

— Он заменил пол ребёнка, чтобы ты не узнала дочь.

— Зачем?

— Девочка могла помнить твоё настоящее лицо.

Светличная увеличила фотографию. У ребёнка на шее висел кулон в форме маленькой открытой двери. Такой же кулон был у Вероники. Все посмотрели на девочку. Она держала его в ладони и впервые рассматривала внимательно.

— Откуда он у тебя? — спросил Герман.

— Был со мной в шестой комнате.

— Ты знаешь эту женщину?

Вероника подошла к Екатерине. Та медленно убрала руки от лица. Внешнее сходство ничего не решало после стольких операций. У обеих не хватало части мизинца на левой ноге, но и это могло быть следствием вмешательства: в доме уже находили планы создания сходных тел. Агния не позволила назвать совпадение доказательством материнства. Проверить следовало исходную фотографию, сведения о пропавшей дочери и происхождение травм, а Екатерину обследовать отдельно от ребёнка. Екатерина опустилась перед девочкой.

— Как тебя звали?

— Вероника.

— Это потом.

— Другого не знаю.

Женщина провела пальцами по кулону.

— Я подарила его дочери. Её звали Лиза.

Вероника вздрогнула. Не от узнавания имени. Из кулона донёсся голос Резника:

— Не верь. Настоящая мать закрыла бы дверь.

Девочка сорвала украшение и бросила на пол. Екатерина подняла его, положила под ножку операционного стола и раздавила. Внутри находился передатчик.

— Я не знаю, моя ли ты дочь, — сказала она. — Но больше он не будет отвечать вместо тебя.

Вероника коснулась её изменённого лица.

— А ты не будешь отвечать вместо моей матери?

— Нет.

— Тогда можем проверить потом.

Вера стояла рядом и улыбалась сквозь слёзы. В этот момент помпа под сердцем ускорила движение. На экране появилась заранее записанная электрокардиограмма, а динамик воспроизвёл голос, подписанный именем Ирины Коваль:

— Ярослав не создавал семнадцать невест. Он прятал их от женщины, которая приходила после каждой операции и выбирала, какие части взять для Агнии.

— Кто эта женщина? — спросил Ратников.

Запись продолжила:

— Тамара Селезнёва.

Агния смотрела на сердце, которое приподнимала механическая мембрана.

— Тамара была жертвой Резника.

— И врачом программы, — сказал Герман.

— Она могла пытаться спасать пациенток.

— Или использовала их память.

Светличная открыла журнал операций. Возле каждого из семнадцати женских тел стояли две подписи. Первая принадлежала Ярославу Резнику. Вторая — Тамаре Селезнёвой. Последняя операция была проведена вчера, за несколько часов до её убийства. В графе «получатель» значилось: АГНИЯ ВОРОНЦОВА. Ниже находилось описание изъятого материала: «СПОСОБНОСТЬ ЛЮБИТЬ ГЕРМАНА РАТНИКОВА, СОХРАНЯЯ ГОТОВНОСТЬ ПРОВЕСТИ ЕГО ВСКРЫТИЕ». Агния дочитала и подняла глаза. На её ладони лежал скальпель. Никто не видел, когда она его взяла.

— Отойди от меня, — сказал Герман.

Она попыталась разжать пальцы. Не смогла.

— Я не хочу тебя убивать.

— Знаю.

— Но помню, как вскрываю твою грудь.

— Это запись.

— Нет.

Агния посмотрела на два сердца в шкафу.

— Это назначение. Меня создали не спасать тебя, Герман.

Скальпель медленно поднялся.

— Меня создали дождаться, когда ты полюбишь. Только тогда твоё сердце считается готовым.





                Глава 6. Рука, которая помнила.




   Агния держала скальпель правильно. Не как испуганный человек, случайно схвативший острый инструмент, а как хирург перед первым разрезом: рукоять лежала между большим и средним пальцами, указательный контролировал глубину, запястье оставалось расслабленным. Лезвие было направлено к груди Ратникова под углом, необходимым для вскрытия по средней линии. Именно профессиональная точность делала происходящее страшнее. Чужая команда не учила её движению сейчас. Казалось, она соединяла уже существующий навык с человеком, которого Агния любила. Но Герман видел и сопротивление: дрожь у губ, попытку отвести взгляд, напряжение другой руки, которую Агния удерживала возле бедра.

Ратников не приближался. Между ними оставалось около двух метров, но за спиной Агнии находился открытый шкаф с органами, справа — аппарат, имитировавший сердечные сокращения, слева — хирургический стол и металлическая тележка. Если Герман бросится вперёд, она успеет изменить направление удара или направить скальпель на себя. Светличная незаметно дала сотрудникам знак не вмешиваться.

— Посмотри на свою руку, — сказал Герман.

— Я вижу.

— Что она делает?

— Готовится к разрезу.

— Ты хочешь его сделать?

— Нет.

— Тогда положи инструмент.

— Не могу.

— Рука не двигается?

— Двигается.

— Значит, можешь.

— Если опущу, мне кажется, что у тебя остановится сердце.

— Моё сердце работает.

— Я слышу иначе.

Она прислушивалась не к настоящему пульсу. Из аппарата шёл низкий звук, почти скрытый работой насоса. Каждый подъём мембраны под законсервированным органом сопровождался ударом, а между ними динамик воспроизводил более тихий второй ритм. Он постепенно замедлялся. Внутри внушённой последовательности это было сердце Германа, и только разрез должен был позволить Агнии восстановить его работу.

— Отключите насос, — сказала Светличная.

— Не трогать, — ответил Ратников. — Резкая тишина может стать сигналом остановки.

Агния перевела взгляд на аппарат.

— Осталось тридцать восемь ударов.

— Откуда знаешь?

— Помню.

— Считаешь сейчас или знала заранее?

— Знала.

— Тогда это не сердце. Это обратный отсчёт.

Она попыталась ответить, но дыхание стало чаще. Кончик скальпеля поднялся ещё выше. Ратников продолжал говорить ровно, не отрицая её ощущений и не называя происходящее безумием. Если бы он сказал, что никакой опасности нет, Агния услышала бы то же, что Доронин слышал от людей, утверждавших, будто его кровь не исчезает. Для человека внутри внушённой угрозы чужое спокойствие не опровергает опасность, а доказывает, что её не видят.

— Ты говоришь, моё сердце остановится, если опустишь руку. Что произойдёт, если сделаешь разрез?

— Я выну его.

— Живое сердце?

— Оно не твоё.

— Чьё?

— Белозёрова.

— Значит, после извлечения я умру.

— Нет. Настоящее вырастет.

— Взрослое сердце не вырастает заново.

— Я знаю.

— Кто сейчас отвечает — врач или воспоминание?

Агния закрыла глаза.

— Обе.

— Врач понимает, что операция убьёт меня?

— Да.

— А воспоминание обещает обратное?

— Да.

— Какую из них выбираешь ты?

— Не знаю, где я.

— Там, где можешь признать противоречие.

На её лице появилась боль. Агния переводила взгляд с инструмента на Германа, пытаясь удержать две несовместимые мысли: ей казалось, что она должна спасать его, хотя всё выученное говорило об опасности такого разреза. Условное внушение работало, пока действие представлялось единственным способом спасения. Ратников заставлял Агнию увидеть, что хирургическое знание и навязанный смысл направлены в разные стороны.

— Я могу связать руку, — сказала она.

— Тогда свяжи.

— Вторая развяжет.

— Положи скальпель на пол.

— Подниму снова.

— Отойди от него.

— Вернусь.

— Значит, не доверяешь себе?

— Сейчас — нет.

— Тогда доверься мне.

Он медленно протянул раскрытую ладонь. Агния посмотрела на кровь, проступавшую сквозь повязку после ранения скальпелем. Внутри чужой памяти кровь Германа была материалом операции, ключом к сердцу и доказательством готовности. В настоящем она увидела повреждённую руку человека, который не обещал спасти её от ответственности и всё равно оставался рядом.

— Отдай инструмент рукоятью вперёд, — сказал он.

— Я могу ударить.

— Можешь.

— Ты не боишься?

— Боюсь.

— Тогда почему подходишь?

— Потому что страх не даёт тебе права решать за меня, но и мне не даёт права бросить тебя.

Она сделала один шаг. Скальпель дрогнул. На секунду лезвие повернулось к её собственному предплечью, будто Агния решила остановить руку, перерезав сухожилия. Ратников перехватил запястье прежде, чем она успела нажать.

— Не меняй одну жертву на другую.

— Я должна остановить.

— Не кровью.

Он сжал её пальцы вокруг рукояти, не вырывая инструмент силой, и повернул кисть. Теперь скальпель лежал между их ладонями. Агния могла продолжить движение, но для удара ей пришлось бы сознательно преодолеть сопротивление Германа. Обратный отсчёт достиг двадцати ударов. Её тело напряглось.

— Сейчас, — прошептала она.

— Что?

— Он умирает.

— Кто?

— Ты.

— Посмотри на меня.

— Я вижу, как ты лежишь на столе.

— Я стою.

— Кровь уже идёт.

— Где?

— По груди.

Ратников расстегнул рубашку. На коже не было разреза, только старый хирургический шрам и след от недавней пули.

— Что видишь?

Агния смотрела долго.

— Шрам.

— Свежая кровь есть?

— Нет.

— Стол?

— Нет.

— Что держишь?

— Скальпель.

— Чья рука?

Она попыталась произнести имя Тамары, затем Ирины, Лидии, но ни одно не соответствовало движению. Пальцы ослабли.

— Моя, — сказала Агния.

Скальпель упал. В тот же момент аппарат отсчитал последний удар. Мембрана перестала двигаться. Освещение в шкафу погасло, динамик замолчал, а из скрытого распылителя пошёл бесцветный аэрозоль. Светличная первой заметила струю и накрыла устройство плотной тканью. Сотрудники надели маски, отключили вентиляцию и вывели детей из подвала. Агния потеряла равновесие. Ратников удержал её.

— Не дыши.

— Уже поздно.

Зрачки расширились, речь стала медленнее. Агния с трудом удерживала нить разговора. Связь ухудшения с распылением следовало проверить по образцам и времени появления симптомов. Сам распылитель показывал подготовку дополнительного воздействия, но пока никто не знал, какого результата Резник добивался и чего действительно мог достичь.

— Что помнишь? — спросил Герман.

— Скальпель был у тебя.

— Нет.

— Ты хотел вскрыть меня.

— Нет.

— Я отобрала.

— Посмотри на положение инструмента.

Светличная уже фиксировала его на полу. Рукоять лежала ближе к Агнии, лезвие — к Герману. На металле находились отпечатки врача и кровь Ратникова с ладони.

— Я держала, — сказала Агния.

— Да.

— Хотела убить?

— Не знаю. Говорила, что не хотела.

— Ты веришь?

— Проверяю.

— Правильный ответ.

Она потеряла сознание. Медики перенесли Агнию наверх, сняли загрязнённую одежду и взяли кровь до введения необходимых препаратов. Образцы вместе с остатками жидкости из распылителя направили на исследование; по одному виду расширенных зрачков и спутанной речи состав назвать было нельзя. На время наблюдения рядом оставили врача. Происходившее могло быть связано с отравлением, сильным истощением и прежними травмирующими воздействиями, но ни одно из этих объяснений не позволяло объявить человеческую волю кнопкой, которую Резник научился нажимать безошибочно.

На внутренней стороне обручального кольца обнаружили две полые иглы. Когда Агния сжала его после включения записи, они прокололи кожу и ввели первую дозу. Второй препарат поступил с аэрозолем. На коже Агнии нашли соответствующие проколы, однако состав жидкости в кольце ещё исследовали. Перед следствием была последовательность конкретных воздействий — травмирующие записи, скрытая инъекция, распыление. Их влияние предстояло оценить, не подменяя исследование удобной легендой о безотказном управлении человеком.

— Она всё равно сама взяла скальпель, — сказал местный следователь.

— Да, — ответил Ратников.

— Значит, попыталась вас убить.

— Это предстоит установить.

— Что здесь устанавливать? Отпечатки её, свидетели есть.

— Устанавливать способность понимать действие и управлять им в конкретный момент. Она распознала противоречие, передала инструмент и остановилась до нападения.

— Потому что вы уговорили.

— Потому что сохранила возможность остановиться.

— А если бы ударила?

— Тогда расследовали бы удар.

— Даже если программа?

— Программа не держит нож. Но тот, кто создал условия, отвечает за собственную часть преступления.

Светличная сняла кольцо как отдельное вещественное доказательство. Иглы, остатки вещества, отпечатки, последовательность звуков и записи Резника позволяли восстановить механизм без слов «зомбирование» и «чужая воля». Агния была не невиновным инструментом и не самостоятельным убийцей. Она оставалась человеком, помещённым в условия тяжёлого принуждения, который сумел прекратить действие до необратимого последствия.

В анатомическом зале под больницей продолжили осмотр; дом у водохранилища вели отдельным местом происшествия. Семнадцать тел и отделённые органы требовали работы нескольких судебно-медицинских бригад. Каждой погибшей присвоили временный номер. Части тела не объединяли по положению или этикеткам Резника: от каждой брали отдельный образец, изучали повреждения, следы операций и особенности хранения. Сверка ведомостей выявила двадцать четыре женских имени при семнадцати столах. Это могло означать большее число жертв, повторное использование имён или подмену журналов; точное число должно было появиться после сопоставления останков, а не после чтения списка.

— Где тела? — спросил Ратников.

— Возможно, в городе, — ответила Светличная. — Живые или захороненные под другими именами.

— Семь женщин. Семь врачей, из которых создавали Агнию.

— Совпадение?

— Нет.

На сосуде с сердечной мышцей было имя Тамары Селезнёвой; возле лёгких — номер другой пациентки, на печени — дата девятилетней давности. В ведомости гортань приписывали женщине, занимавшейся вокалом, а две половины мозга имели разные номера. Светличная составила таблицу этих несоответствий и отправила образцы на независимое сравнение. Она больше не позволяла превращать подпись Резника в имя погибшей: именно на такой подмене уже строилось расследование первых часов.

— Он буквально собирал одну женщину из частей других, — сказал участковый.

— Резник собирал тело, — ответила Светличная. — Кто-то другой собирал Агнию из навыков и памяти.

— Тамара подписывала операции.

— Пока не установим подлинность подписей, это только след.

На документах обнаружили следы пальцев, обозначенные в местной базе именем Тамары. Часть подписей повторяла контур с подозрительной точностью, словно их переносили с одного образца. Светличная изъяла исходные листы и запросила сравнительные документы из другого учреждения. На некоторых страницах имелись следы крови и консерванта; это связывало бумаги с анатомическим помещением, но не устанавливало ни автора подписи, ни дату её появления.

Последняя запись отличалась. Подпись об изъятии «способности любить Германа Ратникова» отличалась от повторявшегося образца. Нажим менялся, линия несколько раз прерывалась, рядом оставался отпечаток пальца Тамары. Светличная исследовала бумагу под увеличением.

— Она писала в состоянии слабости. Возможно, после кровопотери.

— Или под препаратом, — сказала Агния, придя в сознание в автомобиле и подключившись к связи.

— Ты должна отдыхать.

— Мне нужно слышать результаты.

— Почему?

— Потому что моё имя стоит в документе.

— Именно поэтому не участвуешь в экспертизе.

— Тогда задавай вопросы.

Ратников вынес телефон из подвала, чтобы она не слышала звук насосов.

— Ты помнишь подписание?

— Нет.

— Что означает формулировка о способности любить?

— В медицинском смысле ничего. Нельзя изъять способность любить как отдельную функцию.

— Могли передать эмоционально окрашенные воспоминания о человеке?

— Могли закрепить ассоциации: голос, лицо, чувство безопасности, страх утраты. Но это не создаёт любовь. Только реакцию, похожую на неё.

— Значит, то, что ты чувствуешь ко мне, может быть условной реакцией?

Агния молчала.

— Может, — сказала она.

— И что это меняет?

— Для тебя?

— Для тебя.

— Я не знаю.

— Ты остановила руку не потому, что программа велела.

— Возможно, существовала другая команда.

— Можно объяснять каждой поступок скрытой программой и никогда не признать своим.

— А можно признать чужое внушение свободным выбором и обвинить себя.

— Поэтому проверяем действия, а не объявляем всю личность настоящей или ложной.

— Тогда что ты проверил?

— Ты могла ударить и не ударила.

— Потому что любила?

— Не знаю.

— Тогда почему?

— Потому что решила.

Она закрыла глаза.

— Этого достаточно?

— Для сегодняшнего дня — да.

В архиве обнаружили протоколы экспериментальных вмешательств, где рядом стояли имена Тамары и Агнии. В них упоминались препараты, процедуры и реакции, которые не удавалось проверить по обычным больничным журналам. Образцы крови обеих женщин — взятый у Агнии сейчас и хранившийся под именем Тамары — отправили в независимую лабораторию. Агния попросила сначала установить происхождение старого образца: без этого любое совпадение снова связало бы её с человеком, которого назначил донором сам архив.

Совпадение имён в протоколе ещё не подтверждало ни передачу личности, ни даже прохождение одной и той же процедуры. Пока оно давало следствию список врачей и дат, которые можно было проверять вне города.

— Тамара могла быть не донором воспоминаний, а участником одной группы, — сказала Светличная.

— С Агнией?

— Да.

— Тогда запись о семи врачах могла быть легендой.

— Или способом скрыть, что Агния существовала до программы под другим именем.

Ратников вернулся к фотографии. Молодая Тамара с маркировкой В-29/07 держала за руку женщину с лицом Агнии. На обороте говорилось, что одна должна забыть, кого любила. Возможно, речь шла не о Резнике и не о Германе.

— Проверьте, когда сделан снимок, — сказал он.

Фотобумага и обстановка на снимке соответствовали периоду примерно шестнадцатилетней давности, но точную дату ещё проверяли. В оконном отражении виднелся мужчина с камерой. Лицо оказалось слишком мелким для опознания, и увеличение только размывало детали; зато на форме различалась пластина, похожая на К-18. Светличная сохранила исходный скан и отметила предел наблюдения: снимок мог связать номер с больницей, но не доказывал, кто именно носил его тогда.

— Он фотографировал Тамару и Агнию шестнадцать лет назад, — сказал Ратников.

— Значит, знал их до Резника.

— Или работал вместе с ним.

Светличная связалась с больницей. Начальник полиции находился в операционной после освобождения из тоннеля. Врачи сообщили, что состояние стабильное, повреждений кожи нет, на груди только следы электродов, возле вены — прокол от катетера. Герман потребовал изолировать мужчину и взять отпечатки до пробуждения. Ответ пришёл через десять минут. Отпечатки не совпали с кадровым делом начальника полиции.

— Кто тогда лежит в больнице? — спросила Светличная.

— Человек с его лицом и формой, — ответил Ратников. — Настоящий начальник мог находиться в стенах всё это время.

— Тот, кто ранил бойца в канале?

— Возможно.

— Тогда зачем позволил освободить двойника?

— Чтобы мы перестали искать его.

Светличная подняла пластину К-18. Кровь на ней, следы из шахты и материал с ножа Доронина отправили на раздельное исследование. Из кадровой проверки уже пришёл другой результат: человек с этим номером не занимал должности начальника полиции. Его представили так приехавшей группе, а распоряжения на месте он отдавал с согласия местных сотрудников. Освобождённый из тоннеля пациент имел другие отпечатки и не совпадал с человеком на записи у квартиры. Значит, подмена произошла между исчезновением в шахте и обнаружением заложника. Нужно было выяснить, помогал ли кто-то К-18 уйти, и найти настоящие документы спасённого человека; объявлять его сообщником по чужой форме Ратников запретил.

— Зачем ему это? — спросил участковый.

— Резник работал с пациентами, которых можно направлять к открытым дверям, — сказал Герман. — К-18 выбирал адреса.

— Из списка сорока миллионов?

— Тамара была первой. Восемь адресов — начало маршрута.

— Школа следующая?

Перед выездом Светличная получила ответ на запрос о доставке Резника. Машина, забравшая его от дома у водохранилища, не прибыла в назначенное отделение. На промежуточном медицинском посту конвою предъявили оформленное через больничную систему распоряжение о переводе; задержанного передали другой бригаде, а затем связь с ней пропала. Дежурный переслал номер назначения и фамилию координатора, но подтвердить новое место содержания не смог. Ратников потребовал объявить розыск машины, отстранить участников передачи от доступа к документам и сохранить переговоры. После первого побега они усилили охрану возле Резника, однако оставили людям программы возможность распоряжаться его маршрутом. Теперь нужно было искать конкретную точку передачи и тех, кто принял задержанного, а не объяснять второе исчезновение его всеведением.

Ратников открыл карту и снова восстановил круг вокруг больницы. После квартиры № 27 линия шла к школе, затем к отделу полиции и возвращалась в шестое отделение.

— Это не список жертв Резника, — сказал он. — Это точки регионального узла.

— Кровь в каждой должна активировать систему?

— Или обозначить выполненную очистку.

Телефон Агнии зазвонил. Номер принадлежал школе. Она включила громкую связь. Детский голос произнёс:

— Доктор, двери открыты. Мы ждём кровь.

На заднем плане говорили десятки детей. Они повторяли одну и ту же фразу:

— Если любим, должны отдать.

— Кто с вами? — спросил Ратников.

— Полицейский.

— Как его зовут?

— У него нет имени. Только номер.

— К-18?

— Да.

Раздался мужской голос:

— Герман Андреевич, Резник закончил свою часть. Теперь требуется ваша.

— Что именно?

— Приехать в школу и определить, кто из детей способен убить любимого человека.

— Зачем?

— Белозёров искал людей без памяти. Мы ищем тех, для кого любовь сильнее запрета.

— Чтобы использовать их как убийц?

— Чтобы использовать любовь как оружие, которому не нужен приказ.

— Дети не будут участвовать.

— Уже участвуют.

В школьном коридоре включилась сирена. Детские голоса начали кричать. К-18 говорил спокойно:

— В каждом классе находится один ребёнок и один человек, которого он любит больше всех. Двери заперты. Воздуха хватит на сорок минут. Открыть можно только снаружи.

— Чего вы хотите?

— Чтобы ребёнок попросил любимого умереть. После остановки одного сердца откроется дверь второго.

— Это невозможно.

— Резник доказал обратное. Любовь принимает убийство, если считает его спасением.

— Вы убьёте детей.

— Нет. Они выберут сами.

Связь прервалась. На экране появилась трансляция школьного класса. За партой сидела девочка лет восьми. Напротив неё находилась женщина, вероятно мать. Между ними лежал нож. Над дверью работал электронный таймер. 39:58. Женщина плакала. Девочка держала её за руку и повторяла:

— Мамочка, я не хочу, чтобы ты умирала.

Из динамика ответил голос К-18:

— Тогда умрёшь ты.

На доске кровью написали: «ЛЮБОВЬ — ЭТО ТОТ, КОГО ТЫ СОГЛАСЕН УБИТЬ РАДИ НЕГО САМОГО». Ратников уже бежал к машине. Агния попыталась подняться.

— Ты остаёшься.

— Он звонит мне.

— Потому что хочет закончить команду Резника.

— Дети услышат мой голос.

— И могут принять его за приказ.

— Поэтому я должна сказать им другое.

— Что?

Она сняла повязку с руки, где иглы кольца ввели препарат.

— Что любовь не требует крови.

В этот момент монитор в автомобиле показал новую строку из медицинской карты Агнии: «ЗАВЕРШАЮЩИЙ ТРИГГЕР: ЗВУК ДЕТСКОГО ПЛАЧА». Из школьной трансляции донёсся крик. Агния замерла. Её рука медленно потянулась к хирургическому набору. Но на этот раз она сама перехватила запястье прежде, чем пальцы коснулись инструмента.

— Свяжи меня, — сказала она Герману. — И вези в школу.

— Нет.

— Одна я опасна.

— Именно.

— Но если останусь, К-18 будет говорить детям моим голосом. Только я могу доказать, что он лжёт.

— Каким образом?

Агния посмотрела на скальпель, лежавший за стеклом медицинского шкафа.

— Пройти рядом с ножом и не взять его.

Ратников затянул ремни на её руках. Машина тронулась. На школьном таймере оставалось тридцать семь минут. А в первом классе мать уже подняла нож, потому что восьмилетняя дочь умоляла её сделать то единственное, после чего, как им сказали, ребёнок сможет выйти живым.





                Глава 7. Сорок минут любви.




   Женщина подняла нож, когда машина Ратникова ещё не доехала до школьных ворот. На экране телефона её лицо казалось серым, почти лишённым черт, зато девочку было видно отчётливо: она сидела возле учительского стола, прижимала ладони к груди и смотрела на мать с доверием, которое делало происходящее страшнее любого сопротивления. Кто-то убедил ребёнка, что взрослый должен причинить ему боль, и теперь девочка ждала обещанного избавления, стараясь не плакать слишком громко, чтобы не мешать.

Герман потребовал соединить его с палатой, классом, любым помещением, откуда шла передача, но дежурный техник ответил, что ссылка позволяет только смотреть. Внизу изображения уменьшались цифры, хотя никто за пределами школы ещё не знал, с чем они связаны: с подачей газа, закрытой вентиляцией или обычным таймером, которому придали значение последнего срока жизни.

Агния сидела рядом со связанными руками. Она сама попросила удержать её после того, что произошло в подземной операционной, однако теперь стяжка врезалась в запястья, мешая даже поправить съехавший ремень безопасности. При каждом всхлипе девочки правая кисть напрягалась, словно пальцы помнили инструмент, которого в них давно не было.

— Уберите звук на несколько секунд, — попросила она. — Мне нужно понять, что она делает сама, а что повторяет после чужого голоса.

Ратников выключил динамик. На экране мать продолжала говорить, то поднимая нож, то прижимая его к собственному животу, а девочка следила не за ней, а за чем-то над дверью. Там находился небольшой громкоговоритель, из которого, судя по движениям обеих, поступали инструкции.

— Ей отвечают, — сказала Агния. — Это не запись, запущенная один раз; человек слышит сомнения и подбирает следующие слова.

Мать наконец опустилась на колени. Нож ушёл из кадра, девочка вскрикнула, изображение дёрнулось, и Герман на мгновение перестал различать дорогу перед машиной.

Когда камера снова сфокусировалась, женщина сидела на полу, зажимая собственное предплечье. Девочка держала её за плечи и повторяла что-то в лицо, уже не глядя на громкоговоритель. Дверь класса открылась почти сразу, и из коридора вошёл мужчина в форме охранника, накрыл рану полотенцем и помог женщине подняться.

— Он открыл после ранения, — сказал Ратников.

— Он наградил действие, которого добивался, — ответила Агния. — Остальным сейчас покажут именно этот момент.

Школа оказалась оцеплена не полностью. У главного входа собрались родители, которых не пустили на внеплановую встречу с психологом; одни ещё считали происходящее проверкой охраны, другие уже получили сообщения от детей и пытались пролезть между полицейскими машинами. Женщина в домашней куртке показывала всем телефон, на котором её сын просил не звонить отцу, потому что тот может обидеться и тогда не захочет его спасать.

Начальник группы встретил Ратникова возле ворот. Внутри находились двенадцать детей и одиннадцать взрослых, распределённых по нескольким кабинетам второго этажа. Ключи от коридорных дверей забрали у уборщицы, учительскую заперли снаружи, а персоналу на первом этаже сообщили о медицинском происшествии и велели не подниматься. Оружие видели у одного человека, но точного числа участников пока не установили.

— Взрывные устройства обнаружены? — спросил Герман.

— Подтверждений нет, хотя по внутренней связи угрожают, что при входе полиции дети останутся без воздуха.

— Вентиляцию проверяют?

— Инженер со спасателями уже идёт в технический блок.

Агния попросила разрезать стяжку. Ратников посмотрел на неё, затем на медика, который ехал с ними и следил за состоянием после отравления. Тот проверил пульс, задал несколько вопросов и подтвердил, что она ориентируется, хотя слабость и последствия препаратов сохраняются.

— Я буду возле микрофона, без инструментов, — сказала Агния. — Если начну путаться, отключишь меня сам.

Герман снял стяжку и увидел на коже две белые полосы, быстро налившиеся красным. Она растёрла пальцы, взяла бутылку воды, но не смогла открутить крышку, и он сделал это молча, не превращая простую помощь в ещё одно доказательство того, что ей нельзя доверять собственное тело.

Школьную систему оповещения удалось подключить с согласия директора. Специалист предупредил, что голос будет слышен по всему зданию, а ответ получать придётся через телефоны тех родителей, чьи номера известны. Агния села перед переносным микрофоном и попросила сначала вывести изображение раненой женщины.

— Меня зовут Агния Воронцова, я врач и нахожусь возле школы. Женщина, которая сейчас вышла из класса с дочерью, ранена и нуждается в помощи; открытая дверь не подтверждает, что ей следовало причинять себе вред, она показывает только, что кто-то может отпереть её в любой момент.

На нескольких экранах люди подняли головы. Мужчина в кабинете русского языка отступил от сына, но не положил нож, а пожилая женщина в соседнем помещении стала креститься, словно услышала не обращение врача, а голос, которого боялась. К-18 заговорил поверх Агнии.

— Она не знает, сколько воздуха осталось в каждом классе, и готова рисковать вашими детьми, потому что её собственных здесь нет.

Агния дождалась конца фразы и продолжила тем же тоном.

— Я действительно не знаю состав воздуха в каждом помещении, поэтому его сейчас проверяют спасатели. Но человек, который говорит с вами, тоже не показывает измерений, а требует совершить действие, после которого нельзя будет вернуть всё обратно. Пока помощь идёт, положите острые предметы на пол и сядьте рядом с ребёнком так, чтобы он видел ваши руки.

— Если будете ждать, умрёте вместе, — ответил голос.

На экране мужчина у стены ударил ладонью по двери. Его сын стоял возле окна, заложив руки за спину, будто находился у школьной доски и ожидал оценки.

— Папа, ты же обещал, что не дашь мне мучиться.

Мужчина повернулся к нему, и Герман увидел то выражение, которое появлялось у людей перед действием, совершать которое они ещё не хотели, но уже начинали считать необходимым. Они переставали задавать вопросы и искали взглядом место, куда нужно приложить усилие.

— Назови, как зовут мальчика, — попросила Агния техника.

— Артём Суханов, девять лет.

— Артём, отец слышит тебя, но сейчас ему тоже страшно. Отойди от ножа и скажи, что ты делал утром до школы, пусть он вспомнит этот день вместе с тобой.

Мальчик растерялся, а потом произнёс, что забыл дома сменную обувь. Отец посмотрел на его ботинки, испачканные у носков, и вдруг сел на стул, словно ноги перестали удерживать.

— Я говорил тебе положить в пакет, — сказал он.

Обычное раздражение прозвучало так неуместно, что Агния поняла: человек на секунду вернулся туда, где сын мог забыть обувь, а не только умереть у него на руках. Она не стала добавлять нравственный вывод, продолжила спрашивать о дороге, завтраке и оставленном дома пакете, пока мужчина не положил нож на учительский стол.

Спасатели доложили, что в техническом блоке нет оборудования для подачи газа, штатная вентиляция работает, а доступные измерения не подтверждают кислородного голодания. Это не снимало всех угроз, но позволяло перестать подчинять операцию чужому таймеру. Группы начали входить через оба лестничных пролёта, открывая кабинеты по очереди и предупреждая людей, чтобы те отходили от дверей.

В одном классе успели раньше, чем отец решился на действие. В другом вошли уже после того, как женщина ранила мужа, уверенная, что его кровь даст дочери возможность выйти. Девочка стояла между партами, держа бумажные салфетки, и не понимала, почему их становится всё больше, а красное пятно под человеком всё равно расширяется.

Медик опустился рядом, велел освободить проход и забрал у ребёнка салфетки, попросив её показать, где висит куртка. Пока сотрудница выводила девочку, отец пытался поднять голову, чтобы увидеть дочь, но не смог, и эта незавершённая попытка осталась с Ратниковым дольше, чем крик женщины, которую увели из класса.

К-18 нашли в кабинете психолога. На столе перед ним стояли мониторы, лежали ключи и списки семей, а микрофон был закреплён так, чтобы говорить, не отрывая рук от клавиатуры. Он не пытался скрыться через окно и не держал возле себя ребёнка; поднял ладони, когда вошли бойцы, и попросил не выключать запись, поскольку она якобы подтверждала, что родители действовали сами. Ратников остановился перед столом.

— Кто открыл дверь после первого ранения?

— Охранник получил мою команду, когда стало ясно, что женщина доказала серьёзность намерения.

— Кто сообщил ей, что без ранения ребёнок погибнет?

— Я объяснил условия.

— Тогда сохраним запись целиком, включая объяснение условий.

Мужчина посмотрел на него с раздражением, будто следователь намеренно портил очевидный результат неправильной постановкой вопроса. В комнате рядом обнаружили шкаф с семейными делами. Встречи с психологом продолжались несколько месяцев; родителей расспрашивали о потерях, изменах, болезнях, страхе лишиться ребёнка, а потом возвращали эти сведения в форме советов. Одной женщине внушали, что её сомнения мешают выздоровлению сына, другой — что дочь проверяет любовь отказом от еды, третьему родителю предлагали доказывать надёжность обещаниями, выполнить которые без насилия было невозможно.

В папке матери из первого класса сохранилась записка, сделанная её рукой: «Если я не соглашусь на всё необходимое, они снова скажут, что мне нельзя доверять ребёнка».

— Она боялась органов опеки, — сказала Агния, прочитав строку.

— Ей уже возвращали дочь после длительного разбирательства, — ответил К-18. — Такая мать особенно чувствительна к угрозе повторного отнятия.

Он произнёс это с профессиональной точностью, не замечая, что речь идёт о женщине, которую только что увезли с кровоточащей рукой.

Двоих помощников задержали в здании, третьего установили по списку временных сотрудников. Сорокаминутный таймер оказался обычной видеозаписью, двери открывали ключами, а сообщения об отравленном воздухе не подтвердились. Однако мужчина из класса, где не успели вовремя, умер в машине скорой помощи, и Ратников распорядился вписать его имя в первую сводку прежде числа спасённых.

У школы он увидел Агнию, сидевшую на низком ограждении. Она держала телефон обеими руками и смотрела фотографию из изъятого кабинета. На снимке возле больничной кровати стояла молодая Тамара Селезнёва, а под одеялом лежала девочка с коротко остриженными волосами.

— Это я, — сказала Агния. — Я помню занавеску, хотя не помню фотографа.

— Копию отдадим тебе после фиксации, но сейчас не заставляй себя вспоминать всё сразу.

Она хотела ответить, однако опустила телефон и прижала ладонь к груди. Медик заметил её раньше Германа, усадил на носилки и потребовал освободить место. Агния смотрела поверх его плеча на фотографию, которую Ратников всё ещё держал в руке.

— Мне говорили, что Тамара была моим первым телом, — произнесла она, пока врач закреплял электрод. — Если я повторю это позже, не считай, что я наконец вспомнила правду.

В машине она потеряла сознание, и Герман поехал следом, держа фотографию в отдельном пакете, потому что теперь даже вещь, способная вернуть человеку детство, сначала должна была пережить проверку.





                Глава 8. Чужая кровь.




   Агнию доставили в реанимацию с нарушением сердечного ритма, происхождение которого врачи не стали объяснять одним испугом. После подземной операционной в её организм уже попадали неизвестные препараты, затем она несколько часов работала почти без отдыха и медицинского наблюдения, поэтому каждое назначение начинали с того, что действительно удавалось измерить. Ратников ждал в коридоре и слышал за дверью короткие рабочие фразы, в которых не было ни Тамары, ни Нины, ни программы; говорили о давлении, результатах обследования и реакции на лечение, и именно эта ограниченность впервые за сутки принесла ему облегчение.

К утру состояние удалось стабилизировать. Агния спала, а Герман сидел возле окна, когда приехала Светличная с копиями документов из школьного кабинета.

На одном листе значилось имя Нины Воронцовой, двенадцатилетней пациентки гематологического отделения. В качестве донора была указана Тамара Леонидовна Селезнёва, тридцати трёх лет, единокровная сестра. Разница в возрасте и родственная связь не противоречили друг другу, однако бумага происходила из архива людей, которых подозревали в систематических подменах, поэтому Светличная уже направила запрос в учреждение, где должна была проводиться операция.

— Нам нужны их собственные журналы, счета, переписка и люди, работавшие в отделении, — сказала она. — Если лечение действительно было, оно оставило больше одного листа.

— Что означает чужой генетический профиль в крови после такой пересадки?

— Это должен объяснить специалист по трансплантации, но донорское кроветворение может сохраняться. Для установления личности одной крови в таком случае недостаточно.

Она не стала объявлять найденную запись разгадкой Агнии. Сначала проверили сведения в клинике, затем связались с врачом, указанным в документах, и лишь после получения независимого подтверждения взяли новые образцы, раздельно фиксируя происхождение каждого.

Через двое суток стало ясно, что в детстве Агния действительно перенесла пересадку костного мозга. Историю не придумали целиком: существовали записи в старых журналах, подписи сотрудников, сведения о длительном лечении и выписке. Донора в них называли Тамарой Селезнёвой, а девочку — Ниной Воронцовой. Позднее в медицинской карте появилась справка об изменении имени, но обстоятельства этой перемены требовали отдельной проверки.

Агния выслушала врача, сидя на кровати, и несколько раз переспросила, могла ли вместе с донорскими клетками получить воспоминания сестры.

— Биография таким способом не переносится, — ответил он. — Мы можем обсуждать особенности кроветворения и иммунной системы, но они не превращают пережитое донором в память другого человека.

Она смотрела на свои руки, словно ожидала увидеть между ними разницу, затем попросила Ратникова принести школьную фотографию.

— Мне повторяли, что прежняя девочка умерла, а Тамара дала мне продолжение своего тела. Когда я забывала её рассказы, это называли отторжением.

— Кто повторял?

— Врач, иногда сама Тамара, но сейчас я не могу поручиться, что правильно разделяю голоса.

Герман записал ответ без уточняющих подсказок. Он уже слишком хорошо понимал, как легко собственным вопросом добавить к неясному воспоминанию лицо, которое потом человек будет узнавать с полной уверенностью.

Среди изъятых материалов нашли расписания занятий, начавшихся после выписки Нины и продолжавшихся с перерывами много лет. Листы были подшиты вперемешку: детские задания соседствовали с гораздо более поздними протоколами, и Светличная сначала разделила их по датам, подтверждаемым журналами посещений. Девочку просили пересказывать одни и те же события от первого лица, слушать записи и описывать людей, которых она никогда не встречала. За ошибки её лишали свиданий, называли неблагодарной и сообщали, что сестра снова заболеет, если пересадка окажется напрасной.

На полях одного из поздних листов, относящегося к периоду шестнадцатилетней давности, сохранилась запись: «Отказывается говорить “мой муж”, заменяет на “Ярослав”». Агнии тогда было около двадцати четырёх, но занятия по-прежнему строили как проверку послушания девочки, обязанной жизнью старшей сестре. Агния прочитала её и отложила бумагу так осторожно, будто та могла повредить кожу.

— Всё началось, когда мне было двенадцать. Потом я выросла, появились эти рассказы о её муже, а право не повторять за ними у меня так и не появилось. Я думала, что стыжусь собственного воспоминания, хотя меня заставляли говорить о чужой любви.

— Резник присутствовал на этих занятиях?

— Иногда он сидел за спиной и поправлял, когда я произносила слова не с той интонацией.

В тот же день начали повторную проверку останков, обнаруженных в квартире и подземном комплексе. Их первоначально связывали с Тамарой по вещам, внешнему сходству, стоматологическим документам и архивным образцам, однако все эти источники проходили через учреждения программы.

Светличная распорядилась разделить вопросы. Тело из квартиры получило собственный номер, голову из анатомического зала исследовали отдельно, а принадлежность остальных фрагментов перестали определять по подписям на сосудах. Никто не объявлял, что перед следствием очередная «ненастоящая Тамара»; у него были неопознанные погибшие, которым предстояло вернуть имена.

В старой стоматологической карте обнаружили вклеенную страницу, отпечатанную на бумаге, которой клиника в указанный год не пользовалась. Это ещё не говорило, кому принадлежали останки, но объясняло, почему красивое совпадение оказалось ненадёжным.

— Не было необходимости пересаживать челюсть, — сказала Светличная. — Достаточно было заранее изменить документ, с которым мы будем сравнивать зубы.

Одна из сотрудниц спросила, не следует ли проверить все лица по одной системе распознавания. Светличная показала ей фотографии Екатерины Лебедевой до и после операций.

— Система предложит сходство, а нам придётся устанавливать человека. Не перепутай одно с другим.

Екатерина оставалась под охраной в другом отделении. После ослабления действия препаратов она перестала называть себя Ириной, но продолжала спрашивать о сыне, которого, по её словам, можно было вернуть, если правильно подготовить девочек. Медики не спорили с ней в лоб и не подтверждали обещанного возвращения, а следователи пока ограничивали разговор фактами, которые она могла сообщить без нового внушения.

Никакого доказанного материнства по отношению к Веронике не существовало. Медальон, сходное повреждение пальца и узнавание ребёнка давали направление проверки, однако больше не заменяли её.

Среди материалов Резника нашли распечатку американского судебного решения по делу Андреа Йейтс. В тексте обсуждалось ошибочное свидетельство эксперта о якобы существовавшем эпизоде телесериала; после выяснения, что такого эпизода не было, обвинительный приговор отменили и дело направили на новое рассмотрение. Резник подчеркнул места, касавшиеся влияния убедительного рассказа на оценку поведения обвиняемой, а на полях написал: «Заимствованная история становится мотивом после предъявления». Агния долго смотрела на эту запись.

— Он видел, как чужая ошибка повлияла на суд, и изучал не способ её избежать, а способ воспроизвести.

Ратников убрал лист в папку. Реальные преступления в архиве переставали быть справочником диагнозов; кто-то разбирал чужую беду на пригодные для повторения части, после чего выдавал за исследование то, что делал с живыми людьми.

К-18 после задержания находился в охраняемом отделении под именем Сергея Мальцева, указанным в школьных документах. Его личность проверяли, не предлагая выбирать между именами, встречавшимися в архиве. Он отвечал только на вопросы о собственном состоянии и каждый раз уточнял, известно ли Резнику, что школа закончилась.

На третью ночь в отделение пришла женщина с направлением на медицинскую консультацию. Документ оказался оформлен через действующую систему, а фамилия врача совпала с фамилией сотрудницы, которая действительно работала в больничной сети. Подмену обнаружили слишком поздно: женщина прошла в смотровую, после чего один конвойный погиб, второй получил тяжёлое ранение, а задержанного вывезли по служебному маршруту.

Ратников прибыл, когда коридор уже закрыли. В смотровой пахло кровью и разлитым лекарством, возле стула лежал разбитый пластиковый бейдж. Погибшего сотрудника не передвигали до прибытия эксперта, но накрыли простынёй, оставив открытой руку, которую его товарищ продолжал удерживать даже после перевязки.

— Они знали расписание, — сказал раненый. — Она назвала фамилию заведующего и номер назначения, а он встал сам, будто давно ждал.

По записи служебной камеры женщину предварительно узнала Агния. Лицо постарело, волосы были короче, но движения, которые она помнила возле детской кровати, сохранились.

— Это Тамара, — сказала она, после чего сама добавила: — Я узнаю её, но понимаю, что этого недостаточно.

Светличная кивнула и продолжила проверку. На посту нашли конверт, оставленный для Агнии. Внутри лежал старый снимок двух сестёр и записка без требования прийти одной.

«Я везу Алексея за записями туда, где когда-то согласилась впервые. Старый морг, нижнее хранилище, сектор шестнадцать. Если будете ждать, Ярослав решит, что я снова выбрала его».

Время передачи записки совпало с выездом машины из больницы. Ратников распорядился проверить маршрут по независимым камерам и не двигаться к указанному месту, пока хотя бы часть сведений не подтвердится. Агния сидела возле окна, держа фотографию за край.

— Если она жива, то знала, что мы находим вместо неё тела.

— Пока мы знаем, что похожая женщина вывезла задержанного и оставила адрес.

— Ты говоришь правильно, но мне от этого не легче.

Он сел рядом, не пытаясь отнять снимок.

— Я понимаю, поэтому проверять будем мы, а тебе не придётся доказывать сестринство тем, что ты снова пойдёшь на её зов.





                Глава 9. Тот, кого она спасёт.




   Маршрут машины подтвердился через час. После выезда из больницы она не направилась к трассе, а свернула во двор старого патологоанатомического корпуса, где камеры принадлежали соседнему хозяйственному предприятию и не входили в медицинскую сеть. На записи было видно, как женщина выходит первой, открывает ворота и помогает мужчине в больничной одежде пройти к служебной двери. Он опирался на неё тяжело, однако двигался сам, а возле входа остановился и попытался повернуть обратно. Следующий кадр закрыла проехавшая грузовая машина. Когда обзор восстановился, обоих уже не было.

Светличная сравнила женщину на этих кадрах со снимками из независимых документов Тамары, затем передала изображения специалистам. Ратников не ждал окончательного вывода для подготовки операции: в здании мог находиться похищенный или добровольно ушедший задержанный, а маршрут вывоза связывал его с убийством конвойного.

Корпус числился частично закрытым. Верхний этаж использовали под хранение оборудования, нижние помещения арендувала организация, поставлявшая медицинские расходные материалы. В договорах фигурировали фамилии, которые уже встречались в финансовых бумагах программы, однако самым полезным оказался старый инженер, помнивший, где после реконструкции оставили второй спуск. Он провёл пальцем по плану и показал лестницу, которую не внесли в последнюю электронную схему.

— Её не засыпали, потому что через неё выносили тяжёлые шкафы. Дверь со стороны двора закрашена, но петли рабочие.

Никакого таинственного подземного хода не потребовалось. Люди годами пользовались помещением, которое оставалось невидимым лишь потому, что каждый следующий документ переписывал предыдущую ошибку.

Агния приехала вместе с медицинской бригадой и осталась в машине у внешнего оцепления. Врачи разрешили выписку только с ограничениями, и теперь она не требовала идти впереди сотрудников, хотя записка Тамары была адресована ей. Ратников договорился, что её подключат к переговорам, если женщина действительно окажется внутри и разговор может помочь вывести людей.

В старом дворе было холодно. Ветер гонял вдоль стены обрывок упаковочной ленты, где-то за забором стучали металлические листы, а из открытого окна первого этажа доносился запах хлорсодержащего средства, которым недавно мыли пол. Светличная остановилась возле сливной решётки и увидела на ржавом краю маленький сгусток, не смытый водой.

— Здесь убирали перед нашим приездом, — сказала она. — Зафиксируйте двор до того, как начнут ходить медики.

Внутрь вошли через оба доступных спуска. На первом уровне нашли пустые носилки, коробки с перчатками и использованный перевязочный материал; следы на полу вели к тяжёлой двери, за которой работал вентиляционный двигатель. Командир группы передал, что помещение просматривается частично, вооружённых людей у входа нет, но в глубине находится хирургическое кресло. Ратников услышал голос Тамары прежде, чем увидел её.

— Скажите ему, что я больше не буду выбирать по телефону, пусть выйдет и посмотрит сам.

Она стояла возле кресла, в котором сидел К-18. Мужчина был пристёгнут, на груди виднелись следы обработки кожи, возле шеи находился катетер, а на подлокотнике лежала кисть с посиневшими от сдавления пальцами. Тамара держала небольшой хирургический инструмент, но не касалась им тела; когда в дверях показалось оружие, она сразу положила его на стол.

Вдоль стены стояли сосуды с анатомическими препаратами. На некоторых были старые музейные таблички, на других — новые бумажные надписи с именами и краткими описаниями преступлений. Светличная успела заметить, что возраст органов, способ фиксации и состояние упаковок различаются: коллекцию собирали из разных источников, а единую историю придали ей позже.

— Отойдите от кресла и держите руки перед собой, — приказал командир.

Тамара подчинилась, но продолжала смотреть куда-то поверх голов вошедших.

— Резник за стеклом, в комнате наблюдения. Он слышит всё, что мы говорим.

На дальней стене находилось тёмное окно. Снаружи оно казалось зеркалом, но возле края шторы проходила узкая полоска света. Бойцы распределились по залу, один проверял боковую дверь, другой держал под наблюдением стекло. К-18 поднял голову.

— Она привезла меня к нему, хотя обещала вывести из города.

— Вы согласились уйти из больницы? — спросил Ратников.

— Согласился, потому что знал её раньше и думал, что она поняла, зачем нужна была школа.

Тамара повернулась к нему.

— Я увидела ребёнка возле раненой матери и поняла, что ты опять называешь работой то, за что потом предложишь мне тебя пожалеть.

— Ты знала условия.

— Я знала, что будут беседы и записи, а в школе ты оставил ножи.

Он хотел ответить, но дверь комнаты наблюдения приоткрылась, и Резник появился в проёме. В одной руке находился пистолет, вторую он держал на уровне пояса, возле небольшого пульта.

— Не двигайтесь ближе, потому что у него в катетере уже находится линия подачи, — сказал он. — Я не требую освободить выход, мне нужно только закончить разговор с Тамарой.

Ему предложили положить оружие и отойти от пульта. Он не подчинился, но и не выстрелил, удерживая всех необходимостью учитывать возможное отравление.

Герман видел часть медицинского оборудования за креслом, однако не мог определить, что подключено к человеку, а что служит декорацией. После школы доверять словам преступника было нельзя, но обращаться с каждой угрозой как с ложной означало рисковать живым задержанным ради собственной уверенности.

— Агния находится снаружи, — сказал Ратников. — Если вы хотите говорить с ней, уберите оружие, и связь включат.

— Она войдёт, когда Тамара попросит.

— Тогда просить не буду, — ответила женщина у стены.

Впервые Ярослав посмотрел на неё по-настоящему, без расчёта на остальных. Он ожидал торга, уговора, привычного обращения за помощью, а она стояла с пустыми руками и не давала ему продолжения.

Агнию подключили по громкой связи из машины. Услышав голос, Тамара закрыла глаза, но не сделала шага к микрофону.

— Я здесь, однако внутрь пока не войду, — сказала Агния. — Тамара, скажи, кто находится в кресле и почему ты вывезла его из больницы.

— Человек, которого я знала как Алексея. Он сказал, что записи хранятся здесь и без них не уедет. Я надеялась забрать документы и выйти вместе с ним, но Ярослав уже ждал нас внизу. Когда дверь закрылась, я поняла, зачем Алексей настаивал именно на этом месте.

— Ты участвовала в нападении на конвой?

Она посмотрела на катетер у шеи задержанного, затем на дверь, через которую её уже никто не мог выпустить без проверки.

— Я вошла по чужому назначению и помогла ему встать. Когда сотрудник попытался нас остановить, Алексей вытащил оружие. Я не остановила его и не осталась возле раненого.

Герман передал фиксировать каждое слово. Тамара не называла своё действие вынужденным и не просила сначала объяснить, сколько лет её удерживали в зависимости; сейчас она описывала то, что сделала сама. Резник, остававшийся у двери комнаты наблюдения, заговорил снова.

— Он убил человека, а она всё равно повезла его дальше. Пусть теперь скажет сестре, кого любит.

Агния не ответила ему, обратилась только к Тамаре.

— Мне нужно знать, как тебя зовут в документах, которые существовали до программы.

— Тамара Леонидовна Селезнёва, и я была твоим донором. Я не умерла в квартире, хотя позволила тебе так думать.

— Зачем?

Тамара долго смотрела на лежащий на столе инструмент.

— Пока меня считали погибшей, Ярослав не мог требовать, чтобы я вернулась. Я думала, что успею забрать документы, а потом объясню тебе.

— В квартире погибла другая женщина.

— Я узнала об этом, когда увидела запись.

— И продолжила скрываться.

Она кивнула, хотя Агния не могла увидеть движение из машины. Резник вышел из-за двери ещё на полшага.

— Ты слышишь, Нина? Она допустила смерть женщины, лишь бы не остаться со мной.

— Я слышу, что её необходимо допрашивать, — ответила Агния. — А ты всё ещё держишь человека под оружием и мешаешь врачам к нему подойти.

Командир группы тихо доложил, что боковой проход проверен и часть зала можно использовать для вывода задержанного, если Резник уберёт ствол. Переговоры продолжались ещё несколько минут, в течение которых Ярослав то требовал присутствия Агнии, то обращался к Тамаре, то начинал объяснять, что в кресле находится человек, способный подтвердить необходимость всей работы.

Наконец Резник опустил пистолет к столу возле двери, но пальцев с рукояти не снял. Боец потребовал разжать руку и отойти. Ярослав посмотрел на Тамару, затем резко поднял ствол в её сторону и одновременно нажал пульт другой рукой. Выстрел сотрудника разбил край стеклянной перегородки и ранил Резнику правую кисть; пистолет упал. Осколки ударили в соседний сосуд, тот сорвался с полки, и на полу среди стекла оказалось законсервированное сердце. Резника прижали к полу, отодвинули оружие, изъяли пульт и обыскали. Только после доклада о проверке комнаты наблюдения медики приблизились к креслу. К-18 выгнулся в ремнях и начал задыхаться; Тамара бросилась к нему, мешая врачу освободить линию у шеи. Агнию ввели вместе со вторым медиком, когда вооружённая угроза уже была устранена: её попросили говорить с сестрой, пока ту отводили от кресла. Самостоятельно приближаться к аппаратуре ей не разрешили. Герман встретил Агнию у двери и заметил, что она идёт медленнее обычного.

— Врач сказал, что можешь стоять?

— Сказал, что лучше сидеть, поэтому найди мне стул и не позволяй никому объяснять мою слабость воспоминаниями.

Он придвинул стул к стене, и она села, держа руки на коленях. Между ней и Тамарой было несколько шагов, однако ни одна не пыталась приблизиться.

Резник сидел на полу комнаты наблюдения под охраной. Раненую кисть ему перевязали; изъятый пистолет лежал вне его досягаемости, а пульт Светличная поместила в отдельный лоток. Медик у кресла позвал второго врача, не добившись устойчивого дыхания К-18. Тамара снова попыталась приблизиться, и Агния подняла ладонь, собираясь остановить её словами, но вместо имени сестры смогла произнести только обрывок просьбы.

Агния схватилась за грудь, пытаясь подняться со стула, и Герман подхватил её прежде, чем она ударилась о пол. Он позвал медика, увидел, как тот освобождает сумку от ремня и достаёт монитор, и отодвинул стул ногой, чтобы рядом было больше места. Из комнаты наблюдения не поступало новой команды; пульт уже находился у Светличной. Ухудшение состояния двух людей произошло почти одновременно, но это ещё не означало, что им управляла одна кнопка.

Врач заметил свежий след возле установленного порта, спросил, что вводили перед приездом, и передал запрос бригаде, доставившей Агнию. Она пыталась назвать женщину, которая проверяла повязку при пересадке из одной машины в другую, но слова путались, и Ратников понял, что следующую часть правды придётся устанавливать без её помощи.

Из комнаты наблюдения Резник сообщил, что в металлическом ящике находится лекарство и что его хватит только одному. Голос срывался от боли, но Резник продолжал следить за Тамарой, стараясь разглядеть, к кому она повернётся после его слов. Боец удерживал его у стены; лекарство, о котором он заговорил, не проверял никто.

Женщина нашла ампулу, прочитала этикетку и замерла возле стола. К-18 тяжело дышал, Агния лежала на полу, а Герман видел лишь то, как Тамара переводит взгляд между ними, постепенно забывая присутствие врачей.

— Подождите, пока препарат проверят, — сказал медик.

Но человек в кресле повернул к ней голову и произнёс:

— Я Алексей Белозёров, ты знаешь меня под этим именем дольше, чем всех остальных здесь.

Тамара взяла шприц и, не дождавшись проверки, набрала раствор из открытой ампулы. Агния попыталась что-то сказать, но Герман почувствовал только слабое движение её пальцев на рукаве, а затем увидел, как Тамара отходит от ящика и идёт к креслу.

На полу возле медицинского ящика лежал обломок ампулы. Ратников поднял его и заметил под новой этикеткой часть старой маркировки, которая не соответствовала словам Резника, после чего понял лишь одно: содержимое шприца нельзя вводить никому, пока неизвестно, что в нём находится. Он оставил Агнию врачу и шагнул вслед за Тамарой.





                Глава 10. Одна доза на двоих.




   Тамара подошла к креслу, придерживая наполненный шприц обеими руками, и Герман увидел, как Алексей повернул к ней голову с облегчением, которого не было на его лице даже после освобождения от ремней. Он ещё не знал, чем его отравили, но верил женщине, узнавшей его имя, и этого доверия оказалось достаточно, чтобы перестать сопротивляться. Ратников успел перехватить её запястье прежде, чем игла коснулась кожи, и несколько секунд они стояли неподвижно, стараясь не выдавить раствор, а Тамара смотрела на него так, словно именно он сейчас мешал ей вернуть человека, которого она уже однажды потеряла.

— Отпусти руку, иначе я не смогу попасть в вену.

— Сначала покажешь ампулу врачу. Резник мог оставить здесь что угодно, и я не дам вводить это по его обещанию.

— Ты остановил меня, когда я выбрала его вместо Агнии.

Герман почувствовал, насколько легко было бы ударить её, вырвать шприц и отнести женщине, лежавшей у его ног. Тамара выбрала другого, хотя сестра задыхалась рядом, и на несколько мгновений всё, что он знал о доказательствах, неизвестном составе раствора и праве врача принять решение, отступило перед почти физической потребностью вернуть Агнии единственную обещанную возможность жить. Он не отпустил запястье, но разжал пальцы на второй руке и позвал медика.

— Здесь неизвестный препарат, а этикетка не совпадает с заводской маркировкой. Я не знаю, кому его можно вводить.

Из комнаты наблюдения донёсся смех Резника, прерываемый тяжёлым дыханием. Он сидел возле разбитого пульта, прижимая раненую кисть к животу, и кровь уже пропитала сложенную в несколько раз ткань. Боец стоял над ним с оружием, однако Ярослав смотрел не на ствол, а через стекло, туда, где Тамара всё ещё держала шприц.

— Вы напрасно тратите время на упаковку, потому что через несколько минут выбирать будет не из кого.

Медик забрал шприц, не пытаясь определить содержимое по цвету, и передал его Светличной вместе с обломком ампулы. Затем потребовал свою укладку, которую оставили возле входа, и вызвал вторую бригаду, сообщив только то, что видел: двое пострадавших, предположительное отравление, у одного судороги, у другой тяжёлое нарушение сердечного ритма.

Агния лежала на спине, стараясь не шевелиться. Под одеждой подёргивался провод переносного монитора, на губах выступила испарина, а пальцы, которыми она держалась за рукав Германа, постепенно теряли силу. Он опустился рядом, поднял её голову на свёрнутую куртку и увидел в глазах просьбу, которую она не хотела произносить при остальных.

— Я остаюсь возле тебя, пока врач не скажет отойти.

— Не слушай… если я начну просить…

Она не смогла закончить, потому что вдох получился слишком коротким. Герман наклонился ближе, однако Агния отрицательно качнула головой и посмотрела на шприц в руках Светличной.

— Не ради меня… наугад.

Медик попросил его освободить место и разрезал ткань над ключицей. Под старым рубцом прощупывался установленный ранее порт, которым пользовались при лечении Агнии; рядом находилась свежая точка прокола, почти незаметная среди следов последних процедур. Ничего извлекать здесь он не собирался, а лишь закрыл доступ к системе и закрепил повязку, после чего вернулся к монитору.

— Если вещество уже поступило в кровь, разрез сейчас его не вернёт, а повреждение сосуда даст нам ещё одну причину её потерять.

Ратников услышал это с облегчением, за которое сразу стало стыдно: от него наконец не требовали выбрать, вскрывать ли грудь любимой женщине чужими инструментами. Врач занимался тем, что мог проверить, не просил разгадать замысел Резника и не обещал исправить неизвестное одним уколом.

Вторая бригада появилась через несколько минут, растянувшихся для Германа до ощущения, будто люди наверху намеренно идут медленно. Алексея готовили к перевозке отдельно, освобождая пространство вокруг кресла; Тамару отодвинули к стене и надели наручники, оставив достаточно свободы, чтобы она могла сесть. Она не сопротивлялась, только следила, кому из пострадавших первым подключат аппарат.

Светличная поставила на стол пакет со шприцем, пронумеровала найденные ампулы и закрыла медицинский ящик Резника. Никто больше не брал оттуда лекарств, а все назначения записывались по времени вместе с состоянием пациентов, чтобы впоследствии можно было отличить действие введённого вещества от того, что происходило при спасении. Резник перестал смеяться, когда понял, что его не спрашивают, кому предназначалась единственная доза.

— Вы не успеете подобрать лечение, — сказал он медику, проходившему мимо комнаты наблюдения. — Для этого нужно знать, что я ввёл.

— Тогда назовите вещество и время введения, а не объясняйте, кого мне оставить умирать.

Ярослав перевёл взгляд на Тамару, ожидая, что она потребует ответа, но та сидела с опущенными руками и смотрела на тёмное пятно возле своих туфель. На полу ещё лежало сердце, выпавшее из разбитого сосуда; она поставила ногу слишком близко, и край подошвы испачкался в консерванте.

Герман оставался возле Агнии до тех пор, пока её не переложили на носилки. Когда медики подняли изголовье, она открыла глаза и попыталась найти его руку, но он отступил, позволяя пристегнуть ремень, после чего наклонился и коснулся лбом её виска. Кожа оказалась холодной, а волосы пахли больницей и влажным холодом нижнего этажа, куда её провели по служебной лестнице. Теперь эта короткая дорога обратно казалась Герману длиннее всего пути от водохранилища.

— Тебя повезут в другой корпус, там уже ждёт бригада, которую проверила Светличная. Я приеду, как только закончу здесь.

Агния не ответила, однако перестала искать его пальцы, и он понял, что услышала. Когда носилки увезли, Ратников обнаружил на ладони её кровь. Он хотел вытереть руку о брюки, но Светличная остановила его, сняла след стерильным тампоном и отметила происхождение образца. Всё, что раньше казалось лишней осторожностью, теперь необходимо было делать у него на глазах, потому что слишком много раз чужая кровь получала удобную подпись и начинала свидетельствовать против человека.

Резника осматривали возле разбитого пульта. Перед передачей конвою боец повторно проверил одежду Резника и сверил с описью уже изъятые вещи: ремень, телефон и складной нож из внутреннего кармана. Повязку на кисти осмотрел медик; кровь проступала между слоями, и её пришлось укрепить перед перевозкой. Ярослав попросил воды, получил несколько глотков и вдруг начал дрожать так сильно, что стакан пришлось удерживать возле губ. Пока вокруг исполняли приготовленный им выбор, он почти не замечал собственной раны, однако теперь смотрел на кисть с растущим ужасом.

— Пальцы сохранятся? — спросил он, обращаясь к человеку, которого несколько минут назад учил принимать риск.

Медик сказал, что это решат в хирургическом отделении, и попросил не двигать рукой. Резник попытался заглянуть под повязку, затем отвернулся, когда между слоями выступила свежая кровь.

Светличная тем временем исследовала пульт. На кнопках не было ни имён, ни встроенных в стекло тайных обозначений; бумажные наклейки приклеили сверху недавно, причём на одной ещё сохранился след пальца в клеевом слое. Под столом находился обычный распределительный блок, от которого шли провода к аппаратуре в зале и к небольшому устройству на спинке кресла Алексея.

— Сначала фотографируем соединения целиком, а потом отделяем каждый узел, — сказала она специалисту. — Никаких проверок включением, пока не установим, куда уходит последняя линия.

На экране компьютера оставалось открытым окно с изображением операционного зала. Рядом лежал блокнот в клеёнчатой обложке, исписанный мелким, почти школьным почерком. Светличная раскрыла его чистым инструментом, прочитала две страницы и подозвала Ратникова.

Это был не научный протокол. Резник записывал, кого Тамара касалась первой, как долго смотрела на Алексея и какие слова произносила, когда речь заходила об Агнии. Возле одних записей стояли даты, возле других — время, отсчитанное по секундам; на последней странице находились три заранее составленных варианта.

«Идёт к сестре — привязанность к Алексею недостаточна».

«Идёт к Алексею — связь с сестрой является оправданием».

«Отказывается выбирать — ожидает моего решения».

Под ними Резник дописал, сильнее надавливая на бумагу: «Любой исход позволяет продолжить совместную работу». Герман перечитал последнюю строку и посмотрел через стекло на женщину у стены. Она всё ещё не знала, выживут ли люди, между которыми её поставили, а Ярослав уже подготовил объяснение, при котором останется необходим ей в любом случае.

— Ты не собирался отпускать её после выбора, — сказал он Резнику. — Здесь нет такого варианта.

Ярослав взглянул на блокнот и попытался подняться, но боец удержал его за плечо.

— Это личные записи, которые не относятся к отравлению.

— Они относятся к тому, зачем здесь оказались Агния и человек в кресле.

— Вы не понимаете отношений между нами.

— Тогда объясни, почему ни один возможный ответ Тамары не предусматривает, что она уйдёт от тебя.

Резник долго молчал, глядя на страницу, которую Светличная держала раскрытой, затем попросил закрыть блокнот, потому что Тамара могла увидеть. Герман не стал повторять вопрос: впервые за всё время Ярослав не предложил ни диагноза, ни новой загадки, а просто испугался, что женщина прочтёт приготовленное за неё будущее.

Осмотр зала продолжили после эвакуации пострадавших. Криминалисты двигались от входа к дальнему стеллажу, фиксируя положение каждого сосуда, следы на полу и маркировку полок; содержимое не извлекали ради удобства, а целиком готовили к перевозке туда, где имелись условия для исследования человеческих останков.

Светличная остановилась возле разбитого контейнера, из которого выпало сердце, и попросила принести отдельную тару. На сохранившейся части таблички было имя мужчины, о котором ранее говорили как об одном из пациентов программы, но криминалист внесла в протокол только номер находки и текст надписи, не приписывая орган указанному человеку.

— Пока у нас есть сердце и табличка, находившиеся рядом, — сказала она сотруднику, заполнявшему опись. — Их принадлежность друг другу ещё предстоит доказать.

Под столом Резника нашли ящик с женскими вещами, не имевшими никакого отношения к хирургии: расчёску со сломанным зубцом, потемневшую заколку, связку ключей, несколько колец и мягкий кожаный кошелёк. Внутри кошелька сохранился фотографический снимок женщины возле автобуса; она придерживала рукой волосы, а рядом стояла девочка, недовольно щурившаяся на солнце. На обороте было написано: «Маме, чтобы не забывала, что дома лучше». Тамара попросила показать снимок и, увидев, закрыла лицо скованными руками.

— Её звали Лариса, она работала в прачечной и приносила чистое бельё по вечерам.

— Фамилию помните? — спросила Светличная.

— Шестакова, кажется, но я могла слышать неправильно; у неё была дочь, которую она оставляла у соседки на время смены.

— Когда вы видели её в последний раз?

Тамара опустила руки, не глядя на Резника.

— Она пришла за расчётом и сказала, что больше не выйдет, потому что Ярослав запер её в кабинете и расспрашивал, зачем я разговариваю с ней после работы. Через несколько дней мне сообщили, что она уехала.

Светличная записала сказанное как показание, а не как установленную судьбу погибшей, затем положила фотографию отдельно. За долгими разговорами о личностях и пересаженной памяти обнаруживалась женщина, которая стирала чужое бельё, собиралась вернуться к дочери и однажды перестала приходить домой.

В соседнем шкафу стояли папки с названиями медицинских учреждений. Часть содержала копии старых уголовных дел, переводы публикаций, материалы о преступлениях, совершённых людьми с тяжёлыми психическими расстройствами; между страницами Резник вкладывал фотографии собственных пациентов и записки, в которых менял имена участников, сохраняя отдельные обстоятельства чужих историй.

Он не оставлял эти случаи в прошлом, не воспринимал как чужие жизни, уже разрушенные болезнью и насилием. Из каждого выбирал действие, которое мог повторить: страх перед исчезновением крови, уверенность в неверности женщины, убеждение родителя, что ребёнку лучше умереть. Затем подбирал человека, чья уязвимость позволяла приблизиться к нужному поведению, и отмечал, где реальность отклонялась от записанного образца.

Но рядом с такими материалами лежали счета за аренду помещений, заявки на транспорт, накладные на бельё и ведомости выплат. Именно они оказались важнее страниц, на которых Резник объяснял устройство чужого безумия. Поставщик помнил, кто принимал оборудование; водитель мог рассказать, откуда забирал женщину; бухгалтер сохранял подпись человека, получившего деньги под настоящим именем.

Ратников передал документы отдельной группе и запретил объединять всех найденных людей одним словом «носители». Одни могли быть жертвами, другие — свидетелями, третьи — исполнителями, причём выяснять предстояло не общую принадлежность программе, а то, что делал каждый и что понимал в момент действия.

Тамару допрашивать не стали, ограничившись вопросами, необходимыми для поиска живых людей. Она назвала два помещения, где могли оставаться пациенты, передала код от хозяйственного сейфа и попросила сообщить о состоянии Алексея. Ратников ответил, что оба отравленных находятся у врачей, но подтверждения безопасности пока нет.

— Он сказал, что является сыном Белозёрова, — напомнил Герман. — Вы поверили сразу или знали это раньше?

— Я знала его под этим именем, когда мы работали в одной клинике.

— Вы видели документы о родстве?

— Видела, как Аркадий обращался с ним.

— Это не одно и то же.

Она кивнула, и Герман заметил, как трудно ей принять простое уточнение после лет, в течение которых интонация старшего мужчины заменяла свидетельство о рождении, медицинскую карту и решение о чужой жизни.

— Я не знаю, его ли он сын, — сказала Тамара. — Я знаю, что Алексей этого хотел и всякий раз соглашался на следующую работу, когда ему давали понять, будто теперь заслужит право остаться рядом.

— А вы чего хотели, когда пошли к нему со шприцем?

Она посмотрела на пустое кресло и долго не отвечала. Ратников не торопил, хотя внутри у него всё ещё стояла та секунда, когда она отвернулась от лежавшей Агнии.

— Хотела, чтобы он посмотрел на меня так, как смотрел раньше, пока ещё не начал проверять каждое моё движение. Мне показалось, что если спасу его, он наконец перестанет подозревать.

— Даже ценой сестры?

— Я в ту секунду не думала о цене, и это не делает того, что я сделала, меньше.

Резник услышал последние слова и повернулся к ней, почти забыв о руке.

— Он ревновал тебя потому, что знал, как легко ты уходишь к тому, кому хуже.

Тамара посмотрела на него без прежнего желания объясниться.

— Ты запирал меня после разговоров с пациентами, а потом сам приводил ко мне раненых, чтобы я просила ключ.

Больше она ничего ему не сказала. Резник попытался продолжить, напомнил о годах рядом, о её подписях и общих поступках, но боец развернул его к выходу, и слова остались обращены к пустому месту. Его увезли отдельной машиной под усиленным конвоем, заранее проверив маршрут и людей, которые должны были принять задержанного.

На этот раз фамилии принимающих сотрудников проверили через их собственное дежурное подразделение, а передачу подтвердили прямой связью из места назначения. Герман дождался сообщения, что Резник находится в камере, и записал время рядом с номером машины. После двух побегов одного обещания усилить конвой было недостаточно; ответственность должна была оставаться у конкретных людей на всём пути, включая медицинские остановки.

В больнице Ратникова заставили ждать у закрытых дверей. На этот раз он не показал удостоверение врачу, не потребовал пустить к Агнии и не начал искать человека, способного отменить запрет; сел на пластиковый стул, положил ладони на колени и впервые увидел, как они дрожат.

Врач вышел через сорок минут и сообщил, что ритм удалось стабилизировать, но состояние остаётся тяжёлым, а состав введённого вещества исследует лаборатория. Герман спросил, можно ли говорить с ней, и получил разрешение на несколько минут при условии, что не станет обсуждать произошедшее.

Агния выглядела старше, чем утром, хотя дело было не в лице, а в усилии, с которым она поворачивала голову. На губах сохранились следы пересохшей кожи, волосы убрали под шапочку, и только глаза оставались прежними, внимательными даже тогда, когда сил уже не хватало ни на один вопрос. Он сел рядом и осторожно взял её за руку, выбирая место, где не было катетера.

— Тамара пошла к нему, — произнесла Агния, не открывая глаз.

Герман не стал делать вид, что не понял.

— Врачам удалось начать лечение обоих, а тот шприц никто не использовал.

— Я не об этом спрашиваю.

Он почувствовал, как пальцы в его ладони напряглись.

— Да, она подошла к нему, и я её остановил.

Агния лежала молча, позволяя этому ответу остаться без объяснения. Герман хотел сказать о растерянности Тамары, неизвестном препарате и том, что выбор под давлением нельзя считать полным выражением отношения, но понял, что сейчас все эти оговорки будут ещё одной попыткой убедить Агнию не доверять пережитой боли.

— Я всю жизнь думала, что должна ей достаточно сильно, чтобы она никогда не смогла меня оставить, — сказала она наконец. — Это оказалось таким же договором, как у неё со мной.

— Тебе не нужно решать, что делать с этим сегодня.

— Тогда посиди немного, только не рассказывай пока, что нашли в подвале.

Он остался, слушая, как за дверью разговаривают медсёстры и катится по коридору тележка. Агния несколько раз проваливалась в сон, просыпалась и проверяла, держит ли он её руку, пока наконец не уснула достаточно глубоко, чтобы перестать сжимать пальцы.

Перед уходом Герман поправил одеяло, заметил на краю подушки одну её ресницу и почему-то не решился убрать, словно эта ненужная маленькая вещь была последним доказательством того, что перед ним живая женщина, а не ещё один человек, чьё имя сейчас начнут устанавливать по материалам дела.

Светличная ждала в служебной комнате рядом с постом охраны. Перед ней лежала папка без фамилии, помеченная только знаком «Г-7», и две увеличенные фотографии, прикрытые чистым листом. Она не сразу показала их Ратникову, а сначала спросила, помнит ли он перелом левой ключицы.

— Упал с лестницы ещё до службы, подробностей почти не осталось.

— У тебя сохранилась старая рентгенограмма в ведомственной поликлинике, мы запросили её независимо от материалов программы. На ней виден сросшийся перелом, и этот снимок можно связать с твоими последующими обследованиями.

— Что находится в папке?

— Другая история лечения под тем же номером, причём в ней описан перелом правой ключицы, а левая на снимке не повреждена. Само по себе это ещё может быть ошибкой подшивки, но есть фотографии обоих пациентов.

Она сняла лист. На первом снимке Ратников узнал себя гораздо более молодым, с короткими волосами и худым, настороженным лицом; на втором находился мужчина, похожий на него, но с другой формой носа и небольшим различием линии подбородка. Следующие фотографии показывали, как эти различия уменьшались после операций.

— Они добивались сходства, — сказал Герман.

— Это наиболее вероятное объяснение, но я не стану сейчас утверждать, кто был образцом и когда началась работа. Важно, что папка содержит сведения как минимум о двух разных людях, которым присваивали один номер.

Внутри лежали листы занятий, фотографии рабочих кабинетов и описания привычек Ратникова. Отмечались темп речи, поворот головы при обращении справа, способ снимать перчатки, положение пальцев на рукояти оружия. На одной странице красным подчеркнули замечание: «При неожиданном действии возвращается к прежней ведущей руке».

Герман перелистнул несколько листов и увидел схему собственного кабинета, составленную в тот год, когда он ещё не знал о существовании программы. Возле окна были обозначены шкаф, кресло посетителя и сломанная розетка, которую он закрыл папкой, пока электрик не пришёл по повторной заявке. Кто-то находился рядом достаточно долго, чтобы заметить даже это.

— Можно установить, кто проходил обучение?

— В предварительных записях встречается имя Владимир, однако подтверждать его нужно вне этой папки. Отпечатки с тренировочных карточек частично пригодны для сравнения, а вот лежащие здесь пробирки и зубы пока ничего нам не скажут без установления происхождения.

Она показала небольшой бумажный конверт, на котором поверх старой надписи несколько раз меняли номер.

— Я не позволю снова объявить тебя другим человеком по содержимому вещи, которую неизвестно кто подписывал.

Герман закрыл папку и некоторое время смотрел на тёмное окно. За отражением собственного лица ничего не было видно, но ему вспомнились люди, останавливавшиеся при встрече, свидетели, уверявшие, что разговаривали с ним раньше, и случайные оговорки, которые он объяснял усталостью или провалами памяти. Теперь часть этих воспоминаний получила возможное объяснение, однако он заставил себя не соединять их сразу.

— Папка подтверждает существование подготовки, а не участие этого человека во всех преступлениях с моим лицом, — сказал он.

Светличная кивнула и придвинула последний документ. Это была заявка на пропуск в детский корпус, оформленная несколькими днями ранее на имя Германа Ратникова, с действующим номером удостоверения и фотографией, которую без специального сравнения трудно было отличить от настоящей. Согласование прошло через медицинского координатора, числившегося консультантом программы помощи пострадавшим детям. В графе цели посещения стояли фамилии Веры и Вероники.

Герман сразу набрал начальника охраны корпуса и потребовал закрыть доступ по своему удостоверению, независимо от того, кто его предъявит. Тот ответил после второго сигнала, подтвердил распоряжение и сообщил, что несколько минут назад действительно получил запрос на служебный вход, однако карточку пока не активировали.

— Не подходите к посетителю в одиночку, сохраните запись и сообщите его местонахождение группе, которую сейчас направят к вам, — сказал Ратников. — Если он похож на меня, это не основание подпускать его ближе.

В трубке послышались голоса, затем начальник охраны попросил секунду, чтобы уточнить по камерам, куда ушёл мужчина после отказа. Герман стоял, держа телефон так сильно, что заболела кисть, а Светличная уже передавала сведения ближайшей группе.

На служебный номер поступило изображение с неизвестного адреса. Сообщение было направлено одновременно ему и на почту отдела, будто отправитель хотел обеспечить сохранность доказательства.

Между кроватями Веры и Вероники сидел мужчина с лицом Германа. Девочки спали, на тумбочке стоял стакан с водой, а в отражении окна виднелась часть человека в медицинском халате, державшего телефон. Мужчина смотрел прямо в объектив, сжимая нож правой рукой, и выражение его лица не было ни торжествующим, ни злым; он выглядел измученным, словно пришёл на встречу, которой боялся много лет. Под фотографией находилась строка:

«Я выжил, поэтому настоящий — я».

Начальник охраны снова заговорил, сообщая, что посетителя у служебного входа больше нет. Герман спросил о времени последнего непосредственного осмотра палаты и услышал, как человек на другом конце замолчал, прежде чем признаться, что получил подтверждение только по внутренней связи.

Ратников посмотрел на снимок ещё раз и заметил знакомую кофту на спинке стула: утром Вера попросила оставить её там, потому что в шкафу пахло лекарствами.

— К детям сейчас идёт группа, — сказал он в телефон, уже выходя из комнаты. — Проверяйте каждого сотрудника, который находится рядом с палатой, а не только человека с моим лицом.

На лестнице его догнала Светличная, прижимая к груди папку с двумя историями под одним номером. Герман хотел попросить её вернуться к Агнии, но увидел, что она уже передала врачу распоряжение об охране, и продолжил спускаться, стараясь не бежать слишком быстро, чтобы услышать следующий ответ из детского корпуса.

Мужчина на фотографии держал нож так, как держал его Герман до травмы кисти, когда ещё верил, что самое трудное в близкой схватке — опередить чужое движение. Теперь ему предстояло войти в комнату к человеку, которого годами учили этому движению, и сделать так, чтобы обе девочки вышли оттуда живыми.





                Глава 11. Человек с его лицом.




   Машина шла к детскому корпусу, а Ратников продолжал смотреть на фотографию, стараясь отделить увиденное от того, чего уже боялся. На снимке мужчина сидел между кроватями, нож находился в правой руке, девочки, казалось, спали, однако неподвижность не доказывала сна, а человек в отражении окна мог оказаться и сообщником, и заложником.

Установленное происхождение изображения имело значение не меньше, чем изображённое. Светличная попросила сохранить исходный файл, проверить время отправки и сравнить детали палаты с последней записью, сделанной сотрудником охраны. Она не обещала определить давность по блику на стекле, зато сразу заметила, что одноразовый пакет с вещами Веры на двух снимках лежал в разных местах.

Положение пакета изменилось между съёмками, но из этого ещё не следовало, когда сделали присланный кадр. Вещь могли переставить и вернуть; нужно было сопоставить исходные записи, а пока фотография подтверждала угрозу, требовавшую немедленной проверки палаты.

Начальник охраны доложил, что палата закрыта изнутри, сотрудница на посту не отвечает, а дежурный врач утверждает, будто девочек уже перевели в диагностическое отделение по распоряжению Ратникова. Распоряжение поступило через больничного координатора и сопровождалось копией удостоверения.

— Я никаких переводов не назначал, поэтому оставляйте детей там, где обнаружите, до прибытия нашей группы, если им не требуется немедленная помощь. И не принимайте новые указания по телефону от моего имени.

За рулём водитель спросил, включать ли сирену возле корпуса. Герман отрицательно качнул головой и только тогда заметил, что на запястье всё ещё сохранилась засохшая кровь Агнии.

Она осталась под наблюдением, и перед отъездом он успел увидеть через стекло, как медсестра поправляет одеяло. Рассказывать ей о фотографии врач не позволил, потому что состояние только начинало стабилизироваться. Герман не спорил, но ощущение, что он уезжает, не сказав главного, тянулось за ним тяжелее страха встретить собственное лицо.

У служебного входа их встретил командир группы. Людей по этажу уже развели, соседние палаты освобождали через другой коридор, однако к двери Веры и Вероники никто не приближался без необходимости. Рядом с постом лежал охранник, которому нанесли тяжёлую рану; медики ещё работали с ним, и Светличная обошла людей по краю, не пытаясь осматривать следы там, где шла помощь.

На полу сохранилась дорожка маленьких капель, ведущая к хозяйственной комнате. Кровь могла принадлежать потерпевшему или нападавшему, и её происхождение предстояло установить, однако маршрут позволял предположить, куда переместились после схватки.

Дверь палаты вскрыли после проверки и обнаружили внутри пустые кровати, открытый шкаф и телефон медсестры. На экране находилось сообщение: «Не входить, ребёнок на процедуре». Оно было отправлено с учётной записи, которой сотрудница пользовалась ежедневно.

Саму медсестру нашли в ванной комнате связанной. Она дышала, но отвечала с трудом. Мужчина с лицом Германа вошёл через другой переход вместе с врачом, которого она знала по предыдущим переводам. Отказ у служебного входа не закрыл пропуск сопровождавшего врача; тот провёл посетителя как участника согласованной консультации. Предупреждение охраны ещё не дошло до поста, а знакомое лицо медика заменило необходимую проверку. Когда охранник заметил, что фотография в удостоверении не вполне соответствует посетителю, врач попытался отвлечь его, а мужчина ударил.

— Кто был врачом? — спросил Ратников.

Медсестра назвала Андрея Георгиевича. Она могла ошибиться. Светличная записала имя и передала его группе, проверявшей медицинского координатора из заявки на посещение детей. Теперь появилось свидетельство человека, который видел сопровождающего непосредственно; сопоставлять его предстояло с пропусками, подписями и записями входов, а не с чужими пробирками.

В хозяйственной комнате стояла тележка для белья, на которой остались детская кофта и ремень от медицинской сумки. Из комнаты вёл короткий проход к старому диагностическому блоку, закрытому после ремонта. Электронные замки здесь не работали, двери открывались обычными ключами, один из которых пропал с поста вместе со связкой координатора. Когда группа подошла к последнему повороту, за стеной раздался голос Веры.

— Я знаю, что ты не он, но не буду говорить Веронике, если уберёшь нож.

Мужчина ответил почти тем же тембром, каким говорил Герман.

— Ты знаешь только того, кого тебе показали последним.

— Он спрашивает, прежде чем брать меня на руки, а ты сразу поднял.

Ратников остановился. За дверью не было сложной системы распознавания личности, только ребёнок, заметивший разницу в обращении. Он назвал себя и попросил разрешить девочкам подойти к двери.

— Если ты Герман, тогда кем должен остаться я? — спросил мужчина.

— Сейчас тебе не нужно отвечать на этот вопрос. Мне нужно увидеть детей.

— Они нужны тебе, потому что подтвердят твою жизнь.

— Они нужны врачам, если ты давал им лекарства.

После паузы к двери приблизилась Вера. Она сказала, что Вероника сонная, уколов не делали, но Андрей Георгиевич дал выпить что-то из стаканчика. Сам врач находился в соседнем кабинете, откуда слышались движения ящиков.

Светличная передала сведения медикам, затем попросила сотрудника проверить второй выход. План диагностического блока сохранился у заведующей хозяйственной частью, и на этот раз его сопоставили с реальными стенами, прежде чем принимать решение о входе.

— Я видел папку Г-7, — сказал Ратников. — В ней есть твои фотографии до операций и описание занятий.

— Тогда ты знаешь, что они исправляли не меня, а ошибки, которые сделали с тобой.

— Я знаю, что вас учили одинаковым движениям. Всё остальное будем проверять отдельно.

Мужчина подошёл ближе к двери. Через узкое стекло Герман увидел часть лица, собственного и чужого одновременно: знакомую линию брови, чуть иначе расположенное ухо, натянутую кожу возле виска. Он ожидал ненависти, однако глаза выглядели прежде всего утомлёнными.

— Они говорили, что ты забыл, кем был, и поэтому я должен сохранить всё правильно. Где ты ставишь обувь, какой рукой держишь чашку, что отвечаешь, когда тебя зовут по отчеству. За ошибку заставляли начинать день заново.

— Под каким именем ты жил до этого?

— Если я произнесу старое имя, они скажут, что обучение не закончено.

— Здесь нет человека, которому я позволю оценивать твоё обучение.

— Андрей Георгиевич здесь, и он скажет, кто из нас готов.

Из соседнего кабинета донёсся шум, после чего врач потребовал не разговаривать с Ратниковым. Вера отступила от двери, и Герман услышал, как она успокаивает Веронику, обещая, что скоро можно будет лечь.

— Он говорит с тобой голосом, который ему дали, — сказал Андрей. — Спроси про шестую комнату, он ничего не помнит.

Ратников не стал придумывать воспоминание.

— Я не помню достаточно, чтобы доказывать тебе что-нибудь рассказом. Но мне не нужно, чтобы ты умер, иначе пришлось бы выяснять твою жизнь без тебя.

Светличная показала ему экран: сотрудники добрались до второго входа и видели Андрея Георгиевича через внутреннее окно. Тот собирал документы в медицинскую сумку, а возле его руки лежал пистолет. Герман продолжил разговор, не повышая голоса.

— Девочкам не нужно присутствовать, пока мы обсуждаем папку. Открой дверь настолько, чтобы они вышли, а сам останься там, где чувствуешь себя безопаснее.

— Потом ты скажешь, что я похититель, и никто больше не станет слушать.

— Я зафиксирую всё, что ты сейчас расскажешь, и никто не сможет удалить это из-за того, что оно неудобно мне.

— А охранник у поста?

Вопрос прозвучал иначе, без заученной интонации.

— Его пытаются спасти.

— Он схватил меня за лицо и сказал, что шрам ненастоящий. Я хотел только заставить его убрать руку.

Герман не стал отвечать, что понимает. Врачам у поста от этого было бы не легче, а мужчина за дверью мог принять понимание за разрешение.

— Об этом ты тоже расскажешь, и мы проверим, как всё произошло. Сначала положи нож туда, где девочки не смогут его достать.

Андрей Георгиевич услышал движение у второго входа и схватил сумку. Когда дверь открылась, он потянулся к пистолету, но сотрудник ударил его в предплечье щитом и прижал к столу. Выстрела не произошло, однако грохот оказался достаточным, чтобы мужчина возле Веры резко повернулся, подняв нож.

Ратников увидел его руку через стекло и назвал девочку по имени, попросив отойти к кровати. Она послушалась, удерживая Веронику за плечи, а мужчина застыл, словно ждал, что теперь начнётся обещанная проверка.

— Это задерживают Андрея, потому что у него оружие, — сказал Герман. — Тебя сейчас никто не трогает, пока ты держишься от детей на расстоянии.

— Он знает, кто я.

— Тогда останется жив и даст показания.

Мужчина посмотрел на нож, затем медленно опустил его на подоконник. Замок открыли изнутри, и в комнату вошёл сотрудник со щитом, за ним медик и женщина-полицейский, которую Вера уже знала. Герман оставался у двери, не пытаясь приблизиться к человеку, способному увидеть в его движении начало борьбы. Веронику вынесли на руках. Вера остановилась возле мужчины и посмотрела на его лицо.

— Тебе можно выбрать другое имя, если это всё время болит.

Он не ответил, но позволил надеть наручники и попросил, чтобы при девочке не читали ему обвинение. Сотрудник объяснил, что сейчас её уведут, а затем всё будет оформлено в установленном порядке. Никто не объявил его настоящим или ложным Германом.

Охранник умер во время операции. Его звали Павлом Семёновичем Кравцовым, он работал в корпусе четвёртый месяц и жил с матерью, которой каждое утро оставлял лекарства на столе. Ратников узнал эти подробности от начальника смены, когда тот передавал личные вещи, и отдельно распорядился сохранить запись разговора с задержанным: признание о нападении не должно было исчезнуть за историей чужого лица.

У мужчины изъяли одежду, нож и всё, что находилось в карманах. Биологические следы с места нападения отправили на сравнение, не используя архивные пробирки программы. Он назвал себя Владимиром, но отказался назвать фамилию, потому что помнил несколько и не знал, какая принадлежала ему до обучения.

На теле обнаружили старые следы операций и повреждений, а на внутренней стороне предплечья — маленькую вытатуированную цифру семь. Это было обозначение, нанесённое человеком, а не подтверждение того, что в мире существовал один Г-7.

Андрей Георгиевич попытался объяснить происходящее необходимостью сохранять пациентов под контролем. В сумке у него лежали документы на переводы, чистые бланки и несколько настоящих пропусков, выданных людям, которые уже не работали в больнице. За чудесным проникновением снова обнаруживались подписи, неотозванный доступ и привычка выполнять распоряжение знакомого врача.

Среди бумаг нашли заявку на выступление Ратникова перед государственной комиссией. Она была согласована заранее и содержала перечень тем, которые он якобы собирался подтвердить: собственное происхождение, родство с детьми программы и необходимость передать все биологические образцы в единый центр. Герман такую заявку не подписывал.

К ней прилагались видеозаписи Владимира, репетировавшего показания. Он сидел за столом в костюме Ратникова, повторял подготовленные ответы и каждый раз поворачивал голову к человеку за камерой, ожидая оценки. Дети на фотографии из палаты предназначались для подтверждения его роли: человека с лицом следователя хотели показать рядом с Верой и Вероникой, после чего вывести на публичное заседание как свидетеля, уже принявшего версию программы.

— Поэтому им понадобилась фотография, — сказала Светличная. — Не только чтобы заставить тебя приехать, но и чтобы оставить изображение, которым можно сопровождать ложное выступление.

На ноутбуке Андрея Георгиевича сохранились списки адресатов и образцы уведомлений о генетическом родстве. Часть опиралась на реальные медицинские сведения, другая содержала одинаковые результаты под разными фамилиями. Объём готовившейся рассылки был большим, но не соответствовал заявлению о всей стране: программа рассчитывала распространить достаточно сообщений, чтобы люди сами понесли их дальше.

К вечеру организаторы комиссии объявили экстренное выступление Дениса Валерьевича Ланского, человека, в котором Ратников прежде узнавал манеру Белозёрова. На экране молодой политик говорил о защите детей и обещал опубликовать доказательства того, что привычные родственные связи скрывают результаты многолетнего государственного эксперимента.

Герман посмотрел на него внимательнее. Совпадали движения, паузы, положение ладоней, но теперь он знал, сколько занятий могло стоять за этим сходством.

— Пока называем его Ланским, — сказала Светличная. — Всё остальное установим, когда получим возможность проверить.

Вера спала в другой больнице, рядом с Агнией и Вероникой, а человек, которого готовили занять место Ратникова, сидел под охраной и впервые просил записать своё имя так, как произнёс сам.

До начала заседания оставалась ночь. На этот раз Герман знал, куда идти, кого задержали и какие документы ещё не проверены, и этого оказалось достаточно, чтобы не принимать обещанное всеобщее разоблачение за силу, перед которой остаётся только подчиниться.





                Глава 12. Кровь, которой достаточно.




   Первое уведомление получили ещё до открытия комиссии. Мать Артёма Суханова сидела возле палаты, где сына оставили под наблюдением после школьного захвата. Отец успел положить нож; ребёнка не ранили, но ночью он просыпался, хватаясь за край кровати, и просил не возвращать его в класс. Женщина увидела на телефоне собственную фамилию, фотографию мальчика и сообщение о том, что результаты генетического исследования не подтверждают материнства. Ниже находился адрес предполагаемой настоящей матери и предложение немедленно зарегистрироваться на портале, пока сведения не стали общедоступными.

Она позвонила мужу, которого после опроса отпустили домой за детскими вещами. Он ответил сразу и несколько раз переспросил, что случилось с Артёмом, но она не смогла прочитать ему сообщение целиком. Сказала только, чтобы приезжал, затем подошла к двери палаты. Мальчик лежал на боку, высунув из-под одеяла одну ступню, как спал дома. Женщина смотрела на него через стекло и стыдилась того, что незнакомая строка на экране заставила искать в собственном ребёнке чужие черты.

Светличная получила копию сообщения от врача. Ещё два пришли сотрудникам больницы, один — женщине, у которой никогда не было детей. В двух вложениях совпадали номер образца, значения и опечатка в фамилии эксперта, хотя документы якобы изготовили в разных учреждениях.

Это не означало, что всё содержимое архива было вымышленным. В сообщениях встречались настоящие адреса, даты госпитализаций и сведения об усыновлении, украденные из закрытых документов. Достоверные подробности позволяли поверить остальному, а ложные выводы направляли человека к конкретному родственнику, врачу или соседу, которого предлагалось считать участником обмана.

Ратников потребовал сохранить каждое полученное уведомление в исходном виде и передал материалы группе, работавшей с организаторами рассылки. До комиссии предстояло не выяснить происхождение всех детей, а остановить публикацию непроверенных сведений, которая уже превращала семьи в место продолжения опыта.

Агния сидела возле кровати Веры, держа чашку обеими руками. Она знала о заседании и собиралась поехать, но после утреннего осмотра врач сказал, что дорога и нагрузка остаются опасными. Герман приготовился услышать возражение, однако она посмотрела на девочек и попросила только сообщать, где он находится.

— Я останусь здесь, потому что они сегодня должны увидеть знакомого человека, когда проснутся.

Он подошёл, наклонился и коснулся губами её виска. Агния задержала его руку у щеки, затем отпустила, не пытаясь превратить страх в обещание, которое он не сможет выполнить.

У здания комиссии уже стояла толпа. Одни приехали давать показания, другие получили уведомления и требовали немедленного ответа, третьи снимали происходящее, выкрикивая вопросы людям, которые ещё вчера не знали о собственном появлении в чужих медицинских списках.

Внутри Денис Ланский выступал перед журналистами. За его спиной показывали обезличенные схемы, перемежая их фотографиями детей, а рядом с трибуной находился представитель фонда, оплачивавшего семейную программу в школе. Ратников узнал его по документам, изъятым у Андрея Георгиевича.

Самого Белозёрова не было видно, и Герман не стал искать его в каждом пожилом лице. Группа проверяла кабинеты организаторов по полученным процессуальным основаниям, другая работала в помещении, откуда уходили сообщения, а он вошёл в зал вместе со Светличной и следователем, которому передали дело после обнаружения возможного конфликта интересов Ратникова. Ланский улыбнулся, увидев его.

— Мы рассчитывали, что вы придёте с подтверждением результатов, потому что стране необходимо услышать правду от человека, который сам оказался участником программы.

— Я пришёл сообщить, что найденные документы нельзя считать подтверждением родства без проверки происхождения образцов, а подготовленная от моего имени заявка на выступление является предметом расследования.

— Вы отказываетесь от собственных показаний?

— Я отказываюсь приписывать себе слова, которые произносил перед камерой другой человек.

Светличная вывела на экран два заключения из утренней рассылки. Имена закрыли, оставив номера, даты и совпадающие ошибки. Она не стала объяснять всю генетику и не потребовала верить ей как эксперту, а показала, какие именно признаки позволяют усомниться в подлинности документов. В первом ряду поднялась женщина.

— В моём сообщении правильно названа больница, где я рожала, и имя врача тоже правильное.

— Эти сведения могли быть взяты из медицинской карты, а вывод о подмене добавлен позже. Сейчас нельзя идти к указанной женщине и требовать от неё ребёнка только потому, что остальные строки вам знакомы.

— А если она действительно его мать?

Светличная некоторое время смотрела на неё, затем ответила тише:

— Тогда вы должны узнать это после проверки, а не из сообщения, которое одновременно даёт вам чужой домашний адрес и заставляет торопиться.

Ланский попросил отключить демонстрацию, сославшись на отсутствие согласования. Экран погас, однако журналисты уже снимали документы, а люди в ближайших рядах начали пересылать друг другу фотографии совпадающих заключений.

У боковой двери появился пожилой мужчина в сером костюме. Он подошёл к сотруднику технической службы, что-то сказал и направился в коридор, не пытаясь привлечь внимание. Ратников узнал Аркадия Белозёрова по старым фотографиям, но сообщил группе только внешние признаки и направление движения, оставив установление личности отдельной задачей.

Белозёров остановился, когда его попросили предъявить документы. Сначала выразил раздражение, затем попытался пройти, прикрывшись удостоверением консультанта, и только после того, как сотрудник назвал основания задержания, посмотрел на Германа.

— Вы не понимаете, какой объём материала сейчас уничтожаете.

— Материал сохраняют, а публикацию сведений о детях останавливают до проверки.

— Через неделю вы сами попросите доступ к нашим результатам.

— Тогда получим их в установленном порядке и сможем показать, откуда взялся каждый вывод.

В технической комнате нашли Полину Ушакову, сотрудницу фонда, которая занималась подготовкой рассылки. Она не пыталась бежать и сразу показала, где находятся журналы операций, однако мужчина возле рабочего шкафа потребовал от неё замолчать. Когда сотрудники вошли, он схватил Полину за плечо и выстрелил прежде, чем успели отвести оружие.

В зале услышали грохот и бросились к выходам. Охрана открыла дополнительные двери, следователи остались с задержанными, а Светличная побежала в техническую комнату и опустилась возле женщины, прижимая перевязочный пакет к ране. Полина пыталась объяснить, какие файлы сохранила, но криминалист попросила сначала назвать имя.

— Полина Станиславовна Ушакова, у меня дочь дома, ей нельзя звонить одной, сначала позвоните сестре.

— Скажите номер сотруднику рядом, а сами постарайтесь больше не двигаться.

Женщина продиктовала несколько цифр, сбилась и попросила достать телефон из кармана. Его передали оперативнику, а Светличная продолжала держать пакет, пока не прибыли медики.

Полина умерла по дороге в больницу. Журналы рассылки сохранили другие сотрудники, и в деле её смерть не заменяла доказательств, но рядом с уголовными материалами остался личный телефон с напоминанием купить дочери тетради.

Задержанного пожилого консультанта оставили под охраной у служебного выхода. Он жаловался на сердце, требовал врача и повторял, что не отвечает за действия охранника. Врача вызвали, жалобы записали, а пистолет, документы и записи переговоров изъяли отдельно, не пытаясь решить в коридоре, кого именно следует считать виновным в выстреле.

Рассылку остановили после сохранения доступных журналов и отключения рабочих каналов. Часть сообщений уже разошлась, некоторые продолжали пересылать, и никакая кнопка не могла отменить сказанное людям о собственных семьях, однако новая массовая отправка прекратилась.

Личность пожилого консультанта подтвердили позднее: независимые документы, прежние коллеги и сравнительные материалы позволили установить Аркадия Белозёрова. Основания его задержания проверяли по переписке, платежам и конкретным распоряжениям, а не по тому, узнал ли Герман интонацию.

Ланский остался в зале под охраной. На вопрос, почему он повторяет движения Белозёрова, ответил, что проходил подготовку к публичным выступлениям и не считал это преступлением. Позднее нашли записи занятий и платежи наставникам; ни одно из них не подтверждало переселение личности, зато каждое показывало, сколько обычной работы требовалось для создания легенды.

Расследование продолжалось дольше, чем все дни, приведшие к задержанию. Некоторые выводы пришлось отменить, несколько находок оказались не связанными с теми людьми, чьи имена находились на табличках, а часть показаний не получила подтверждения. Светличная подписала объяснения по прежним поспешным формулировкам и не позволила заменить их фразой о неизбежных трудностях дела.

Тело женщины из первой квартиры удалось установить как останки Ларисы Шестаковой, работавшей в прачечной. Для этого использовали независимые сведения родственников, медицинские документы и новые образцы, происхождение которых фиксировали отдельно от архива программы. Пластические операции изменили внешность, но не превратили её в Тамару; вещи и подложенная карта должны были завершить ложное опознание. Запись, где женщина на кухне предупреждала Ярослава о двери, оказалась составлена из старого обращения настоящей Тамары и более поздних кадров. Дату файла меняли. Ларису привезли в квартиру до появления Доронина; это подтвердили записи дворового въезда и показания водителя, получившего заказ как на медицинскую перевозку. Её посадили на знакомое Тамаре место, оставили нужные предметы и сделали так, чтобы вошедший пациент увидел того врача, которого ожидал. Последние слова погибшей уже нельзя было восстанавливать по звуку, подложенному Резником под чужое лицо.

Дочь Ларисы принесла снимок, копию которого нашли в кошельке Резника. Она не спрашивала о коллекции органов, а хотела узнать, во что мать была одета в последний день и осталась ли при ней расчёска. Светличная ответила на то, что могла подтвердить, и не стала описывать найденное сверх вопроса.

Следы в квартире, записи перемещений, сведения о передаче ключей и показания свидетелей связали убийство с действиями Доронина и подготовкой Резника. Состояние Доронина исследовали отдельно: болезнь не исчезала оттого, что преступление имело организатора, а присутствие организатора не делало все действия пациента автоматически добровольными.

Голова, найденная в анатомическом зале, принадлежала другой женщине. Её установили позднее по семейным образцам и истории операции, сохранившейся в независимой больнице. Женщину в свадебном платье исследовали как отдельную погибшую; её тело не объединяли ни с головой из холодильника, ни с останками Ларисы. Разные места находок, следы операций и сравнительные образцы разрушили подготовленное впечатление, будто Тамара снова и снова оказывалась мёртвой в разных комнатах. Несколько останков ещё ждали имени, и их не хоронили под фамилиями, которыми Резник подписывал сосуды.

Тамара Селезнёва оказалась живой старшей сестрой Агнии и её донором. Это подтвердили архив лечения, свидетели и повторные исследования, однако спасение ребёнка не отменяло последующего участия в программе. Тамара признала, что возвращала Нину в закрытое учреждение, подписывала согласия, которых не понимала или не хотела понимать, а позже помогала скрывать происходящее, надеясь сохранить возможность вмешаться.

Екатерина Лебедева оставалась Екатериной Лебедевой. Её связь с Вероникой не подтвердилась, однако следствие установило, каким образом ей дали фотографии, украшение и подготовленную историю утраты. Девочке не сообщили о новой матери, а женщине не предложили ребёнка в качестве вознаграждения за показания.

Человек, работавший в школе под именем Сергея Мальцева, продолжал называть себя Алексеем. Достоверных документов, подтверждавших, что он сын Белозёрова, не нашли; зато установили его работу в программе, участие в организации школьного захвата и действия при побеге. Тамара знала его много лет, но её уверенность в происхождении Алексея опиралась на слова самого профессора.

Проверка первых часов расследования установила, что К-18 выдали группе за начальника полиции по заранее согласованной договорённости. Участковый, называвший его братом, знал только местную биографию и повторял сведения из общего дела. После исчезновения в шахте К-18 ушёл через технический выход, а на стол положили пациента в похожей одежде. Этого спасённого человека нашли в другом больничном учёте и вывели из числа подозреваемых после проверки его перемещений. Кровь и следы, изъятые в проходе после нападения на бойца, вместе с записями камер связали непосредственное нападение с Резником; маску он принёс заранее.

Оба побега Резника имели установленные маршруты. Из первой палаты его вывела Екатерина по чужому пропуску, а после задержания у водохранилища медицинский перевод оформили через координатора, связанного с Андреем Георгиевичем. Следователи восстановили передачу между машинами по переговорам водителей и записи промежуточного поста. За вторым исчезновением стояла помощь конкретных сотрудников, которым предъявили отдельные обвинения.

Отравления в старом морге также разделили на два эпизода. К-18 получил вещество через аппарат у кресла; Агнии ввели другой препарат до входа в здание, при проверке повязки над портом. Женщину, подошедшую к ней у машины, установили по записи внешнего оцепления и документам бригады. Совпадение времени ухудшения не доказывало дистанционного управления обоими телами. Ампула, которую Тамара приняла за единственное спасение, не соответствовала наклеенной этикетке и не являлась подтверждённым средством помощи ни одному из пострадавших. Врачи спасали их по состоянию, используя собственные препараты и оборудование; оба пережили отравление.

Владимир, которого обучали изображать Ратникова, дал показания о занятиях, наказаниях и операциях. Родства, соответствующего версии о братьях, исследования не подтвердили. Его собственную раннюю биографию восстанавливали постепенно, начиная с найденной записи о поступлении подростка в закрытое учреждение. Нападение на охранника Павла Кравцова исследовали независимо от того, сколько насилия Владимир пережил прежде.

Герман не получил первого имени, способного отменить остальные вопросы. Он получил достаточно подтверждённых сведений, чтобы перестать считать каждую встречу со своим лицом доказательством собственной вины.

Образцы Веры и Вероники не использовали для публичного поиска родства. Девочек лечили, опрашивали с участием специалистов и оставляли им право не вспоминать по требованию взрослых. Генетическое происхождение могло быть предметом отдельной защищённой проверки, но больше не являлось условием того, кто придёт к ним вечером.

Суд по основным эпизодам дела Резника начался через год и несколько месяцев. Белозёров проходил по выделенному производству, Андрей Георгиевич — вместе с частью организаторов перевозок и незаконных процедур, а людям, чья способность понимать происходящее вызывала обоснованные сомнения, назначили отдельные исследования. Одно общее название программы больше не позволяло считать всех её участников одинаковыми.

Перед заседанием Светличная вернула Агнии распечатку решения по делу Андреа Йейтс, которую нашли среди материалов Резника. Он использовал чужие трагедии как набор сюжетов для повторения, однако эта часть дела интересовала криминалиста по другой причине: первоначальный приговор отменили после того, как выяснилось, что важное экспертное свидетельство о якобы существовавшем эпизоде телесериала было ошибочным.

— Я перечитывала именно это место, — сказала Светличная. — Не потому, что наши дела одинаковы, а потому, что уверенность эксперта тоже может стать чужой уликой.

Агния убрала распечатку в папку. На протяжении процесса обе не раз возвращались к необходимости отделять знание от убедительного объяснения, особенно когда сторона обвинения пыталась опереться на вывод, выходивший за пределы проведённого исследования.

Резник вошёл в зал с плохо сгибающейся кистью. Он сразу начал искать Тамару, сидевшую среди других обвиняемых, и потребовал, чтобы она посмотрела на него. Председательствующий попросил не обращаться к участникам без разрешения, а Тамара продолжила читать лист, который передал защитник.

Когда Агния давала показания, её спросили, считала ли она себя когда-нибудь другой женщиной. Она ответила утвердительно, описала состояние после лечения и отравления, затем отдельно указала, какие сведения подтверждаются документами, а какие остаются воспоминанием, возникшим после чужого рассказа. Резник получил разрешение задать вопрос и долго смотрел на неё, прежде чем заговорить.

— Если бы Тамара не отдала тебе костный мозг, ты бы здесь не стояла. Почему теперь ты сидишь рядом с людьми, которые её судят?

Агния не посмотрела на сестру, чтобы не получить ответ из её лица.

— Потому что она спасла меня при болезни и участвовала в том, что делали со мной позже. Я не могу убрать из показаний ни первое, ни второе.

Он попытался спросить, любила ли она хоть раз так сильно, чтобы простить всё, но вопрос сняли как не относящийся к установлению обстоятельств. Резник возмутился, и в этом возмущении Герман увидел остаток прежней власти: Ярослав всё ещё считал, что суд обязан обсуждать его чувство раньше поступков.

Приговор читали два дня. По доказанным эпизодам убийств и их организации Резнику назначили пожизненное лишение свободы. Решения в отношении остальных различались, часть дел продолжала рассматриваться, несколько обвинений не нашли достаточного подтверждения.

Никто не объявил, что психиатрия наконец научилась безошибочно отделять болезнь от вины. Суд установил то, что позволяли доказательства, применительно к конкретным людям и действиям.

Когда Тамару повели к выходу, Резник успел спросить, будет ли она писать ему. Она остановилась, словно собиралась ответить, но затем пошла дальше, не обернувшись. Он ещё несколько секунд смотрел на дверь, ожидая, что её вернут для объяснения.

Домом они стали называть квартиру Агнии не сразу. Сначала там просто оставляли детские вещи после выписки, затем появился второй письменный стол, коробка с рисунками и полка, до которой Вера могла дотянуться без стула. Герман привозил продукты и уезжал на допросы, иногда оставался до утра, а однажды обнаружил свою рубашку среди высохшего белья и понял, что перестал спрашивать, можно ли её здесь оставить.

Девочки по-прежнему просыпались от некоторых звуков. Вероника не любила, когда взрослый закрывал дверь, не предупредив, а Вера долго проверяла воду в стакане, прежде чем пить. Агния не торопила их становиться спокойными, потому что сама иногда просыпалась с ощущением руки возле ключицы.

Вечером после приговора Герман принёс папку, которую собирался оставить в машине, но всё-таки поднял домой. Агния увидела её, ничего не сказала и попросила помочь накрыть на стол, а Вера положила поверх документов рисунок, чтобы лист не согнулся.

На нём находились четыре человека возле дома. У Агнии была сумка, у Германа — ключи, девочки держались за руки, но между взрослыми оставалось небольшое расстояние.

— Я сначала нарисовала вас вместе, а потом раздвинула, потому что иначе дверь не открывалась, — объяснила Вера.

Герман посмотрел на рисунок, затем на Агнию, которая отвернулась к плите, чтобы не расплакаться при детях. Позже они остались на кухне. За стеной работал телевизор, кто-то поднимался по лестнице с тяжёлыми сумками, из детской доносился шёпот, пока девочки договаривались, кто первым выключит ночник. Ничего из этих звуков не требовало немедленного решения.

— Ты всё ещё будешь искать своё прежнее имя? — спросила Агния.

— Буду искать документы и людей, которые могут знать, но больше не стану ждать ответа, чтобы решить, где мне жить.

Она придвинулась и положила голову ему на плечо. Он почувствовал под ладонью рубец возле ключицы, но не стал проверять, болит ли, потому что Агния сама расскажет, когда захочет.

Через некоторое время Вера позвала из комнаты. Герман вошёл и увидел, что она сидит на кровати, удерживая одеяло у подбородка.

— Мне приснилось, что ты не сможешь войти, пока я не назову правильное имя.

Он опустился рядом и поправил одеяло на её ногах.

— Я уже вошёл, хотя ты ничего не называла, поэтому можешь ложиться, а дверь оставим так, как тебе удобно.

Вера подумала и попросила прикрыть её, потому что из кухни падал свет. Герман дождался, пока девочка уснёт, поднял с пола карандаш и вышел, не пытаясь определить по её лицу, чьим ребёнком она должна считаться.

Агния задремала за столом, положив голову на сложенные руки. Герман выключил верхний свет, оставил лампу возле окна и осторожно убрал чашку от её локтя. Одна ладонь оставалась приоткрытой, возле пальца виднелся след прежней повязки. Он накрыл ей плечи своей курткой, придвинул стул и сел рядом; будить её сейчас не хотелось.

Папка осталась закрытой до утра. Поверх неё лежал детский рисунок, на котором дверь открывалась, потому что взрослые оставили друг другу достаточно места.



                Конец четвёртой части.