Точка бифуркации. Убийственный меморандум

«Этот меморандум» – металлическим голосом ответил Шварценберг, «стоил жизни шести миллионам человеческих существ. И принёс неисчислимые боль и страдания ещё миллионам…»

Взглянул на уже совершенно изумлённо-растерянное лицо Элли и задал не так чтобы уж совсем неожиданный вопрос: «Как Вы думаете, когда было принято решение о поголовном истреблении, физическом уничтожении всех лиц еврейской национальности на подконтрольной Третьему рейху территориях? И кто принял это решение?»

Элли пожала плечами, вспоминая лекции сестры Бенедикты о Холокосте. На самом деле сестру Бенедикту звали Эдит Зильбер; она чудом выжила в Аушвице (каким именно чудом, не знал никто, кроме неё самой).

Её кумиром была погибшая в Аушвице Эдит Штайн – святая Тереза Бенедикта Креста; собственно, именно поэтому она и взяла имя Бенедикта при пострижении в монахини… правда, почему-то в урсулинки (Эдит Штайн была кармелиткой).

Только Эдит Штайн была философом – причём всемирно известным, а её тёзка – простым преподавателем истории в католической школе. Впрочем, преподавателем блестящим – её лекции о Холокосте приходили послушать даже профессора истории не самых последних университетов.

Элли слушала сестру Бенедикту не особо внимательно, ибо тема Холокоста её интересовала не сильно. Не в последнюю очередь потому, что считала, мягко говоря, некорректным кричать на каждом углу об одном-единственном геноциде ХХ века из примерно двух десятков, игнорируя все прочие.

Ибо находила такое отношение откровенным оскорблением памяти миллионов, погибших во время геноцидов на оккупированных Японией территориях Китая и Юго-Восточной Азии; в большевистском СССР; немцев в Восточной Европе после войны; армян в Турции во время Первой мировой… и многих других.

Нет, Элли не была антисемиткой, но это не означало, что она игнорировала общеизвестный, хотя и не афишируемый факт. Об убитых евреях помнили, а о жертвах других геноцидов нет только и исключительно благодаря грандиозным лоббистским возможностям и вообще влиянию еврейской диаспоры.

Наконец, она вспомнила: «Я слышала… или читала о двух версиях. Согласно первой, приказ о ликвидации евреев отдал лично Гитлер. То ли устно, то ли соответствующие документы были уничтожены…»

Шварценберг покачал головой: «Гитлер не отдавал такого приказа – ибо это был не его стиль совсем. Он распорядился найти окончательное решение еврейского вопроса где-то в начале марта 1941 года – оптимальное с точки зрения неизбежной и неизбежно экзистенциальной войны с большевистским СССР. А выбор конкретного метода оставил исполнителям…»

«То есть, СС» – уточнила Элли. «В конечном итоге, именно СС» – подтвердил Шварценберг. «Так что первая версия не соответствует действительности…»

«Вторая версия» – неуверенно ответила Элли, «состоит в постепенной радикализации еврейской политики нацистов…»

«Политики СС» – уточнил профессор. «В своей Директиве №21 Гитлер поручил решение еврейского вопроса именно СС – точнее, лично Генриху Гиммлеру»

Элли кивнула – и продолжала: «Сначала эйнзацгруппы убивали… в смысле, расстреливали только евреев-мужчин, ибо считали, что все они представляют угрозу оккупационной армии и гражданским оккупационным властям…»

«Что было, конечно, чушью полной» – прокомментировал Шварценберг. «Но Вы правы, они действительно так думали… и поступали соответственно…»

Элли – уже несколько более уверенно – продолжала: «Через некоторое время Гиммлер приказал расстреливать и женщин, и детей тоже… потом кому-то пришло в голову, что травить газом гораздо технологичнее…»

«Гауптштурмфюреру Герберту Ланге» – уточнил профессор. «Первому коменданту Хелмно – первого лагеря смерти на территории оккупированной Польши…»

Элли кивнула: «Да, именно Хелмно. Там использовали газовые камеры…»

«… изобретённые евреем Исаем Бергом в НКВД СССР» – усмехнулся Шварценберг. «И лишь два года спустя заново изобретённые в Третьем рейхе…»

Элли снова кивнула, вспомнив соответствующую мини-лекцию профессора. И продолжила: «Потом были эксперименты по использованию Циклона Б в Аушвице… вроде…»

«На самом деле, до» – поправил её Шварценберг. «Циклон Б был впервые использован для массового убийства нескольких сот узников в Аушвице третьего сентября 1941 года. Массовые убийства в Хелмно начались три месяца спустя – седьмого декабря…»

Элли глубоко вздохнула – и продолжила: «А на Ванзейской конференции в январе 1942 года…»

«Двадцатого января 1942 года» – уточнил профессор. Элли продолжала:

«… было принято окончательное решение о судьбе евреев. Часть из них должны были быть в прямом смысле замучены до смерти непосильным трудом в концлагерях; тех же, кто был признан негодным к тяжёлым работам, сразу отправляли в газовые камеры…»

Глубоко вздохнула и продолжила: «Впрочем, такая селекция была предусмотрена лишь в гибридных лагерях. В Аушвице и Майданеке, которые были одновременно и рабочими лагерями, и лагерями смерти. В лагерях смерти – Бельжеце, Хелмно, Собиборе, и Треблинке – всех прибывших сразу отправляли в газовые камеры…»

Шварценберг покачал головой: «Не было никакой постепенной радикализации. Решение о поголовном истреблении всех евреев на прямо или косвенно – через союзников – подконтрольной Германии территориях было принято двадцатого марта 1941 года на Первой Ванзейской Конференции…»

Сделал многозначительную паузу – и продолжил: «… в которой участвовали не пятнадцать человек, а всего четверо. Рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер, шеф РСХА Рейнгард Гейдрих, штандартенфюрер СС граф Вальтер фон Шёнинг… и тогда ещё оберштурмбанфюрер СС Роланд фон Таубе…»

«Конечно, фон Таубе» – усмехнулась про себя Элли. «Куда ж без него… к каждой бочке затычка…». И попутно с некоторым удивлением поняла… точнее, вспомнила, что фамилия Шёнинг ей уже где-то встречалась. Только вот она категорически не помнила, где именно. Видимо, в каком-то малоинтересном для неё месте… если вообще интересном.

«Именно на этой Первой Ванзейской конференции» – в высшей степени уверенно заявил Шварценберг, «и был впервые зачитан… точнее, прочитан Меморандум Бернхарда Штемпфле.

Который, видимо, оказался настолько убийственно-убедительным, что Гиммлер и Гейдрих немедленно приняли решение о поголовном истреблении всех евреев на подконтрольной Германии территориях. Все остальные решения и действия были лишь реализацией этого решения…»

Глубоко и мрачно вздохнул – и констатировал: «Действительно окончательного решения еврейского вопроса…»

«Почему настолько убийственно-убедительным?» – несколько удивлённо спросила Элли. Ибо из курса истории Третьего рейха знала… точнее, считала, что СС и Святая Римско-католическая церковь, были, мягко говоря, совсем не дружественными организациями. И потому Церковь совсем не жаловала офицеров СС, а последние отвечали тем же самым католическим монахам священникам. Шварценберг снова вздохнул – и наставительным тоном ответил:

«Вопреки распространённому заблуждению, ни Гиммлер, ни Гейдрих не были атеистами. Более того, по личному приказу рейхсфюрера атеистов было категорически запрещено принимать в ряды СС…»

«То есть, кандидат в члены СС обязательно должен был верить в Бога?» – недоумённо спросила Элли. Профессор кивнул: «Да, это было обязательным условием приёма в организацию»

«В христианского Бога?» – не унималась Элли. Шварценберг вздохнул, задумался, затем пожал плечами: «В Бога-Отца. С Иисусом Христом у Гиммлера и компании были сложные отношения…»

«То есть?» – удивилась Элли. «Абсолютных данных на этот счёт нет» – честно признался профессор, «но считается, что Гиммлер, Гейдрих и прочие высшие чины СС воспринимали Христа как арийца…»

«Ничего себе» – подумала Элли. «Как всё запущено-то…»

«… который пришёл чтобы даровать Истину и спасение всему человечеству – и покончить с монополией евреев на оные…»

«То есть, как антисемита? Юдофоба?». Элли не верила своим ушам. Шварценберг снова пожал плечами: «Если внимательно… очень внимательно прочитать, точнее, изучить Евангелия и вообще Новый Завет с антисемитских позиций, то можно найти немало подтверждений этой гипотезы…»

«Проверю» – твёрдо пообещала Элли самой себе. Но промолчала. Профессор продолжал: «Но главное совсем не это…»

«А что» – в очередной раз удивилась Элли. «Главное» – наставительным тоном ответил Шварценберг, «что и Гиммлер, и Гейдрих – а именно они принимали окончательное решение о судьбе евреев…»

«То есть, они грамотно манипулировали и фюрером, и Герингом?» – нетерпеливо перебила его Элли.  «Они всеми манипулировали» – усмехнулся профессор. «Настолько грамотно, что так реализовали окончательное решение, что их настоящая роль до сих пор почти никому не известна…»

Сделал многозначительную паузу – и продолжил: «Ну так вот, главное в том, что и фюрер, и Гиммлер, и Гейдрих, который, как известно…»

«Мозг Гиммлера зовётся Гейдрих» – усмехнулась Элли.

Профессор кивнул: «Да. Все они совершенно искренне верили в Дьявола…»

«И в то, что все без исключения евреи – осознанно или неосознанно – служат Дьяволу? А Третий рейх, НСДАП, СС, и они сами – сражаются с Дьяволом в рядах Божьего Войска в Святой Войне?»

«Евреи, большевики и либеральные демократии» – поправил её профессор. «Впрочем, последних и предпоследних они считали лишь инструментами евреев. В остальном Вы правы – что совершенно неудивительно…»

«Ибо и Гиммлер, и Гитлер в детстве посещали католический храм Святого Михаила Архангела?». Шварценберг пожал плечами: «Детские религиозные впечатления – самые сильные и долгоживущие – можете у Вашей мамы спросить…». И продолжил: «Не знаю, что Вы на этот счёт думаете, но я не читал Меморандум Бернхарда Штемпфле…»

«Не верю» – уверенно подумала Элли. «Категорически не верю…»

Но, разумеется, промолчала. Профессор продолжал: «… поэтому мне известно лишь что наш пастор – пусть и сильно посмертно – сумел достаточно убедительно доказать и Гиммлеру, и Гейдриху…»

«А фон Шёнингу?» – перебила его Элли. «и фон Таубе? Или их никто не спрашивал?». Шварценберг пожал плечами: «Роланда фон Таубе действительно никто не спрашивал – его просто поставили в известность. Впрочем, насчёт него известно точно, что он не согласился с выводами Бернхарда Штемпфле…»

«Что же касается фон Шёнинга…». Профессор сделал многозначительную паузу, затем не то, чтобы совсем уж неожиданно объявил:

«… то, насколько мне известно, именно фон Шёнинг и собрал эту Первую Ванзейскую конференцию…». Изумлению Элли не было предела. Она даже временно потеряла дар речи. Шварценберг продолжал:

«… и именно он и передал трём другим участникам конференции Меморандум Бернхарда Штемпфле для ознакомления…»

«Почему это не сделал сам отец Штемпфле ещё в 1934-м?» – удивилась Элли. «Или…». И тут её осенило. Она с усмешкой покачала головой:

«Я поняла. До конца 1940-го года как минимум в руководстве рейха ни у кого и в мыслях не было окончательно решить еврейский вопрос путём полного уничтожения евреев на подконтрольных им территориях. Поэтому, если бы Штемпфле сумел передать свой меморандум хоть Гитлеру, хоть Герингу, хоть Гейдриху, хоть Гиммлеру…»

«Его бы проигнорировали» – закончил за неё Шварценберг. «В худшем случае объяснили опасным бредом съехавшего с катушек католического фанатика…»

«И тогда решение о полном истреблении евреев Европы могло быть и не принято?» – не столько спросила, сколько констатировала Элли.

Профессор кивнул: «Вполне возможно. Какими бы лютыми юдофобами ни были Гиммлер и Гейдрих, такой психологический барьер без мощной посторонней идеологической, психологической… даже богословской помощи они могли бы и не перешагнуть…»

«А фон Шёнинга… точнее, тех, на кого он работал…». Её снова осенило. «Новых Иеронимитов? Фон Шёнинг работал на Новых Иеронимитов?». Шварценберг пожал плечами – но на этот раз неожиданно промолчал.

Элли продолжала: «… это категорически не устраивало. Им было совершенно необходимо полное уничтожение евреев – как минимум, на территориях, подконтрольных рейху и его союзникам…»

Профессор кивнул: «Думаю, что да. Совершенно необходимо…»

«Но почему???». Принц глубоко и грустно вздохнул:

«Я думаю, что даже если Меморандум Штемпфле не был плодом коллективного творчества – хотя я думаю, что был; то он отражал взгляды и собственно нашего пастора, и Новых Иеронимитов, и радикальной юдофобской партии – назовём её так – в католической Церкви…»

Сделал многозначительную паузу – и продолжил:

«Эти люди – а среди них было немало выдающих богословов – знатоков и истории, и религии еврейского народа – были совершенно убеждены, что к началу сороковых годов ХХ века эгрегор – коллективная душа еврейского народа…»

«Я знаю, что такое эгрегор» – нетерпеливо улыбнулась Элли.

Шварценберг кивнул и продолжил:

«…во-первых, оказался под полным контролем Князя Тьмы; во-вторых, стал достаточно мощным, чтобы представлять собой существенную угрозу всему человечеству, а в-третьих, эта угроза стала экзистенциальной, ибо произошло слияние трёх в высшей степени мощных духовно-идеологических сил…»

«Каких?» – в высшей степени заинтересованно осведомилась Элли.

Профессор неожиданно рассмеялся: «Прославленный российский генерал начала ХХ века Лавр Георгиевич Корнилов дал отличное – хотя и не совсем полное – определение большевизма. Смесь русской сивухи с пойлом из Карла Маркса»

Элли аж хлопнула в ладоши: «Блестящее определение. Прямо в точку. А почему неполное?» – искренне удивилась она.

«Потому» – спокойно объяснил Шварценберг, «что генерал, который к евреям относился терпимо-нейтрально, забыл третью составляющую. На самом деле, большевизм – это смесь русской сивухи с пойлом из… точнее, от Карла Маркса – кстати, крещёного еврея – и еврейской пейсаховки…»

Взглянул на изумлённое лицо Элли – и объяснил: «Еврейской водки… точнее, самогона из изюма». Фройляйн Фёрстер осведомилась:

«Это потому, что среди создателей и руководителей большевистской партии и государства было так много евреев? Которые пусть и неосознанно, но привнесли в большевизм влияние пропитанного Дьяволом… точнее, дьявольскими энергиями еврейского эгрегора?»

«Не обязательно неосознанно» – уверенно поправил её Шварценберг. «В узких кругах уже давно и очень хорошо известно, что Карл Маркс был самым настоящим сатанистом. Дьяволопоклонником…»

«Вы серьёзно???» – изумлению Элли не было предела. И тут же поняла, что напросилась на очередную мини-лекцию. «Абсолютно серьёзно» – подтвердил профессор. И объяснил:

«Ранние работы Карла Маркса, а также многочисленные свидетельства его родственников, друзей, сподвижников и знакомых убедительно доказывают, что так называемый основатель научного коммунизма Карл Маркс был дьяволопоклонником и сатанистом в самом прямом смысле этого слова.

«Маркс – чудовище, одержимое тьмой бесов». Знаете, кто это сказал? Его ближайший сподвижник – Фридрих Энгельс. Сын Маркса Эдгар называл отца в письмах: “Мой милый дьявол“. Жена обращалась к Марксу со словами: “…о, Верховный жрец и Владыка души…” – распространённое обращение в сатанинских культах…»

«Ничего себе» – изумилась Элли. «Вот уж никогда бы не подумала…»

Австрийский принц – явно далеко не поклонник Маркса, Энгельса и иже с ними – вдохновенно продолжал:

«Одним из своих самых важных ранних творений Маркс считал поэму «Оуланем». Это искусственное слово является искажением, анаграммой имени Еммануил – библейского имени Иисуса Христа, означающего по-еврейски “С нами Бог“. Подобные искажения имён являются стандартным приёмом сатанистов и считаются весьма эффективными в чёрной магии и сатанизме…»

«Как перевёрнутый христианский крест, чёрная месса, чтение молитв наоборот и всё такое прочее?» – не столько спросила, сколько констатировала Элли.

Шварценберг кивнул и продолжил:

«Оуланем, вероятно, единственная драма в мире, в которой все действующие лица не только уверены в своей порочности, но и щеголяют ею как на празднике. В этой драме нет белого – только чёрное; нет света – только Тьма. В ней всё и все обнаруживают черты характера Мефистофеля…»

«Надо будет ознакомиться с этим творением» – решила Элли. Но промолчала. Профессор продолжал: «Все участники её демоничны… пожалуй, даже одержимы бесами; порочны и потому обречены на гибель. Кстати, когда Маркс писал эту поэму, ему было всего лишь восемнадцать лет…»

«Молодой да ранний» – мрачно подумала Элли. «На радость Сатане и его банде…»

Вилли Шварценберг продолжал:

«… однако программа его жизни уже вполне установилась. В ней не было и речи о служении человечеству… и даже рабочему классу. Он хотел разрушить весь мир… в смысле, человеческую цивилизацию, а на её руинах воздвигнуть себе престол, фундаментом которого были бы человеческие боль и страдания…»

«Ленин и Сталин были такими же?» – осведомилась Элли. «Мао, Ким Ир Сен, Хо Ши Мин, Фидель Кастро?»

Профессор покачал головой: «Ким, Хо, и Фидель были просто мелкими тиранами – масштаб претензий совершенно не тот, что у Маркса. Мао вынужден был ограничиться территорией Китая – ибо слишком уж уникальная эта цивилизация. Ленин просто банально мстил за убитого старшего братца – кстати, тот ещё упырь, Володя Ульянов и рядом не стоял…»

Глубоко вздохнул – и вынес окончательный вердикт: «А вот Сталин – тот да. У того целью был весь земной шар…»

И продолжил: «В стихотворении Маркса «Скрипач» – надо отметить, он был небездарным поэтом – есть такие строки: Адские испарения поднимаются и наполняют мой мозг до тех пор, пока я не сойду с ума, и сердце в корне не переменится. Видишь этот меч? Князь Тьмы продал его мне...

«Продал за его душу, естественно?». Очередная констатация очевидного факта.

Шварценберг кивнул – и продолжил: «В тайных ритуалах высшего посвящения в сатанинских культах, кандидату действительно продается меч, дающий ему силу и успех. Ну, а Князь Тьмы — это самый распространённый титул Дьявола…»

Элли кивнула. Профессор добавил: «Очень важно, что меч никогда не даруется, а именно продаётся, причём кандидат платит за него своей бессмертной душой. Которая будет принадлежать Сатане после его смерти. Вечно…»

«Похоже, то ли Вечность вообще не волновала этого… выкреста» – мрачно подумала Элли, «то ли он всерьёз решил обдурить самого Дьявола. Что ж – не он первый, не он последний… только вот результат всегда один и тот же…»

Шварценберг продолжал: «Священное Писание, которое Маркс изучал в гимназии и на удивление хорошо знал в зрелые годы, прямо говорит, что Дьявол был низвергнут Ангелом в бездну. В поэме «Оуланем» Маркс заявляет, что хочет увлечь все человечество в эту бездну, уготованную для дьявола и ангелов его…»

Элли про себя мысленно выругалась в адрес и преподавательниц истории ХХ века, и лично сестры Клары. Ибо то, что она только что услышала от профессора, нужно преподавать в каждой католической школе… собственно, в каждой школе цивилизованного мира. Во избежание увлечения кем-либо этой сатанинской идеологией… и для прочистки мозгов уже увлекшихся.

Профессор вдохновенно продолжал: «В своих стихотворениях Маркс откровенно заявлял: «я воздвигну себе престол» и «от сидящего на престоле будут исходить только страх и ужас». Что это за престол, думаю, объяснять не надо…»

Элли покачала головой: «Не надо. И так всё понятно».

Шварценберг мрачно заметил: «Сталин, будучи истинным марксистом, воздвиг себе именно такой престол, что сделало его… в общем, его прозвище Сатаналин было совершенно заслуженным»

Элли кивнула: «Заслуженным». Профессор всё более вдохновенно продолжал:

«Все творения дьявопоклонника Маркса имеют одну-единственную конечную цель – служить и угождать Дьяволу. Поэтому марксизм – и его производное большевизм – автоматически являются учениями дьявольскими, сатанинскими, инфернальными, и античеловеческими. А большевики и прочие марксисты – злейшими врагами рода человеческого и человеческой цивилизации…»

«Подписываюсь под каждым словом» – заявила Элли. Профессор продолжал:

«Наглядным доказательством этого являются знаменитые «10 пунктов марксизма», изложенные в приснопамятном «Манифесте коммунистической партии» и представляющие собой краткую программу уничтожения человеческой цивилизации и её превращение в самый настоящий Ад на Земле…»

«Поверю на слово» – улыбнулась Элли. И торжественно пообещала: «Но всенепременно освежу в памяти. В самое ближайшее время…»

Шварценберг кивнул и продолжил: «Очень рекомендую сравнить с «25 пунктами» – официальной программой Национал-социалистической партии Германии. Чтобы, как говорится, «почувствовать разницу» … кто есть кто…»

«Партия, как таковая, стоит на позициях позитивного христианства…» – пронеслось в голове Элли. Которая ключевые исторические документы, в том числе и эту программу, помнила наизусть. «Пункт двадцать четвёртый…»

А Шварценберг – на всякий случай – повторил уже вынесенный им вердикт:

«Большевизм есть адаптация марксизма к российским условиям и потому тоже является сатанинским, дьявольским учением. Ибо при внимательном изучении теории и практики большевизма становится очевидно, что его основополагающей целью являлось уничтожение христианской Церкви, христианской цивилизации, христианства… да и вообще всей человеческой цивилизации.

С последующим построением на её руинах глобального СССР. Дьявольского, сатанинского Нового Мирового Порядка. Самого настоящего Ада на Земле…»

«Очень похоже на правду» – угрюмо подумала Элли. А вслух спросила:

«И как этот… выкрест дошёл до жизни такой? Вляпался в какую-то сатанистскую секту?». Шварценберг пожал плечами: «Прямых доказательств этому не обнаружено. Так что вполне возможно, что он сам отверг Бога и перешёл на сторону «противоположной инстанции» без какой-либо помощи извне…»

«Возможно» – подумала Элли. Хотя, честно говоря, ей в это не особо верилось. Ибо на уроках Закона Божьего сёстры-урсулинки весьма убедительно доказывали, что это к Богу можно прийти самостоятельно – правда, потом всё равно необходимо обратиться в католичество… ну, или вернуться в лоно Церкви. А вот к Сатане обычно приходят как раз с помощью его слуг…

Что профессор немедленно и подтвердил: «Хотя есть и версия, что он настолько запутался в долгах, что был просто вынужден принять финансовую помощь от самых настоящих сатанистов. В обмен на верное служение Князю Тьмы…»

«Вот это гораздо больше похоже на правду» – уверенно подумала Элли. Вилли Шварценберг вся так же вдохновенно продолжал:

«В одном из своих писем к отцу Маркс написал: «Завеса спала, моя святая святых была опустошена, необходимо было поместить туда новых богов». Это было написано юношей, который до этого исповедовал христианство. Он заявлял, что Христос живет в его сердце – и вдруг это стало не так совсем. Какие же новые боги заняли место Христа? Ответ, как правило, очевиден…»

Элли кивнула: «Маркс изгнал из своего сердца Христа; место освободилось и его немедленно занял Сатана. К сожалению, обычное дело: не он первый; не он – увы – последний…»

«Увы» – подтвердил Шварценберг. И продолжил: «Дочь Маркса Элеонора вспоминала, что отец Маркс рассказывал ей и ее сестре много разных сказочных историй, когда они были еще детьми. Одна, которая её более всего впечатлила, была о некоем Гансе Рекле…»

«Это что ещё персонаж?» – подумала Элли. «Никогда о таком не слышала». И усмехнулась про себя: «Впрочем, не впервой…». Профессор продолжал: «По её словам, эту историю отец рассказывал ей… примерно как Шахерезада султану. История длилась много месяцев и никогда не кончалась…»

Глубоко и грустно вздохнул – и продолжил: «Ганс Рекле был волшебником, у которого был игрушечный магазин и куча долгов. И, хотя он и был волшебником, он постоянно нуждался в деньгах… кстати, сам Маркс был перманентным финансовым банкротом…»

«Неудивительно» – усмехнулась Элли. «Всякую чушь нести и сидеть на шее у жены всяко легче, чем своим трудом зарабатывать, принося пользу людям…»

Шварценберг кивнул и продолжил:

«Поэтому вопреки своему желанию, Ганс вынужден был продать все свои прекрасные вещи, одну за другой… Дьяволу. Некоторые похождения его были столь ужасны, что у детей буквально волосы поднимались дыбом на голове…»

Элли пожала плечами: «Ничего удивительного. Подружишься с Сатаной, получишь лютый хоррор…»

Профессор вдохновенно продолжал: «Биографы Маркса не сомневаются, что эти бесконечные истории были автобиографическими. У Маркса был очевидно демонический взгляд на мир, и он обладал поистине демонической злобой. Не исключено, что он отдавал себе отчет в том, что совершает работу Дьявола…»

«Жуть какая» – подумала Элли. «Я ещё понимаю, когда Князю Тьмы служат неосознанно – таких немало – но осознанно стать слугой Сатаны… это кем же… точнее, чем же надо быть…»

А вслух заинтересованно спросила: «А российские последователи Маркса – они тоже были сатанистами?»

Шварценберг пожал плечами: «Многие российские большевики, скажет так, баловались сатанизмом; ну а Сталин так вообще тайно поклонялся Тамерлану. Вполне себе инфернальный персонаж, кстати. За маской которого скрывался… правильно, Дьявол. Сатана. Злейший враг рода человеческого…»

«Он, случайно, не считал себя реинкарнацией Тамерлана?» – усмехнулась Элли.

Профессор задумался. Немного подумал – и энергично покачал головой:

«Не думаю, что Сталин верил в реинкарнацию – он ведь всё-таки православную семинарию почти закончил. Кроме того, он считал себя настолько уникальным сверхчеловеком…»

«… что даже намёк на то, что он является чей-то там реинкарнацией, воспринял бы как личное оскорбление?» – улыбнулась Элли. Шварценберг кивнул: «Думаю… даже уверен, что да». И добавил:

«Впрочем, выбор объекта для поклонения и подражания говорит о многом. Гитлер и Гиммлер считали себя реинкарнацией христианских королей – миссионеров и защитников Веры и Церкви. Тамерлан же – мусульманский правитель, а ислам был создан Дьяволом с одной-единственной целью. Уничтожить христианскую Церковь и христианскую цивилизацию – и превратить наш мир в самый настоящий Ад на земле…»

Элли промолчала. Ибо не настолько хорошо была знакома с исламом, чтобы делать столь далеко идущие выводы. А её преподаватели истории религий относились к магометанской религии терпимо-нейтрально.

А вместо реакции на радикальное заявление профессора осторожно осведомилась:

«Правильно ли я понимаю, что в своём Меморандуме Штемпфле утверждал, что для спасения и Германии, и Европы, и вообще всей человеческой цивилизации от уничтожения большевистскими ордами, а нашего мира – от превращения в Ад на Земле, необходимо было радикально ослабить и еврейский, и российский эгрегоры? Последний в его советской – большевистской – инкарнации?»

«Абсолютно правильно» – подтвердил Шварценберг. И добавил: «Сталинский СССР был всего лишь красной, большевистской реинкарнацией Российской Империи, а его эгрегор – российского имперского эгрегора…»

Элли кивнула – и продолжила:

«А для радикального ослабления этих эгрегоров необходимо было истребить миллионы евреев и граждан СССР – в смысле, Красной Российской Империи? И максимально разрушить соответствующие инфраструктуры?»

«Совершенно верно» – подтвердил профессор. Элли вдохновенно продолжала:

«И поэтому корни и Холокоста, Шоа, Катастрофы; и убийства миллионов советских военнопленных и граждан СССР – некомбатантов, и сожжения городов и деревень, и разрушения промышленной и прочей инфраструктуры – в Меморандуме Штемпфле? То есть, именно он несёт львиную долю ответственности за всё, что натворили гитлеровцы на Восточных территориях?»

«Он и его соратники по ордену Новых Иеронимитов… и их крыша в Ватикане» – поправил её Шварценберг. Элли долго молчала, переваривая услышанное. Затем честно призналась: «Ничего себе откровение. Это же радикально меняет всё представление и о Третьем рейхе, и о Второй мировой войне, и вообще о всей истории по крайней мере Европы первой половины ХХ века…»

«Меняет» – подтвердил профессор. «И объясняет, почему для СС массовые убийства гражданских лиц еврейской – да хоть и русской – национальности был столь же важным, как и истребление РККА на фронте…»

Элли вздохнула, набралась смелости – и задала, как говорится, экзистенциальный вопрос: «А Вы как ко всему этому относитесь? Вы согласны с отцом Штемпфле и его соратниками?»

Шварценберг энергично покачал головой:

«Нет, не согласен. Я не считаю, что для спасения всех вышеперечисленных необходимо было убить несколько миллионов гражданских. С инфраструктурой сложнее, ибо действительно нужно было разрушить сталинский ВПК… впрочем, и здесь Гитлер сотоварищи палку перегнули – и сильно…»

Сделал многозначительную паузу – и продолжил:

«Более того, я считаю, что физическое уничтожение евреев и прочего гражданского населения оккупированных территорий принесло рейху колоссальный вред – а никакую не пользу…»

«Ибо лишило Германию колоссального человеческого ресурса?». Констатация совершенно очевидного факта. «Да, конечно» – подтвердил Шварценберг. И дополнил: «А ещё отвлечение на это полное безумие колоссальных ресурсов – военных, гражданского персонала, транспортных средств…»

И подвёл итог: «Конечно, нельзя безапелляционно утверждать, что эти военные преступления привели к поражению рейха в войне – они стали результатов совершенно катастрофических ошибок фюрера…»

Элли кивнула: «Согласна»

«… но они, вне всякого сомнения, этому поражению весьма и весьма поспособствовали…»

«И с этим я полностью согласна» – улыбнулась Элли. Профессор продолжал: «Я полностью согласен, что Фюрерштаат в Германии был Злом. Но Злом был и большевистский СССР – причём несопоставимо большим Злом…»

«Ибо Третий рейх, в отличие от СССР, не представлял собой экзистенциальной угрозы для человечества?»

«Не представлял» – подтвердил Шварценберг. «Почему?» с наигранным удивлением спросила Элли. Ибо уже примерно догадывалась, каким будет ответ.

Она не ошиблась. Ибо Шварценберг спокойно ответил: «Национал-социализм – идеология радикального имперского национализма. И потому неизбежно ограничена территориальными рамками…»

«Лебенсраум на Востоке?» – усмехнулась Элли. Профессор кивнул: «Причём несопоставимо менее обширный, чем планировали Гитлер сотоварищи…»

«Ибо не переварить… в смысле, не освоить – и даже не толком не контролировать?» – не столько спросила, сколько констатировала Элли.

«Именно так» – подтвердил Шварценберг. «Что очень наглядно продемонстрировали в высшей степени неудачные попытки колонизации даже Польши – а к колонизации оккупированных территорий СССР так толком и не приступили, хотя время было…»

Сделал небольшую паузу – и продолжил: «Большевизм же идеология транснациональная, наднациональная, интернациональная – и потому глобальная. Гитлер всерьёз никогда не намеревался захватывать весь земной шар – он и в Европу-то влез только и исключительно по военной необходимости…»

«Даже во Францию?» – удивилась Элли. Профессор кивнул: «Вообще-то это Франция объявила войну Германии, а не наоборот. Британия тоже – а потом наложила в штаны, хотя Морской Лев в реальности был в чистом виде инструментом лишь психологического давления. Что блестяще доказала высадка союзников в Нормандии четырьмя годами позже…»

И продолжил: «Поэтому даже с учётом всех чудовищных военных преступлений национал-социалистов любой мало-мальски ответственный европеец – тем более, христианин…»

«…обязан был вступить в соответствующий национальный легион СС и сражаться с большевиками» – закончила за него Элли.

«Конечно обязан» – подтвердил Шварценберг. «Ибо в жизни всегда приходится выбирать не наибольшее добро, а наименьшее зло. А Зло коричневое было несопоставимо меньшим, чем Зло красное. Ибо второе было экзистенциальной угрозой для человечества, а первое – нет…»

«Поэтому все бойцы Сопротивления…» – она запнулась. «Предатели» – спокойно констатировал профессор. «Да, герои – хотя далеко не все, конечно. Но всё равно предатели. Полезные Сталину и большевикам идиоты. И потому автоматически полезные Дьяволу.

Идиоты, которые по глупости, невежеству, лени разбираться в происходящем, националистической гордыне, гневу и так далее предали и свою веру, и свою Церковь, и свою цивилизацию – европейскую, западную, христианскую. И – пусть и неосознанно – пошли на службу Князю Тьмы и его банде. И лили воду – да ещё как лили – на дьявольскую мельницу…»

«А западные союзники по антигитлеровской коалиции?»

«Антигерманской коалиции» – энергично поправил её Шварценберг. «Ибо ни Черчилль, ни Рузвельт, ни де Голль, ни лидеры других стран этой коалиции не скрывали, что они воюют вовсе не с Гитлером и национал-социалистическим режимом. А с Германией и немецким народом. Чудовищные ковровые бомбардировки, по степени жестокости несопоставимо инфернальнее Холокоста тому наглядное подтверждение…»

Глубоко вздохнул – и вынес свой вердикт. «Англия, Франция, США и все прочие должны были не позднее весны 1939 года договориться с Гитлером. Сдать ему Польшу и Чехословакию… и взаимовыгодно поделить СССР»

«И Гитлер на это согласился бы?» – удивилась Элли. «На это согласились бы все реальные силы в Германии, ибо Второй Великой войны не хотел никто» – спокойно ответил Шварценберг. «Вермахт – что самое важное; СС – включая ваффен-СС; промышленники, финансисты, крупные землевладельцы; Церковь…»

Сделал паузу – и продолжил: «В результате Гитлер остался бы в изоляции. И либо вынужденно согласился бы на предъявленный ему ультиматум…»

«… либо на него согласился бы его преемник» – усмехнулась Элли. «Гесс, Геринг… или Гиммлер»

«Гиммлер, скорее всего» – уточнил Шварценберг. «Не зря же его готовили в качестве запасного варианта…». И продолжил: «В случае создания такого антибольшевистского фронта – просто путём присоединения всех вышеперечисленных к Антикоминтерновскому пакту – никаких шансов на выживание у СССР не было бы…»

«Согласна» – кивнула Элли. «И, таким образом, экзистенциальная угроза человечеству была бы устранена – причём несопоставимо меньшей ценой, чем это случилось в реальности…»

«И евреи остались бы живы» – задумчиво произнёс Шварценберг. И объяснил изумлённой Элли: «Меморандум Штемпфле сработал, а Холокост был реализован только потому, что всё это безумие происходило во время затяжной экзистенциальной войны с, как все считали, еврейско-большевистским СССР. Разгром СССР Антикоминтерновской коалицией занял бы считанные недели…»

«… и поэтому даже эйнзацгруппы не успели бы развернуться» – закончила за него Элли. «Не говоря уже о лагерях смерти…»

«Совершенно верно» – подтвердил профессор. «А после блиц-победы над большевизмом убедить кого бы то ни было в необходимости физического уничтожения евреев…»

«… было бы совершенно нереально» – закончила за него Элли. И тут же задала совершенно естественный вопрос: «И что бы с ними тогда было?»

Шварценберг задумался – затем уверенно заявил:

«Во-первых, под контролем Германии оказалось бы существенно меньше евреев, чем в реальности – только те, кто проживал в Германии, Чехии, Польше и на оккупированных Германией территориях СССР…»

«… а последние при реализации этого сценария были бы существенно меньшими, чем в реальности…» – снова закончила за него Элли.

Профессор кивнул – и продолжил: «Во-вторых, в этом сценарии практическая реализация окончательного решения еврейского вопроса была бы совершенно очевидной – и несопоставимо менее трагической для еврейского населения Большой Германии и оккупированных вермахтом территорий…»

Элли изумлённо уставилась на него. Он объяснил: «В 1928 года на Дальнем Востоке СССР… точнее, в Приамурье, начал создаваться так называемый Биробиджанский национальный район. Еврейский район, который 7 мая 1934 года был повышен в статусе до Еврейской Автономной Области…»

«Советский Израиль…» – ахнула Элли. «Скорее Советская Палестина…» – поправил её профессор – «… впрочем, это вопрос терминологии. Важно лишь то, что и размер территории несопоставимо больше – на порядок и более; и климат не чета палестинскому. В общем, советский Дальний Восток запросто принял бы миллионы евреев…»

«… где они были бы по большей части предоставлены сами себе» – в очередной раз закончила за него Элли. «И потому построили бы себе такую роскошную жизнь, что со временем туда всё еврейское население Палестины переехало бы. Кроме уж совсем упёртых сионистов…»

Шварценберг кивнул. А Элли задала ещё один экзистенциальный вопрос. Экзистенциальный для отца Бернхарда Штемпфле: «Правильно ли я понимаю, что Меморандум Штемпфле на семь лет опередил своё время? Но вместо того, чтобы положить его на полку – как требовали Новые Иеронимиты…»

«… он повёл себя как типичный Овен» – закончил за неё профессор. «Переругался со всеми, настаивал на немедленной передаче документа если не Гитлеру, то хотя бы Гиммлеру…»

«Что было настолько неприемлемо для Новых Иеронимитов, что они убедили Гиммлера ликвидировать пастора, включив его в список десятков других обречённых» – не столько спросила, сколько констатировала Элли.

Шварценберг пожал плечами: «Лист надёжнее всего спрятать на дереве – среди других листьев…». И добавил: «Я думаю, что Гиммлер воспринял просьбу ликвидировать пастора с облегчением – если не вообще с энтузиазмом…»

«Ибо пастор достал и его тоже?» – усмехнулась Элли. Профессор кивнул:

«Я думаю… даже уверен, что к лету 1934 года Штемпфле достал вообще всех. Причём достал настолько невообразимо…»

«Что гораздо проще было бы перечислить тех, кто не хотел его убить – чем тех, кто хотел…» – с грустной улыбкой констатировала Элли.

«Боюсь, что первых не было вообще» – усмехнулся в ответ Шварценберг. Элли кивнула – и задала совершенно естественный вопрос: «

А евреи – в смысле, те, кто исповедует иудаизм – действительно поклоняются Дьяволу? Пусть в подавляющем большинстве и неосознанно? А некоторые даже вполне осознанно – как Карл Маркс?». Шварценберг неожиданно развёл руками:

«Я не знаю. Честно.». И объяснил: «Всё дело в том, что существуют весьма убедительные аргументы и за, и против дьяволопоклонства евреев…»

«Против понятно» – усмехнулась Элли. «Этого не может быть потому, что этого не может быть никогда. Ну не могут такие замечательные, достойные, полезные для человечества люди как евреи поклоняться Дьяволу. Это всё выдумки гнусных юдофобов-христиан… и не только христиан…»

Он покачал головой: «Не совсем так. На самом деле аргумент звучит примерно следующим образом. Да, евреи отвергли Бога-сына, но Бог-отец не отверг их. И потому просто не позволил – и не позволяет – им поклоняться Дьяволу… хотя понятно, что иудаизм и религия Ветхого Завета – это очень разные религии…»

«Вы считаете этот аргумент достаточно убедительным?» – несколько недоверчиво осведомилась Элли. Профессор пожал плечами:

«С одной стороны, Бог уважает Свободу Воли – даже в таком экзистенциальном вопросе. Поэтому если евреи его отвергли, он это принимает и отпускает их – и плевать на последствия. С другой – Всевышний вроде как бесконечно любящий и бесконечно милосердный…»

«… и поэтому даже когда евреи отвергли – и продолжают отвергать – Его Сына и потому Его Самого – он всё равно их не отпустил? Потому что, если бы он их отпустил…». Элли запнулась.

«… они автоматически попали бы в лапы Дьявола.» – закончил за неё Шварценберг. «С катастрофическими – и потому неприемлемыми – последствиями и для еврейского народа, и для всего человечества. Звучит убедительно?» – осведомился он.

Она кивнула: «Вполне». И тут же задала ещё один совершенно естественный вопрос: «А аргументы в пользу дьяволопоклонства евреев столь же убедительные?». Шварценберг загадочно улыбнулся: «Решайте сами, насколько убедительные…». И приступил к очередной мини-лекции, на которую в очередной раз напросилась мисс Элизабет Фёрстер.