Финал романа Батыева тропа

Часть третья, глава девятая

Переяславское княжество много лет считалось удельным, но им, по сути, владел новгородские князь Ярослав, младший брат Георгия Всеволодовича. Когда услышали о монголах, идущих в великом множестве на Рязань, Ярослав отправил в помощь своему брату тысячу ратников, а другую тысячу — в Переяславль Залесский, для усиления гарнизона. Правление этим городом он доверил опытному боярину средних лет, которого звали Ефим Гордеевич. Он был сотником в Новгороде, затем поднялся до тысяцкого. Узнав о гибели на Оке своего приятеля Мирослава с большим отрядом, Ефим Гордеевич не поник, а, наоборот, воодушевился на смертный бой с монгольскими ордами. Внимательно осмотрев валы, стены и ворота Переяславля Залесского, что стоял на юго-западном берегу Плещеева озера, возле устья речушки Трубеж, он объявил дружинникам гарнизона:
— Небось, неделю продержимся! Ещё день порубим врагов на улицах, а затем обнимемся в райских кущах с нашим товарищем Мирославом да храбрым князем Романом, которого все мы знали! И выпьем с ними по чарочке. Поди плохо?
Дружинники подтвердили, что с этими удальцами они охотно выпьют даже в аду. На том и договорились.
После седьмого февраля, когда пал Владимир, жители города на Плещеевом озере каждый день ожидали подхода вражеских войск. Но Батый всё медлил. Как волчьи стаи, рыскали его полчища по краям обширной Переяславской земли, захватывая погосты, монастыри, городки-заставы возле дорог. А однажды утром в Переяславль со стороны Никитского монастыря въехал лихой всадник на крупном гнедом коне с длинной гривой. На первый взгляд воина в том всаднике выдавал лишь меч, пристёгнутый к поясу. Но, всмотревшись, можно было заметить и стальной шлем с назатыльником, притороченный справа к луке седла, и кольчугу, поблёскивавшую из-под воротника полушубка, и ухарскую посадку в седле. Спросив у прохожих, где сейчас может быть воевода и получив ответ, что он, скорее всего, на утренней литургии в Спасо-Преображенском соборе, всадник направил усталого жеребца к середине города. Близ собора было немноголюдно. Оставив коня у коновязи и дав смотрителю мелкую серебряную монету, воин взбежал на паперть. У широко раскрытых дверей красивого храма, из глубины которого доносились голоса певчих, стояли трое дружинников. Утомлённые долгой утренней службой, они решили выпить вина из глиняной фляги, не обращая внимания на мороз.
— Воевода здесь? — поинтересовался приезжий, пожав им руки.
— Да, здесь, — рассеянно дал ответ один из троих, приглядываясь к спросившему. — А ты кто такой будешь, мил человек? Лицо мне твоё вроде бы знакомо!
— Неудивительно! Поди, виделись где-нибудь во Владимире или в Новгороде, на княжеском сходе. Зовут меня Даниил, я рязанский сотник. К тысяцкому Ефиму есть у меня срочный разговор.
Услышав такой ответ, все трое дружинников поспешили обняться с приезжим витязем и сказать ему много тёплых, подбадривающих слов. Предложили выпить. Сделав из фляги пару глотков, он утёр усы рукавом и поторопился прибавить:
— Мне недосуг Ефима Гордеевича на паперти дожидаться, честно вам говорю! Вы, может быть, его кликните?
Желание Даниила было исполнено тотчас. Ефим Гордеевич вышел с двадцатью сотниками. Некоторые из них знали Даниила лично, иные лишь понаслышке, а кто-то вовсе не знал, но все поприветствовали его с отменным радушием. Понимая, что он приехал не языком чесать, а по делу, Ефим Гордеевич предложил всем сесть на коней и дружно отправиться в воеводский терем, на чарку мёда. И сразу подал пример, вскочив на коня быстрее, чем птица взмахивает крылом.
Слуги давно знали, что воевода не дурак выпить, и потому в гридне его терема всё всегда было наготове к этому делу. Сев за широкий дубовый стол прямо в полушубках, воины сразу взяли ковши, черпнули из расписных корчаг мёду или браги — кто что хотел по своему вкусу, и дотянулись до пирогов с грибами и яблоками, уложенных посреди стола румяной горой. Теперь надо было ждать, что скажет Ефим Гордеевич. Тот воскликнул, вздымая ковш:
— За русскую землю! Ну, и за девок русских. Да и не только.
На этом все шутки кончились. И когда пустые ковши вернулись на стол, хозяин взглянул на главного гостя.
— Слово тебе, Данила! Рассказывай, с чем пожаловал. Но сперва поведай, как жив остался!
Но Даниилу, чтобы все его мысли пришли в порядок после ковша медовухи, пришлось малость подкрепиться. Спешно умяв пару пирогов, он поведал, как после битвы на льду около Коломны они вдвоём со стрелком Семёном сумели ускакать в лес и три дня скитались, едва не умерев с голоду и коней чуть не уморив, а затем присоединились к ватаге пронских охотников, нападавших на маленькие отряды монголов.
— А из приокских лесов подались мы все вместе к северу и за Клязьмой-рекой, близ Святого озера увидали, что на Убитом поле идёт бой лютый! Монголы с нашими бьются, и наши все на конях. Вступили мы в битву, хоть и без нас целому полку монголов была бы верная смерть.
— Кто же их там бил? — спросил воевода, хлебнув со своими сотниками ещё. Хлебнул и рязанский сотник. Потом ответил:
— Черниговцы! Их повёл на битву Евпатий. Когда всё кончилось, обнялись мы с ним. Не чаяли, говорю, дождаться тебя с ребятами из Чернигова! Он нахмурился и сказал: «Рязанцы не дождались! Был я на пожарище, видел мёртвыми тех, с кем вырос, с кем брагу пил и кого любил! Тяжко стало мне и тоскливо. Решили мы с братьями черниговцами идти за ханом Батыем и бить его до тех пор, пока не испустит дух! Может, и вы с нами?» Я говорю: «А то нет!» Так вот и дошли мы до Дмитрова. Дмитров выручить не успели, но у Затопинска порубили тысячу с лишним татар, которые грабили городок.
— О том мы наслышаны, — закрутил усы воевода, с неудовольствием глядя на своих сотников. Они, выслушав Даниила, стали шуметь и весело говорить друг другу, что надо выпить. Будто его, хозяина, за столом и не было вовсе! Исполнив своё желание, сотники привязались к гостю с расспросами неразумными: прежний ли у Евпатия конь — рослый вороной шестилеток терских не то черкасских кровей, да не отыскал ли Евпатий на пепелище свой погребок, доверху заставленный бочками с густой брагой на можжевельнике, да не повстречал ли он в городе Чернигове бывшую свою девку, которая полюбила его за глаз, скошенный к виску? Когда Даниил ответил на все вопросы, Ефим Гордеевич продолжал свою прерванную речь:
— Знаем, давно знаем, что твой рязанский дружок гоняется за монголами уже возле Переяславля и разгромил на реке Нерли немалый отряд, который Батый отправил за ним вдогонку! И про Затопинск слыхали также. Да много ли у вас воинов?
— Очень мало! Из Чернигова он привёл всего лишь три сотни конных, да по дороге прибилось к нам примерно полторы тысячи удальцов. Может, пособишь нам, Ефим Гордеевич?Мы стоим в лесу за болотом да поджидаем, когда монголы на Переяславль пойдут! Мы бы потрепали их фланги. Разве то плохо было бы?
— Не могу я вам дать людей, — решительно замотал воевода чубом. — Когда монголы пойдут на штурм, каждый человек будет на счету. А вот коней дам. Есть, поди, у вас безлошадные?
— Да, немного. Полсотни коней нам сыщешь?
— Конечно. Все будут взнузданы и осёдланы. С каждым дам два мешка зерна. Больше, извини, помочь не могу ничем.
Даниил задумался. Слово взял один из переяславских сотников. Он спросил:
— А нужно ли нам, ребята, отсиживаться за стенами Переяславля? Монголы его возьмут, раз Владимир взяли! Я думаю, будет лучше примкнуть к Евпатию и ударить по их передовым сотням, да порубить их к чёртовой матери! А потом, если повезёт, и до самого Батыя-царя добраться! Не место воинам в городе, а вот в поле — другое дело!
Поднялся спор. Но Ефим Гордеевич оборвал его сразу, сказав:
— Дело говоришь ты, Степан, да только наш князь велел нам защищать город, где появился на свет и принял крещение его старший сын Александр, а не в полях Батыя выслеживать. Да и разве мы с ним покончим, имея силу в четыре тысячи воинов? Никогда. Вот если бы присоединиться к князю Георгию Всеволодовичу, который где-то на берегу Мологи начал собирать войско…
— Нет, мы с Евпатием никогда к нему не присоединимся, — жёстко сказал Даниил.
— Это почему же?
— А потому, что Батый его разобьёт. Этот князь умеет собирать войско, а воевать не умеет.
Все сотники усмехнулись, но промолчали.
— Да, может быть, так и есть, — вяло согласился Ефим Гордеевич. — Только войско великий князь успеет собрать большое. Знаете, почему? Батый не решается Переяславль в осаду брать, ибо знает: Евпатий ударит в спину. Страшится его Батый. Потому сюда к нам уже идут остальные ханы со всеми своими силами, позабыв про реку Мологу. Так что, братцы, думайте сами, благодарить нам Евпатия Коловрата или ругать скверными словами! Но выпить за него стоит. Даже три раза.
Сказано — сделано. И на этом разговор кончился.


Глава десятая

Вечером Даниил с помощью посадских людей из Переяславля привёл пятьдесят взнузданных коней, нагруженных фуражом, в глухой лес за озером, где Евпатий расположил свой стан. Место было выбрано им такое, что лучше и не сыскать — большая поляна между оврагом, который тянулся на много вёрст, и трясиной, опасной даже и в стужу. Из этой самой трясины и вытекала речушка Трубеж. Обе тропинки, которые вели к лагерю, далеко просматривались дозорными. Даниила встретили два владимирца с плотницкими тяжёлыми топорами, мерцавшими в свете месяца. Оба вышли из-за деревьев, где прятались и приглядывались.
— Здорово, Данила! Никак, лошадей привёл?
— Да, полсотни. Ну что, братья переяславцы, назад пойдёте? Или разделите с нами трапезу? Чуете, кабаниной жареной пахнет!
Но мужики отказались — мол, вот ещё, на ночь глядя! И поспешили в обратный путь. Коней взяли парни, которые подошли со стороны лагеря. Через сто шагов открылась поляна. На ней горели костры. Возле них обедали ратники, лошадей привязав к деревьям. Обед был так себе — сухари, просяная каша, немного мяса. Воинам было некогда заниматься охотой — они били стрелами кабанов с лосями лишь изредка, когда те им перебегали дорогу.
Парни отвели дарёных коней к берёзкам и разгрузили. Стали оглядывать. Даниил же, коротко отвечая на многочисленные вопросы со всех сторон, подошёл к костру, около которого сидели на брёвнышках три черниговских сотника, стрелок Сенька и сам Евпатий. Черниговцы и Семён жадно ели кашу из одного котелка. Товарищ же их вырезал охотничьим ножом ложку из чурбака, говоря сердито:
— Ишь, навалились! Как из голодного края прибыли! Да неужто вы всё вчетвером сожрёте? Оставьте мне хоть маленечко!
— А не будешь ложки терять, — насмешливо отозвался сотник Касьян, усовестившись и сунув в карман собственную ложку. — Я бы охотней меча лишился. Татарина голыми руками удавить можно, а кашу-то не возьмёшь! Больно горяча.
Два других черниговца, Елисей и Мстислав, также перестали сердить Евпатия, а Семён поставил перед ним котелок, черпнув напоследок ложкой как можно больше. К костру подсел Даниил.
— Здорово, ребята! Ой, ё моё — масла-то и соли я не привёз, забыл!
— Ну и молодец, — похвалил Мстислав. — И так у нас спор идёт из-за каши! Была бы она вкусна, подрались бы вовсе. Добыл хоть чего-нибудь?
— Да, Ефим Гордеевич дал пятьдесят коней и сотню мешков зерна.
— Ну, стало быть, завтра в путь, — заявил Евпатий, пытаясь вырезать выемку в неказистом своём изделии. — Ты голодный?
— Нет, пирогов наелся у воеводы. А куда двинемся?
— На Ростов, ежели дорога будет свободна. А нет — сшибёмся с Батыем где-нибудь здесь.
Дав такой ответ, Евпатий решил, что ложка уже годится, да и опробовал её в деле, взяв котелок. Тем временем, Елисей объяснил рязанскому сотнику:
— Час назад Тимоха прискакал с вестью, что уже взяты и Стародуб, и Гороховец. Осаждён Торжок.
— Стародуб я знаю, а город Гороховец где стоит?
— На Клязьме. Это к востоку две сотни вёрст. И брали его войска, которые шли с Красного Холма. Восточный тумен Батыя подошёл к городу позже, когда тот уже пылал. Значит, Гуюк-хан сюда скачет с тридцатью тысячами! Через день он будет близ Переяславля.
— Ефим Гордеевич мне о том говорил. А где сам Батый? Когда они смогут соединиться?
— Батый стоит либо в Клещине, либо в Глухове. А четвёртый его тумен вчера занял три деревни на реке Локше. Его ведёт брат Батыя, Шейбани-хан.
— А соединятся они нескоро, — вставил Мстислав. — Им ведь надо взять нас в кольцо! Так что, остаётся нам либо выскользнуть, разметав их передовые отряды, либо завтра же кинуться на Батыя, пока с ним не то один, не то два тумена.
— Так мы ведь не знаем, где он стоит!
— Да в Клещине он, — подал голос Сенька. — Я это знаю.
— Откуда? — спросил Евпатий, ставя пустой котелок на снег. — Сорока с берёзы настрекотала?
— Знаю, раз говорю! Ты и сам, поди, это понял уже давно. Попы и монахи со всей округи едут туда на тройках с бубенчиками, везут харчи да подарки! Конечно, сам Батый там.
Евпатий решил не спорить. Чинно поднявшись во весь свой немалый рост, он оправил пояс, которым был перехвачен его заношенный полушубок, и поглядел в глаза Даниилу.
— Давай-ка отойдём в сторону! Хочу вспомнить нашу Рязань да кое о ком спросить.
Не очень хотелось сотнику вспоминать минувшее, но он знал, что Евпатий редко кручинится о пустом. Обогнув поляну, они прошли мимо лошадей, которых бойцы кормили из рук пшеницей, чуть углубились в лес и сели на сваленную сосну близ края оврага. Долго молчали, прислушиваясь к безмолвию ледяной, неподвижной чащи. Потом Евпатий сказал:
— И всё же напрасно не зарубил я того монгола, который мне рассказал про нашу соседку рыжую! Понимал, что надо убить, а всё-таки отпустил.
— А зачем ты спрашивал именно про неё?
— Как раз потому, что рыжая! А ты думал, зачем? Видных рыжих девчонок в Рязани было немного. Дай, думаю, спрошу — может, вспомнит? Спросил бы про белобрысую или русую, он бы вспомнил несколько сотен! А вот теперь хан перевернёт всю русскую землю, чтобы Варвару нашу найти.
— Это дело трудное, — возразил Даниил. — Русская земля велика, худых рыжих девок с таким же именем в ней найдётся, поди, немало! И если две эти шельмы смогли уйти от царевича, всю его сатанинскую свору перехитрив, вряд ли попадутся они Батыю! Ты знаешь сам, что во всей Рязани не было девок хитрее их.
— Так-то оно так, но пленный монгол сказал, что с ними ушла ещё половчанка, которую сам Батый как будто остерегается.
— Сам Батый? — хмыкнул Даниил. — Что ж это за девка такая грозная?
— Говорят, когда они жгли Рязань, она в город въехала на коне и большое пламя перед ней пятилось! Так она сумела спасти несколько десятков рязанцев, открыв для них путь к реке, и Батый за это велел её наказать.
Даниил задумался.
— Почему же он её не убил?
— Как можно её убить, если с нею дружат тёмные силы? Ну, или светлые, чёрт её разберёт!
— Ну а коли так, нужно ли бояться за наших девок? Что может им угрожать с такой лихой спутницей?
У Евпатия долго не находилось ответа. Или, быть может, он продолжал вслушиваться в ночь, тишина которой изредка нарушалась шелестом крыльев совы где-то над оврагом. Ответ же прозвучал так:
— Кто знает, зачем эта половчанка решила с ними уйти! Дивная история. Ну а если вдруг Варвара и Настя окажутся у Батыя и он пришлёт к нам гонцов — мол, угомонитесь, не то с другими гонцами пришлю вам рыжую голову с белокурой? Что мы с тобой тогда будем делать?
— А ты как думаешь? Разве он их пощадит, ежели мы примем его условия? Или Русь нам за это спасибо скажет?
— Ну, стало быть, нечего об этом и толковать, — тряхнул головой Евпатий и встал с сосны. — Идём спать! Завтра вставать рано.
Они подошли к поляне. Шумные разговоры, споры и смех над ней затихали. Многие ополченцы стелили перед кострами еловый лапник, чтобы им было теплее и мягче спать, иные уже успели заснуть прямо на снегу. Плотные овчинные полушубки их выручали и не в такую стужу. Данила сразу направился к трём черниговским сотникам и Семёну. Они пока не ложились, решив сварить себе ещё каши. Евпатий же подошёл к своему вороному широкогрудому жеребцу черкасских кровей, которого два рязанских парня всё продолжали кормить пшеницей.
— Вы о своих конях позаботились? Нам вставать на заре.
— А как же! Мы твоего уж вторично потчуем. Он как начал копытом бить — я, мол, не насытился, ещё дайте!
— Хватит ему уже, не то будет долго спать! Поутру я сам его заседлаю.
Ласково проведя рукой по спине рослого коня, который лишь покосился и захрапел, но не вынул морду из большой торбы с зерном, Евпатий пошёл к своему костру. Тот был далеко. Евпатий не сразу приметил в той стороне какое-то громкое оживление — он задерживался у прочих костров, когда его окликали, чтобы о чём-то спросить или угостить брагой из фляжки. Заметив же суету, он прибавил шагу. Что же стряслось? Да, у костра, точно, сделалось шумно и многолюдно, притом народ там шумел не только знакомый, из числа воинов, но какой-то ещё чумазый, писклявый да низкорослый. То были дети, числом побольше десятка, тощие и одетые хуже некуда. Они все сидели на брёвнышках и глодали куски жареного мяса, которое принесли ополченцы со всей поляны, а Даниил, Сенька и три черниговца, стоя рядом, вели с этой мелюзгой разговор и зорко следили за котелком, чтобы просяная каша не подгорела. Прочие воины также спрашивали о чём-то странных гостей, посмеиваясь над ними. Когда подошёл Евпатий, все стихли. Детишки приподнялись, кивнули ему приветливо и вновь сели. Им пока было не до него.
— Изволь-ка полюбоваться, — сказал ему Елисей насмешливо, покачав головой в меховом треухе. — Выбежали из леса и говорят: «Нам Евпатий надобен, мы хотим в дружину его вступить!» Голодные, злые! Они из Мурома прибежали сюда.
— Из Мурома? — повторил Евпатий, оглядывая своих новоиспечённых соратников. Среди них легко было распознать четырёх девчонок, и он сейчас же сообразил, что одна из них — атаманша всей этой шайки. Во-первых, было ей уже лет пятнадцать, а во-вторых, у неё висел за плечами добротный лук и колчан со стрелами. На вопрос Евпатия Коловрата, как её звать, девочка не только представилась, объявив, что звать её Агриппина, но и заверила, что отлично умеет стрелять из лука.
— Монгольский лук даже я натяну с трудом, — заметил Евпатий. — Небось, смеёшься над нами?
— Ты, небось, надо мной смеёшься, — обиделась Агриппина. — Да, приловчилась я лук натягивать. Тут не столько надобно силы, сколько сноровки! А если бы не умела, как мы дошли бы сюда из Мурома по лесным тропинкам да ручейкам? Неужто бы мы не померли с голодухи в таком далёком пути?
— Вижу, как вы сыты! А это всё твои сёстры с братьями?
Агриппина кивнула и стала кашлять, враз проглотив фунта полтора медвежатины. Из дальнейших расспросов выяснилось, что отцы и дед ребятишек поубивали друг друга, не поделив половину зайца, найденную в лисьей норе, и пришлось их отпрыскам убрести на поиски пропитания вглубь лесов. Во время своих скитаний они прослышали, что рязанский витязь Евпатий с лихой ватагой громит отряды монголов по всей Руси, и, ясное дело, решили к нему присоединиться. Счастье сопутствовало ребятам, и они взяли верное направление, завернув к Плещееву озеру.
— Вот удача нам привалила, — растерянно обвёл взглядом Евпатий своих товарищей. Те смеялись, давая ему советы, кого из этих ребят чем вооружить да какую сотню дать под начало весёлой девчонке с луком. Сенька, тем временем, снял с огня котелок, а Даниил и прочие воины дали ложки муромским удальцам. Те дружно взялись за кашу, да притом так, будто перед тем совсем ничего не ели. Глядя, как они, обжигаясь, опустошают большой медный котелок, Евпатий спросил:
— Да как же вы нас сыскали в глухом лесу?
— Им встретились мужики из Переяславля, которые провожали меня сюда, — сказал Даниил.
— Это хорошо всё, — кивнул Евпатий, подумав. — Такие воины мне нужны! Но ещё нужнее будут они на стенах Переяславля-города, потому что к нему не сегодня-завтра подступит сам хан Батый с основными силами. Вот там будет битва так битва! Езжайте-ка вы туда, лихие богатыри и стрелки из Мурома. Там вам место. Ефим Гордеевич облачит вас в кольчуги, даст вам мечи-кладенцы, и будете вы сражаться на стенах крепости. Слышь, Данила! Путь твой сейчас — обратно, в Переяславль. Бери дюжину своих и вези туда всю эту компанию. За полночи, наверное, обернёшься и часа три успеешь поспать. Вперёд!
И, не удостаивая вниманием протестующий визг над опустошаемым котелком, Евпатий решительно зашагал к другому костру, чтоб возле него лечь спать. Уже через полчаса на лесной поляне сделалось совсем тихо. Дюжина верховых, каждый из которых придерживал впереди седла маленького воина, выезжала из лесу и сворачивала к Переяславлю. Дозорные на тропинках топтали снег, хлопали себя руками в меховых варежках по бокам, чтобы не озябнуть. Все остальные бойцы дружины Евпатия крепко спали.


Глава одиннадцатая

Бату-хан, действительно, стоял в Клещине, небольшом городишке среди берёзовых рощ, верстах в тридцати от Переяславля. Поблизости находились несколько деревень и Сретенский монастырь. С джихангиром были не только «бешеные» и «непобедимые», коих стало гораздо меньше после трёх стычек с воинами Евпатия, но и сотня отборных лучников, позаимствованных у хана Берке. Тот расположил свою ставку в Глухове. Шейбани неплохо обосновался на правом берегу Локши, где местные рыбаки отдали ему все свои запасы вяленой рыбы. Так вот три брата ждали хана Гуюка, который вместе с Бури и Мунке вёл против Евпатия основную часть войск сыновей кагана. Четвёртый же брат, Тангут, выдвинулся навстречу им, и все эти ханы сообща взяли Гороховец на Клязьме.
Однажды вечером в Клещин примчались двести нукеров, проделавших долгий путь. На трёх лошадях сидели не всадники, а наездницы. У одной из них, совсем худенькой, с горбоносым и узкоглазым лицом, руки были крепко связаны за спиной, и один из всадников вёл её коня в поводу. Две другие девушки не внушали сопровождающим опасения, что они от них могут скрыться, и потому за ними только приглядывали, держа их в центре отряда.
Все подступы к городку были перекрыты частями тумена «непобедимых». Узнав о том, что прибыли воины Гуюк-хана, исполнившие приказ самого Батыя, один из тысячников по имени Ухнагир-нойон принял пленниц, как говорится, с рук на руки, и все три завершили путь уже под другой охраной. Дубовый терем посадника, занятый Бату-ханом и его жёнами, находился под оцеплением двух с половиной тысяч нукеров. Чтобы пройти вовнутрь оцепления, Ухнагир-нойону пришлось потребовать встречи с самим Чонгуром, который был посвящён в суть дела.
Уже через полчаса девушки стояли перед разбуженным Бату-ханом, который днём пил вино со своими тысячниками и темниками. Вино доставляли ему из церкви, а Сретенский монастырь отрядил дюжину черниц, которые с радостью согласились быть горничными, сенными и танцевальными девушками при грозном царе монголов. Тогда же, днём, у них вышла стычка с его капризными жёнами. Азиатских и русских девушек растащили, не дожидаясь приказа от Бату-хана. Он уснул в кресле посреди горницы, свесив голову набок и скрестив ноги в жёлтых сафьяновых сапогах. Все столы и лавки из горницы были выброшены. Остались только иконы и это кресло. Оно понравилось джихангиру. Когда монахини вместе с одной из жён его разбудили, взволнованно объяснив, что к чему, он протёр глаза и воскликнул:
— Пускай придёт Субедей! И Тогрул. И чтобы здесь больше не было никого, кроме этих девушек!
За окном было уже темно. Медная лампада перед иконостасом едва-едва источала жёлтенький огонёк. Глаза трёх сироток, которых втолкнули в горницу, некоторое время свыкались с трепетным полумраком, прежде чем, наконец, смогли различить лицо молодого хана, сидевшего в большом кресле. Он с любопытством смотрел на них, переводя взгляд с одной на другую. Слева от кресла стоял какой-то старик — грузный и коряжистый, с одним глазом, а позади возвышалось нечто вроде горы с головой монгола в войлочной шапке. Когда глаза у трёх девушек окончательно проморгались, сделалось видно, что у горы есть туловище, огромные руки и, судя по всему, ноги, скрытые креслом. Впрочем, для Инги всё это не было новостью, потому что она неплохо знала Тогрула. Был ей знаком и Батый. Посему она, несколько мгновений помедлив как бы в ошеломлении, бросилась перед ним на колени и громко стукнула лбом об пол. Затем она медленно разогнулась и, сев на пятки, склонила голову. Её спутницы продолжали молча стоять во весь рост. Они не привыкли кланяться никому. Но молодой хан на них не обиделся.
— Как их звать? — спросил он у Инги. Поняв, что ей опять выпадает роль переводчицы, половчанка ответила на вопрос.
— Где вас захватили? — прозвучал следующий.
— В лесном городке с названием Юрьевец. Мы пришли туда из Коломны. На другой день городок был взят твоими нукерами.
— А зачем вы пошли туда?
— Знать не знаю, великий хан! Мы шли по лесным дорогам, куда глаза глядят.
— Лучше бы они у тебя глядели в другую сторону! А теперь скажи мне, дочь Галахана, как был убит царевич Кюлькан? Говори всю правду, не бойся. Здесь лишних нет.
Дочь бога огня, как её назвал Бату-хан, бояться и не подумала. Но и правды было сказано ею мало. Она закончилась на моменте, когда царевич прыгнул к Варваре через костёр, схватил её за ноги, повалил и сам на ней распластался. А дальше Инга, которая по пути сумела разговорить пленивших её нукеров, красочно описала, как из кромешного мрака в углу шатра соткался шулмус, похожий на высоченного урусута, как он ударом тяжёлого кулака вдребезги разбил голову царевича и сказал Варваре несколько нежных слов, а затем исчез, превратившись в дым.
— Да, так я и думал, — пробормотал Бату-хан, искоса взглянув на старого полководца, который мрачно сопел. Потом джихангир опять обратился к Инге: — А что шулмус говорил этой рыжей девушке? Пусть она сама сейчас скажет.
— Этот чёрт хочет знать, что твой урусут тебе говорил, ударив царевича по башке, — объяснила Инга, подняв глаза на Варвару.
— Какой ещё урусут?
— Ну, мёртвый рязанец! Евпатий твой. Впрочем, он не мёртвый…
— Да и не мой! Они вправду думают, что Евпатий убил царевича?
— Да, взаправду! Ну не ослы? Видать, сука Тунгалаг им головы заморочила! Что сказать-то ему? Настя, ты не знаешь? Молчи, молчи, сейчас всё скажу сама!
Варвара на всякий случай произнесла пару пустых фраз, при этом додумавшись прослезиться, и половчанка, вновь обратив лицо к Бату-хану, вернулась к монгольской речи:
— Он, по её словам, ей сказал, что впредь никому не позволит её обидеть! И, если мне память не изменяет, ещё прибавил, что белокурая тоже теперь под его защитой. И горбоносая.
— Это ты? — спросил Бату-хан. Инга заморгала и, ахнув, начала трогать свой нос.
— Ой, да, в самом деле! Я и не знала, что нос у меня такой некрасивый! Вот уж беда так беда! С таким большим носом мне даже самого завалящего мужа до смерти не видать, как своих ушей!
И Инга заплакала, опустив прекрасную чернокудрую голову. Слушая её вой, Субедей нахмурился.
— Она хитрая обезьяна, — шепнул он на ухо Бату-хану. — Ни одному её слову верить нельзя!
Бату-хан молчал, внимательно наблюдая за тремя девушками. От жалости к Инге вдруг стала плакать и Настя, хоть и не знала, чем вызваны слёзы той. Но что же ещё могло вызвать её слёзы, как не угроза страшного наказания? И, собравшись с духом, Настя воскликнула:
— Это я во всём виновата! Да, только я одна! Не бей Ингу!
— Что она говорит? — спросил Бату-хан.
— Что мы трое суток почти ничего не ели, — подняла Инга жалобные глаза, наполненные слезами. — И нам невесело! Мы сейчас начнём плакать и причитать так же громко, как тогда, в юрте!
— А почему вы там плакали? Хан Кюлькан вас не угостил?
— Он нас угостил бараниной! Но Варвара и Настя её не любят, а мне она не понравилась. Можно было подумать, что для царевича закололи старого и больного козла, а не молодого барашка! Да и арза была слишком горькой. Мы больше любим вино.
— Прикажи им дать по сорок плетей, — вышел из себя Субедей. — Таких наглых тварей я не встречал даже среди жён хорезм-шаха!
Но Бату-хан не ответил своему опытному советнику. Продолжая глядеть на бедных сироток, он улыбнулся.
— Всё это очень занятно! А кем была эта рыжая тому славному багатуру, который из-за неё размозжил затылок моему родственнику? Невестой?
— Нет, — сказала Варвара, когда дочь бога огня, или Галахана, перевела вопрос. — Мы были соседями, да и всё! Рязанские сплетницы, в их числе эта белобрысая, надо мной стали потешаться, когда я ему рукав на его кафтане заштопала! Перед этим он моей тётке, вдове с двумя ребятишками, печку переложил да наколол дров. Больше между нами не было ничего. Но слух по Рязани пошёл такой, что нос было стыдно из дому высунуть!
— Да, невеста она ему, — перевела Инга. — Многие рязанские удальцы, которым она только улыбнулась, потом зубами плевались! И ты, блистательный хан, помог сберечь зубы всем остальным, поснимав им головы.
Бату-хан опять усмехнулся. Но было ему нерадостно. Он сказал, немного поразмышляв:
— Очень занимательная история! Вот стоит багатур Тогрул. Видите его за моей спиной? Если ваш Евпатий на самом деле не дух, а живой храбрец, Тогрул ему тоже отрубит голову, повстречавшись с ним в поединке. Тогда я вас отпущу вместе с его телом, ибо вы сказочницы, сумевшие бесподобно меня развлечь! Если же Евпатий — шулмус, то мой багатур его победить не сможет. Тогда этой рыжей девушке переломят хребет, как монгольской ханше, чтобы он с ней, наконец, воссоединился и от меня отстал. И вы, белобрысая с чернокудрой, также умрёте самой почётной смертью, ибо пока ещё непонятно, какая из вас троих ему больше нравится! А вот я от вас утомился. Выйдите вон и скажите ловким танцовщицам из монастыря, стоящим за дверью, что я приказываю вас досыта накормить и дать вам чуть-чуть вина.
Инга сейчас же поднялась на ноги и перевела подругам самый конец речи Бату-хана. От её слов они озарились таким несусветным счастьем, что джихангир почувствовал себя богом. Он сильно бы удивился, если бы выяснилось, что девушек осчастливил грядущий ужин, а не почётная смерть. Когда они вышли, он обратился к Тогрулу:
— Иди скажи Тунгалаг, чтобы ночевала с ними в одной избе и глаз не спускала с них, особенно с дочери Галахана! Если мудрейшая заупрямится, то легонько сдави ей шею рядом с ушами, чтобы закапала из них кровь. Заодно смочи этой кровью саблю. Тогда крылатый шулмус от неё отпрянет, как от огня.
Голос у Тогрула был очень громким. Зная о себе это, силач шёпотом ответил, что всё сейчас же будет исполнено. Выскользнул он из комнаты тише кошки, хоть весил не меньше тигра.
— Значит, ты думаешь, что они нам морочат головы? — повернулся хан к своему наставнику, едва дверь за родственником закрылась. — Кто же тогда раздавил змеёныша в его юрте? И почему урусуты так ловко бьют моих воинов, появляясь как будто из пустоты?
— Потому, что их предводитель так же хитёр и стремителен, как наш славный Джебе-нойон, — сказал Субедей. — А думать-гадать, что произошло в юрте хана Кюлькана, не моё дело. Моя задача — разделаться с урусутами, которые не дают нам двигаться дальше! Хан Гуюк близко, за дверью давно стоят юртджи твоих братьев, которые ждут приказов. Мы, может быть, обсудим сейчас всё это?
Ответив злобным согласием, Бату-хан встал с кресла и сапогом толкнул дверь. В горницу вошли, чествуя его почтительными телодвижениями, четыре посланника его братьев, темники Орузан с Чонгуром и две черницы. Одна из них держала в руке корзинку, полную очень крупных и небольших мороженых яблок из монастырского погреба, а другая — красивый глиняный поставец с четырьмя свечами.
— Ой, царь Батый! Мрачно и тоскливо здесь у тебя, как у твоих жён узкозадых под их парчовыми юбками! — рассмеялась она, подходя к лампаде. — Свечки зажгу, хорошо?
Возражений не было. Субедей, между тем, забрал у первой монашки корзинку с яблоками. Монголы сели в кружок на дощатый пол, и старый военачальник взял из корзинки самое крупное яблоко. Положив его на пол, он пояснил:
— Вот столица княжества, Переяславль!
Потом стал класть другие, поменьше.
— Вот Клещин, а вот Шеломск! А тут, на реке Вазузе, стоит Калязин.
Вторая инокиня приблизилась с поставцом, в котором четыре свечки уже горели. Стало совсем светло.
— Что это он делает? — заморгав глазами на одноглазого полководца, тихо спросила свечная девка у яблочной. — Совсем, что ли, одурел, хряк старый?
— Это он хочет им показать, где город какой стоит на нашей земле, — прозвучал ответ также шёпотом. — Но он всё перепутал! Гляди, Калязин-то совсем близко у него вышел, а он в полутораста верстах! Шеломск же старый дурак отодвинул в сторону, а он рядом, рукой подать! Может, всё поправить?
— Давай исправим! А то ведь, дьяволы, всё напутают, а потом на нас зло сорвут.
Отставив поставец в угол, девушки опустились на четвереньки и, с шутками-прибаутками втиснувшись в круг монгольских военачальников, стали яблоки перекладывать.
— Ты куда, старый свинопас, отставил Шеломск? Вот здесь он стоит, поблизости! А Калязин откуда взялся под самым Глуховым? Между ними аж двести вёрст! А это большое яблоко что за город? Как Ярославль? Анька, да сколько этот кривой нынче браги вылакал? Ярославль! Да сдвинь его, толстый дурень, на сто вёрст к северу, чуть подальше Ростова! Ты бы ещё Белоозеро сюда втиснул, в Переяславское княжество! Ха-ха-ха! Ой, много вы навоюете тут без нас, дьяволы чумазые! Отродясь, должно быть, не мылись?
Батый и его помощники понимали только названия городов, поэтому лишь кивали на все вопросы и обзывательства. Им понравились эти девушки. Субедей-багатур в знак расположения даже хлопнул одну пониже спины, что вызвало изумление, затем хохот.
— Ой! Ишь ты, расхлопался, старый мерин! Рожу свою кривую сперва умой, потом лапай! Анька, видала? Ещё раз хлопнет — так я его, козла жирного, кочергой по башке огрею!
— А молодой-то царь, гляди, на тебя не зарится! Мне кивает да зубы скалит!
— Больно ты, дура, ему сдалась! Он над тобой ржёт, у тебя на лбу уже третий прыщ вскочил!
Военный совет продолжался долго. Лишь в полночь военачальники отпустили своих советниц, дав им по яблоку и съев прочие. Анька прыщавая и Марийка, как звали двух умных инокинь, пошли спать очень недовольные.
— Ну и свиньи! Уж лучше в монастыре ползать по полу — толку столько же, зато пахнет не лошадиным потом, а ладаном!
— Не ори! А то мать игуменья заругает.


Глава двенадцатая

Широкой снежной равниной Евпатий спешно повёл свой отряд на север, к Ростову. Он понимал, что для лобового сражения на просторе, которое захотели навязать ханы, сил недостаточно, и рассчитывал привлечь к делу ещё сколько-нибудь сельчан с простыми мужицкими топорами. На всём пути его от Оки к Плещееву озеру они шли к нему охотно, так как надежды на князей не было, а молва о лихой ватаге, которая истребляет отряды завоевателей, разлеталась по лесам быстро. Сперва коней хватало не всем, но в стычках с монголами их добыть удалось немало, и под Переяславлем отряд Евпатия Коловрата уже насчитывал тысячу семьсот всадников. Главной силой, конечно, были черниговцы, но и пахари да охотники с каждым боем всё меньше им уступали. Евпатий думал-гадал, где набрать ещё ополченцев, чтобы одним ударом избавить Русь от врага. В Ростовской земле? Или ещё дальше, в Пскове и Новгороде? Но путь туда был неблизким. И уже здесь, в начале его, становилось ясно, что он будет перекрыт.
О том, что кольцо смыкается и решающей схватки с Батыем не избежать, Евпатий начал догадываться под вечер. Когда дружинники осторожно переходили по льду речку Березовку, ведя коней под уздцы, на опушке леса, который был впереди, появились всадники. Судя по долгополым шубам и шапкам с высокими отворотами, это были монголы. Они какое-то время просто следили за приближением ополченцев. Как только те снова вскочили в сёдла и поскакали к лесу, монголы поторопились исчезнуть в нём. Они устремились в разные стороны, хорошенько пригнувшись к шеям коней.
— Думается мне, это не разъезд, — заявил Евпатий, остановив вороного подле опушки. — Больше похожи они на передовых доглядчиков из большого отряда! Но едем дальше, посмотрим.
Опытные бойцы предостерегли, что уже смеркается, не попасть бы в засаду! Евпатий решил рискнуть, сказав, что идти назад смысла нет. Следуя приказу, стрелки заняли места с двух сторон отряда, и путь был возобновлён. Двигаясь широкой ровной тропой через редколесье, Евпатий и его воины не видали больше монголов. Но ни один обоз и ни один путник также не встретился ополченцам. Это тревожило. К ночи лес расступился. При свете полной луны, которая нависала над северным горизонтом, открылось мерцающее пространство с грядой холмов вдалеке. Меж ними тянулся Ростовский шлях. С юга порошило снежком. Была это не метелица, а позёмка, и зоркие следопыты взялись за дело. Сойдя с коней, прошлись они по обочинам и сказали, что пара десятков всадников на степных лошадях промчались от леса к холмам недавно. Все глянули на Евпатия. Тот, поднявшись на стременах, не отрывал глаз от холмов. Их снежные склоны, широкие и пологие, неподвижно высвечивались луной до синего блеска.
— Так же светились в ночи холмы у реки Воронеж, в заснеженном Диком поле, — проговорил Даниил и снял рукавицу, чтобы достать из-за пазухи фляжку с брагой. — Помнишь, Семён, как шли мы на них с рязанцами?
— Лучше не вспоминать, — с грустью покачал головой стрелок. — И лучше туда не лезть. Чует моё сердце, там залегли немалые полчища! Не иначе, кто-то из братьев Батыевых подоспел нам наперерез от реки Вазузы.
Отряд беспокойно ждал, что скажет Евпатий. Тот, видя это, решил с ответом не медлить и повернулся к черниговцам.
— Братцы, вам не впервой рубиться с кочевниками верхом, на открытом месте. Что о них скажете?
— Бьются лихо, — пожал плечами Касьян, обменявшись взглядами со Мстиславом и Елисеем. — Конями правят умело, стреляют метко. Что ещё можно сказать?
— Вот и я о том же. К Ростову пробиться сможем, но нам здесь драться невыгодно, слишком много поляжет нас. Если пробиваться, то к Волге, через тумен самого Батыя! Он у них главный, с ним нам и надо потолковать. Вот моё решение.
Эта речь обрадовала дружинников. Они громко, единодушно выразили поддержку Евпатию и готовность вступить в решающий бой. А куда им было ещё идти, как не на Батыя, тем более что другой дороги даже и не просматривалось? Всё было яснее ясного. Подозвав к себе местных, среди которых был самый ловкий разведчик и следопыт Тимоха Косой, Евпатий всё у них выспросил про дороги, затем велел накормить коней остатками фуража и взял путь на Клещин.
Ближе к утру разыгралась вьюга. Если бы не Тимоха, который помнил между Владимиром и Ростовом каждую рощицу, сбились бы с пути сразу. Отряд Евпатия двигался то полями, то перелесками. Два-три десятка разведчиков иногда отставали, чтобы получше вслушаться да вглядеться в ночь. Сенька и Тимоха,которые могли видеть ночью почти как днём, сказали Евпатию, что монголы следуют по пятам, и довольно близко, рассредоточившись по равнине конными сотнями. Но Евпатий, казалось, сам это чувствовал. Он улавливал в завывании вьюги, с которым сливался далёкий вой волчьей стаи, знакомую перекличку степных кочевников. Перед самой зарёй, улучив момент, Евпатий с сотней черниговцев неожиданно развернулся и бросился на монголов, повисших, что называется, на хвосте. Остальной дружине он приказал остаться перед дубами, между которыми непролазно росли кусты, и ждать нападения с трёх сторон. Но схватка произошла лишь там, куда он повёл черниговцев. Они сшиблись с передовым отрядом хана Тангута. До полусотни монголов были изрублены, остальные сумели скрыться в колючих и ослепляющих снежных вихрях. Евпатий был недоволен. Он думал захватить пленных, чтобы узнать, какие тумены за ним идут и кто поджидает его на западе. Эта цель достигнута не была.
Когда за низкими тучами взошло солнце, Евпатий подступил к Клещину. Но монголов там уже не было. Жители городка, большинство которых вот уже несколько дней составляли женщины и девицы, встретили ополченцев слезами радости. Облачённая в шубу из тридцати соболей, игуменья распрекрасной, как лица её черниц, Сретенской обители целовала руки продрогшим воинам, безошибочно подбегая лишь к одним сотникам. Добежав, наконец, и до самого Евпатия Коловрата, который, сидя в седле, оглядывал рощицы и поля вокруг городка, она ткнулась носом ему в колено.
— Красавец наш! Избавитель! Как только царю татарскому донесли о том, что ты рядом, его и след простыл! Если бы не ты, убил бы он нас тут всех, Христовых невест, за то, что не поклонились ему, язычнику!
На вопрос Евпатия, куда делись все мужики из Клещина, мать игуменья стала выть, что в Переяславле они, готовятся к обороне города.
— Ну а свой родной город, стало быть, бросили?
— Ой, родимый! Да разве же такой город бы устоял? Кабы мужики безбожников встретили топорами, то сразу и полегли бы все, да и жён с детишками уберечь бы не получилось! А так татары слабых не тронули, потому что отец Викентий и я Батыю сказали: «Убивай нас, коли не напился невинной крови, поганый пёс, а девок с детьми не трожь!» Видать, нашими устами сам Бог возопил к царю! Зубами он скрипнул, но не велел убивать и жечь, только кладовые вымести подчистую.
— Стало быть, было что выметать? А если бы мужики ушли вместе с семьями, тут бы зёрнышка не нашлось! Не вы ли с отцом Викентием точно так же, устами Самого Бога, благословили их жён с детишками здесь оставить?
Тут на игуменью напал кашель. Хотел Евпатий хлопнуть её по спине ладонью, да передумал, решив, что без толку. Между тем, степенный и статный отец Викентий начал служить со всеми своими дьяконами молебен в городской церкви. Но дюжины две черниц, гурьбой побежавших вслед за Евпатием, когда тот направил коня к терему посадника, рассказали, перебивая одна другую, как жадный и глупый поп в той же самой церкви служил молебны о здравии Бату-хана, а мать игуменья грызла кости, которые Бату-хан ей бросал, сидя за столом. Все эти монахини были как на подбор — пригожие, молодые и белозубые. Остальным игуменья поручила заботу о прочих воинах, а иными словами — под руки отвести их в хоромы отца Викентия, да в другие зажиточные дома, да в саму обитель и кормить сытно, о лошадях также позаботиться хорошенько. Но есаулы, как называли в отряде сотников, предводителя не оставили, и пришлось красивым черницам обхаживать также их. У Евпатия продолжали путаться под ногами Анька прыщавая и Марийка. Когда он поднялся в горницу, они стали снимать с него сапоги, толкнув его в кресло.
— Посадник где? — спросил он, не дав им себя разуть. Они объяснили, что воевода перед приходом монголов поспешил в Полоцк, ибо увидел сон, что его сестра, живущая там, родила трёх ангелов.
— Целых трёх? Увидав такое, можно умчаться и дальше Полоцка! А когда Батый отсюда ушёл?
— Вчера! Он ушёл вчера!
— Куда ж он направился?
Две черницы стали махать руками в разные стороны, а затем назвали одна другую драной козой да облезлой лошадью и едва не перешёл в драку их спор о том, куда же направился царь Батый. Евпатий устало следил за ними. Когда они, наконец, сказали ему, что толком не знают, где какой город стоит, но монголы двинулись одни вправо, другие влево, он вскочил с кресла.
— Спасибо, матушки! А теперь, если вы ещё не слишком устали, кликните мне сюда попа вашего, Викентия, а потом накройте нам стол для завтрака. На обед мы поедем к хану Батыю.


Глава тринадцатая

Вьюга улеглась. Как только отряд, выехав из Клещина, миновал окрестные перелески, группы монгольских всадников начали появляться с разных сторон. Это пока были разведчики. Семён и другие лучники из отряда Евпатия иногда пускали в них стрелы. Монголы не отвечали тем же, а поворачивали коней и опять скрывались за рощами и буграми.
— Позавтракали мы славно, но не в последний ли раз? — вздохнул Даниил. — Сдаётся мне, братцы, что поп Викентий наврал, сказав, что будет за нас молиться!
Шутки про плутоватого молодого попа и его напарницу раздавались по всему войску. Один Евпатий молчал. Было очевидно, что надо двигаться быстро, дабы прорваться к густым приволжским лесам. На беду, дороги замело снегом, а наст был хрупким. Кони не то чтобы сильно вязли, но даже рысью идти было нелегко. А вражеские отряды, которые продолжали показываться то справа, то слева, то впереди, делались всё более многочисленными. Стрелы стали лететь уже с двух сторон. Но от рукопашной монголы всё ещё уклонялись. Евпатий, боясь засады, не разрешал преследовать их. И только к полудню стали завязываться бои. Быстрые черниговцы, разделившись на два отряда, атаковали монголов и заставляли их отступать. Сами же они старались не удаляться от основной дружины, чтобы не угодить в западню.
Битва началась внезапно и ближе к вечеру. Развернулась она на широком поле, среди лесистых холмов. Через это поле шла из Твери дорога на Углич. Преодолев подъём на возвышенность, отделявшую их от этой дороги, Евпатий и его воины увидали очень большой монгольский отряд. Монголы стояли несколькими шеренгами поперёк неровного поля, от одного леса до другого, и были готовы к схватке. А за их спинами, ближе к линии горизонта, вставали на боевые позиции следующие группы конницы. Там виднелось большое пятиугольное знамя. О такой встрече Евпатий мечтал давно.
— Вперёд! — крикнул он, обнажая меч. И поскакал вниз, ведя за собой дружину.
Ему противостояли несколько тысяч нукеров тумена «бешеных». Эти воины при набеге на Переяславль сопровождали то Бату-хана, то его брата, хана Берке, хоть их предводителем со времён Чингисхана был Субедей-багатур. Сам он неизменно находился при джихангире и распределял силы монгольской армии, исходя из донесений разведки. Так как Евпатий шёл прямо на Батыя, Главный удар готовились принять «бешеные». Они были вооружены кривыми мечами дамасской стали и копьями.
Схватка сразу пошла такая, какой и хотел Евпатий — в полную силу и без путей к отступлению. Сокрушительный натиск его дружины, построенной в виде клина, расколол строй тяжёлой монгольской конницы. Левый фланг её, над которым реяло знамя с изображением огнедышащего дракона, был смят черниговцами. Правый фланг медленно, но верно теснили к лесу пахари и охотники, страшные в своей ненависти к врагу, который убил их близких и продолжал выжигать их родную землю. Евпатий с сотней бойцов из Рязани, Пронска и Мурома, опрокидывая нукеров вместе с конями, яростно прорубался сквозь их средние ряды к другому тумену, стоявшему вдалеке, за полем. Этот тумен под ханскими бунчуками и большим флагом с фигурой кречета, широко развёрнутый в боевой порядок, Евпатий и заприметил ещё с холма. Теперь уже стало видно, что все нукеры — в тяжёлых китайских латах из воронёной стали и шлемах с масками в пол-лица. То были «непобедимые» — десять тысяч богатырей, обязанностью которых было охранять жизнь Бату-хана. С других сторон, северной и западной, на Евпатия шли тумены Гуюка, Тангута и Шейбани.
У «бешеных» не хватило сил устоять. Их грозный дракон с тремя головами был уж давно втоптан в снег, который от крови в некоторых местах осел до земли. Как только Евпатий вместе с черниговцами пробился в чистое поле, которое отделяло его от «непобедимых», из их рядов выехал Тогрул верхом на громадном сером коне. Он вскинул над головой сарацинский меч и сделал им рубящее движение, вызывая рязанца на поединок. Во всех пяти ханских ставках взревели трубы и наклонились хвостатые бунчуки. Это означало сигнал к остановке битвы. И битва остановилась, так как монголы повиновались приказу, а их противники шли вперёд, к ставке Бату-хана, и верно поняли жест самого высокого всадника из тумена телохранителей. В тишине, которая нарушалась лишь лошадиным храпом, Евпатий дал коню шпоры. Это же сделал Тогрул. На глазах Батыя и трёх сироток, которые вместе с ним въехали верхом на бугор, два всадника встретились. Серый конь и конь вороной, полные свирепости друг на друга, дико заржали и поднялись на дыбы. Оба устояли. Тогрул нанёс удар сбоку. Он сделал большой размах, но Евпатий, сильным рывком поводьев сдержав коня в его бешеном прыжке напролом, парировал основанием своего прямого меча. При этом он изловчился чётким приёмом — движение клинка вверх, в сторону и вниз, выбить кривой меч из руки Тогрула. Затем Евпатий нанёс собственный удар, которым он разрубил монгола наискось пополам, от плеча до пояса.
— Ну а дальше-то было что? — вскричала Маринка. Она уже целую минуту ждала, когда Лиза, которая вдруг умолкла, будто язык проглотила, возобновит свой рассказ. День клонился к вечеру. Две подруги сидели на берегу лесного ручья. С другой стороны ручья, за деревьями, далеко тянулось заросшее травой поле, невесть откуда возникшее посреди дремучей тайги. Лиза улыбнулась, прежде чем дать ответ:
— Дальше не хочу тебе ничего рассказывать! Какой смысл? Последний час жизни Евпатия Коловрата вряд ли смогу я описать лучше, чем это сделал Василий Ян в романе «Батый». Одна из частей этого романа — седьмая, кажется, называется «Евпатий Неистовый». Я жалею, что рассказала тебе так много. Вот прочитаешь роман и скажешь, что я всякой ерунды напридумывала!
— Я этот роман читала, когда мне было лет десять, но мало что из него запомнила. Может быть, ты на комплимент напрашиваешься?
— Нет, нет! У Яна всё вышло гораздо лучше, чем у меня. Он выдумал друга Евпатия — Ратибора, выдумал то, что битва произошла на болоте близ Переяславля Залесского! Про Переяславль я у него позаимствовала. Скорее всего, Евпатий так далеко не зашёл, и это решающее сражение, когда он рассёк пополам Тогрула, произошло в Суздальской земле, на Убитом поле. Но ведь роман есть роман! Кстати, и монгольского силача звали не Тогрулом, а Хостоврулом. Ян его имя переиначил, и я решила, что так получше звучит.
Маринка задумалась. Глядя в поле с высокой пёстрой травой, которая то клонилась под ветром, то выпрямлялась, меняя цвет в розовых лучах закатного солнца, она задала вопрос:
— А три эти девушки — Настя, Варвара, Инга? Кто их придумал, Василий Ян или ты?
— Никто не придумывал этих девушек! Они были на самом деле.
— Откуда ты это знаешь?
— Знаю и всё! — рассердилась Лиза. — Есть вещи, которые говорят сами за себя.
— Это каким образом?
— Человеческим! Если бы этих девушек никогда не существовало, я бы не знала, как дальше жить. И зачем.
После этих слов Маринке хотелось узнать только одну вещь.
— Что же было с ними после того, как погиб Евпатий?
— Вот это умный вопрос! Сейчас процитирую тебе Яна, который при описании одной сцены близок к первоисточнику. Вот, цитирую: «Прибежавшие нукеры доложили, что найдены тела урусутов — молодого воина-силача и старого шамана, павших под ударами тяжёлых камней. Бату-хан пожелал их увидеть. Нукеры подвезли на деревенских розвальнях тела Евпатия и Ратибора. Джихангир внимательно осмотрел мертвецов, осторожно тронул пальцем полузакрытые глаза Евпатия.
— Нет, это были не мангусы и не шаманы, а храбрые воины, большие багатуры. Если бы они были живы, я хотел бы иметь их против моего сердца… Мои воины должны учиться у них!
И, обращаясь к теснившимся вокруг монголам, Бату-хан сказал:
— Воздадим им воинский почёт!
Тогда непобедимый полководец Субудай-багатур, приближённые знатные темники и нукеры, с суровыми и строгими лицами, вынули блестящие мечи, подняли их над головой и трижды прокричали:
— Кху! Кху! Кху!»
— Ты это запомнила слово в слово? — оторопела Маринка. — Целый абзац? Ты, может быть, помнишь и весь роман?
— Нет, только один абзац, потому что он касается тех, о ком ты спросила. Тебя всё ещё волнует судьба трёх девушек? Или нет?
— Да, да, извини! Так что с ними было дальше! Ведь Бату-хан поклялся их отпустить, если вдруг окажется, что Евпатий — не выходец с того света!
— Он сдержал слово. Ведь у него было прозвище «Саин-хан». Это означает добрый и милостивый. Конечно же, добрым он был к своим, но всё-таки иногда делал исключения. Девушкам было позволено отвезти Евпатия на рязанское пепелище, чтобы похоронить его под развалинами соборной церкви. Бату-хан предоставил им для охраны конную сотню и одарил их деньгами. Похоронив Евпатия Коловрата, Варвара, Настя и Инга пешком отправились в Новгород и дошли до него. На деньги Батыя они купили в Новгороде уютный дом, завели хозяйство и прожили так до смерти, не расставаясь.
— А как же личная жизнь?
— Ой! Коза, коза! — вдруг вскрикнула Лиза, глядя на поле. Прищурила на него глаза и Маринка.
— Там две козы, не одна! Пелагея с Женькой. А Герда где?
— Да вон, слева! Не видишь? Чёрная голова мелькает в траве.
Подбежав к ручью, коза и пантера начали пить. Они встали рядом, прямо бок о бок. Женька несла уже не один пакетик, а два. Второй был объёмнее, тяжелее. В нём что-то звякало. С такой ношей перескочить ручей Женька не рискнула. Сев на траву, она с гордым видом сняла сандалии, словно те от воды могли развалиться, и, положив их в первый пакет, стала осторожно переходить ручей босиком, ойкая на острых камнях. Лиза и Маринка за ней внимательно наблюдали. Им не хотелось с ней разговаривать, потому что она грубо отказалась взять их с собой позавчера днём. Но к Герде и Пелагее у них особых претензий не было, и они погладили двух самых знаменитых жительниц Ершовки, когда те к ним подошли. Затем подошла и Женька с двумя пакетами. Села рядышком и вздохнула.
— Ух! Так устала, что сейчас сдохну! Ночь не спала. С сельскими ребятами квасить весело, но потом можно не проснуться, если здоровье хилое! Знаете, что гремит во втором пакете?
— Твои мозги, которые ты случайно где-то нашла? — вяло покосилась Маринка на горбоносое, загорелое лицо Женьки. — Давно пора было это сделать!
— А ты как думаешь? — стала приставать Женька к Лизе. — Угадывай с трёх попыток!
— Может быть, клад? Сокровище?
— Угадала! Ты молодец! Жители Мурыгина подарили мне пять бутылок своей крутой самогонки!
— Класс! — разом подскочили Маринка с Лизой. Им сделалось очень весело. Схватив Женьку, они её повалили и стали радостно тормошить. Она хохотала и отбивалась. Герда уснула на солнышке, растянувшись возле ручья. С пользой проводила время лишь Пелагея. Она паслась. Трава у ручья была очень сочная.



Конец

Декабрь 2024 – февраль 2025 г.


Этой книгой завершается так называемая Наполеоновская серия, состоящая из восьми романов о судьбе Риты, Светы и Женьки