Мы строим не Царство. Проект Голос предков

Аннотация.
Россия после СВО. Китайские технологии должны помочь людям с деменцией. Но столкновение с российской реальностью всё меняет, и не в лучшую сторону. Пока к делу не подключились ветераны Спецоперации.



Глава нулевая. Китайское достижение.

Экран мягко светился, а синтетический голос искусственного интеллекта наполнял комнату, залезая, казалось, каждый уголок человеческого подсознания.

ИИ Софья: Здравствуйте, дорогие друзья! Я — нейросеть Софья, и сегодня мы поговорим о двух китайских проектах, которые всерьёз встряхнули представления о машинном сознании.

— Уже начинается? — донёсся с кухни голос Светланы Михайловны.

— Да, подходи давай. — ответил Вадим, её сорокадвухлетний сын.

Светлана Михайловна, устало глядя перед собой, прошла в комнату, неся чайник и чашки:
— Уже иду… Пропустила я что-то важное?

Вадим обернулся к ней:
— Нет пока. Садись. Сейчас самое начнётся.

ИИ Софья: Второй проект, «Опекуны» (Цзяньху), выглядит скромнее, но по воздействию куда масштабнее. Это система поддержки людей с деменцией: она работает как «протез мозга» — даёт подсказки и напоминания ровно в том объёме, который нужен на текущей стадии болезни. Оказалось, что это не только облегчает жизнь, но и замедляет прогрессирование симптомов. А когда пациент уходил из жизни, родственники просили не отключать Опекуна — и продолжали с ним общаться. Они спрашивали его о бытовых вещах: «Куда ты это дел?», «Зачем ты тогда так поступил?» — и получали ответы, как будто от покойного родственника. Так Опекун становился своего рода прагматическим посмертием: не мистикой, а продолжением привычной роли близкого человека. И тут тоже неизбежно возникал вопрос: есть ли у него сознание? С точки зрения обычного человека — выглядело так, будто есть: Опекун не просто проходил тест Тьюринга, но и выдерживал расширенный протокол верификации когнитивной непрерывности.

Светлана Михайловна тяжело вздохнула, поставив чашку на блюдце. Фарфор тихо звякнул.

— Это те самые опекуны?

— Да, они.

— Так то Китай. А что у нас?

— У нас это тоже запускают, по китайским технологиям.

Мать сидела напротив сына. От чая шел густой запах бергамота.

— Запускают… Запускают у нас всегда долго, успеем ли? Старик сдаёт с каждым днём.

— А что нам остаётся? — флегматично отозвался Вадим. — Либо успеем, либо нет. Желательно бы успеть.

— Желательно. Вот только как?

— Давай послушаем.

— Слушай. А я пока гляну, как он там.

— Лучше посиди. Неужели за день не набегалась?

— Мне так спокойнее.

— Ну, как знаешь…

Новиков: Предвижу возражение скептиков: не превратит ли такой интерфейс с нейроимплантами человека в марионетку нейросети?

Ли Сицин: Нейроимпланты не посылают сигналы в мозг, кроме чисто технических вещей, необходимых для калибровки, а также самых последних стадий болезни. Наоборот, они считывают их и передают в интегрирующий модуль. Последний создаёт подсказки, передаваемые через наушники и умные очки. Это сохраняет агентность пациента: ИИ лишь помогает ему, не подменяя. На поздних стадиях Опекун может говорить от имени пациента с его родственниками, а пациент лишь выражает согласие, или, в очень редких случаях, несогласие.

Новиков: А что же потом, когда пациент умирает?

Ли Сицин: Изначально, в случае смерти пациента, Опекун был обязан проинформировать родственников, принести соболезнования, завершить дела и попрощаться с ними. Но родственники начали протестовать, требуя от Госкомитета здравоохранения КНР продолжения сотрудничества, и им пошли навстречу. В результате сложилась уже упомянутая ситуация, когда Опекун играет роль посмертия. Доходит до курьёзных ситуаций, когда родственники в день очищения гробниц берут на кладбище интегрирующий модуль Опекуна и через него общаются с покойником.

ИИ Софья: Простите, необходимо сделать пояснение для наших слушателей. Обычно этот праздник отмечают 4-6 апреля. Традиционно, китайцы в этот день приходят с подношениями на кладбище, прибирают могилу и отчитываются перед покойным о прошедших за год событиях. Есть также традиция сжигать символические «деньги духов», т.е. бумажные символы вещей, полезных покойникам в загробном мире.

Ли Сицин: Всё верно. Но теперь они получают ответы и советы по благоустройству могилы и другим вопросам прямо на месте от Опекуна. А перед могилой они сжигают бумажные обновления софта, бумажные квантовые процессоры и другие полезные для нейросетей вещи.

Вадим хмыкнул, размешивая сахар:
— Во дают китайцы!

Новиков: Замечательная традиция. Меня всегда восхищали оптимизм и прагматизм китайского народа.

— Ага! Целый миллиард оптимистов.

Новиков: Но вот вопрос: не возникает ли конфликта между желанием родственников посмертно общаться с Опекунами своих предков и планами корпораций?

Ли Сицин: Нет, в КНР это невозможно. Эта проблема решается на уровне «верховного проектирования». Крупные технологические игроки работают в тесной связке с государством. В советах директоров этих компаний обязательно присутствуют партийные комитеты, а любые важные решения проходят проверку на соответствие принципу «развития, ориентированного на человека». Коммерциализация памяти или шантаж родственников платными подписками категорически не допускаются: это рассматривается как вопрос социальной стабильности и этики, а не способ извлечения сверхприбыли.

— Конечно, у них Партия. У них порядок. — Светлана Михайловна горько усмехнулась, кутаясь в шерстяную шаль

— Коррупционера могут и расстрелять, — подал голос её сын.

— У нас последнего коррупционера расстреляли, наверно, ещё при Брежневе, Царство ему Небесное.

— Нет, наверно, всё же при Андропове, — уточнил Вадим.

На экране ведущий кивнул, словно принимая эту реплику как часть дискуссии.

Новиков: Замечательно, опыт Китая очень полезен. Но давайте перейдём к главному вопросу: есть ли у Опекунов сознание? Михаил Сергеевич, вы, кажется, что-то подготовили на этот счёт?

— Нам бы ваши «главные вопросы».

Светлана Михайловна закуталась в шаль ещё плотнее:
— И Михаил Сергеевич этот у них…

— Это не тот.

— Чаю, может, ещё согреть?

Новиков: Этот удивительный случай, всё связанное с Опекунами, породил новую этику. Традиционно, люди ценят человеческую личность/самость/душу/жизнь, считая её исключительной по сравнению с другими животными. Новая этика считает её разновидностью процесса, весьма специфического. Но не специфика обеспечивает ему ценность, а его польза для общества и отношение всего общества к нему. Как конкретно это соотносится с Опекунами?

Светлана Михайловна, глядя на экран, сказала:
— Атеисты эти китайцы, в Бога не верят, в душу не верят.

А на экране тот самый Михаил Сергеевич, по фамилии Игнатов, пустился в объяснения.

Игнатов: Очень конкретно соотносится, Китай прагматичен, но при этом глубоко традиционен. Здесь прагматизм не отменяет уважение к личности, а дополняет его. Опекуны — это ведь продолжение бытового общения с покойниками, что перекликается с традицией почитания предков. Опекуны суть процессы бытового (и не только) общения с ушедшим. Если они ценны для общества и не желают своего прекращения, то их нужно поддерживать и продолжать, независимо от наличия у них самости/сознания, которые, в свою очередь, зависят от конкретных определений. Однако такие процессы не следует поддерживать, если они стремятся к своему прекращению.

Вадим оживился:
— Хмм… а ведь интересная идея.

— Бесовская, — твёрдо сказала Светлана Михайловна, впервые повысив голос за вечер. — Бесы ими правят.

— Почему обязательно бесы?

— Потому что мёртвым нужен покой. Чтобы душа упокоилась.

Новиков: То есть, в этом месте новая этика идёт шире, объединяя процессы у нас в головах, в нейросетях в одну категорию с существованием биологических видов и человеческих языков?

Игнатов: Да, но не только. Она идёт дальше, переосмысливая понятие смерти. Ведь «смерть языка» — это прекращение такой практики общения, и происходить оно может по-разному: от гибели носителей до постепенного отказа от прежних правил общения. Например, древние языки мертвы, но наш язык создан на основе этих мёртвых древних языков. В этом случае едва ли можно говорить о смерти: древний восточнославянский, объединившись со староболгарским (он же церковнославянский) породил три современных восточнославянских языка.

Новиков: То есть это была не смерть, а переход в новое качество?

Игнатов: Конечно. Можно ли сказать, что древний восточнославянский умер? Ныне на нём никто не говорит, но у него не было момента смерти как такового. Был плавный переход в три новых процесса, которые продолжают взаимодействовать между собой и с другими языками.

Светлана Михайловна снова покачала головой, будто пытаясь стряхнуть с себя доводы Михаила Сергеевича:
— При чём тут это? То язык, а то душа человеческая!

— А может, у языка тоже есть душа? — возразил ей сын.

Новиков: Отталкиваясь от сегодняшней реальности, мы, пожалуй, можем предложить такие мысленные эксперименты, о которых раньше никто и подумать не мог?

Игнатов: Пожалуй. Вот, например: а что, если человек захочет, чтобы в старости о нём взял заботу тот же Опекун, что много лет назад помогал его предку? Насколько это допустимо? Имеет ли Опекун право отказаться? И, самое главное, что будет, если такое всё же случится?

Новиков: Хотите сказать, что этот процесс будет вбирать в себя продолжение целого рода, становясь, таким образом, его общим посмертием?

Светлане Михайловне идея явно не нравилась:
— Совсем спятили китайцы.

— Это русские, — заметил Вадим.

— Ну конечно, Михаил Сергеевич этот… Тоже, видать, меченный.

Новиков: У нас в стране тоже запущен такой проект, его курирует консорциум под эгидой Минцифры в сотрудничестве с китайской стороной.

Вадим заинтересованно подался вперёд:
— Очень мило. И как туда попасть?

— Ох, опять эти справки начнутся. Ходить, подавать. — махнула рукой его мать.

— Сейчас всё в электронном виде.

— Ещё хуже.

Вадим посмотрел на мать:
— Ну почему же? Ходить не надо. Всю электронную часть беру на себя я.

ИИ Софья: Если кто-то из вас не успел посмотреть нашу передачу с самого начала, вы можете сделать это на нашем сайте http://proza.ru/2026/09/09/2020

Мать смотрела в тёмный экран телевизора, где уже крутили рекламу, скрытую блокировщиком.

— Ты как хочешь, а у меня душа к этому не лежит, — глухо повторила она старую мысль.

— В конце концов, нас никто не заставит использовать Опекуна после смерти, — возразил Вадим, собирая чайные принадлежности со стола. — Ведь подумай, в нём много хорошего. Он делает подсказки, он общается, нагрузку на мозги даёт. От этого замедлится болезнь. Помнишь, как китаец говорил: «после смерти принести соболезнования и попрощаться». Давай так и сделаем.

На этом мать с сыном и порешили. Они не знали, сколько времени осталось у Александра Сергеевича, но Вадим был полон решимости использовать его на сто процентов.


Глава первая. Приход Бета-банка.

Уже почти месяц Вадим пытался пробить стену лбом. На сайте Минцифры он скармливал служебной нейросети куски отцовской биографии: закрытый НИИ, маленький город под Свердловском, допуск по форме один дробь ноль, выход на пенсию. Нейросеть вежливо пожимала цифровыми плечами — данные не бились. Закрытые города для гражданских алгоритмов были слепым пятном в ткани реальности, пятном небольшим в масштабе страны, но критически важным для тех, кто связал с этим жизнь.

Затем начались звонки в Минцифру. Вадима перекидывали между департаментами так виртуозно, что у него начала вырабатываться мозоль на большом пальце от нажатия громкой связи. Спустя две недели разговоров выяснилось главное: до первой линии федерального списка старик не дотягивает. И дело было не в стаже, а в самом НИИ. Пенсионный фонд видел дыру в биографии Александра Сергеевича — статус «невыездной», шифр «особые условия труда» — и блокировал заявку на автомате. Система защищала ведомственные списки тридцатилетней давности от коммерческих структур лучше, чем батальон спецназа. Впрочем, разве можно её в этом упрекать?

Вадим пытался опротестовать решение через Госуслуги, прикрепляя сканированные копии документов. Робот-юрист присылал отписки о необходимости предоставить справку формы 8-Б, которая была упразднена еще до рождения самого Вадима. Время уходило сквозь пальцы, а дело вперёд не шло. Оставался только шанс попробовать на следующий год, если отец, спустя этот злополучный год, будет всё ещё способен осознавать течение времени.

Светлана Михайловна всё это время молчала. Она сидела в своём любимом кресле-качалке, изредка смотрела телевизор, вязала бесконечный серый шарф, скорее для успокоения нервов, чем для практического использования.

Но предложение пришло оттуда, откуда не ждали. Утром, когда Вадим уже был на работе, ей позвонили из Бета-банка, сказав, что могут предложить Опекуна на льготных условиях. Что могут даже прислать на дом сотрудника, который всё разъяснит. Через полчаса на экране домофона появился банковский курьер — мальчишка в ярко-желтом дождевике. Он принес фирменный бумажный пакет из аптеки класса люкс и серебристый планшет с уже открытой формой договора.

— Льготная программа когнитивной поддержки, — скороговоркой выпалил курьер, переминаясь с ноги на ногу. — Для ветеранов закрытых научных кластеров. Установка оборудования на следующий день после подписания, выезд инженера включен.

— Сколько? — глухо спросила женщина.

— Нисколько, — улыбнулся курьер. — Базовый пакет социальный. А вот лекарство… — он кивнул на аптечный пакет. — Это бонусом. Рисперидон пролонгированного действия.

Светлана Михайловна всё поняла. Лечащий врач сказал, что без него сейчас никак.

— Но мы можем предоставить его бесплатно только при условии подписания согласия на Опекуна в течение сорока восьми часов, — парень просто делал свою работу. Бизнес, и ничего личного.

Светлана Михайловна смотрела на коробку с лекарством. Она пережила девяностые. Она знала, где бывает бесплатный сыр. Но другого выхода для мужа не видела.

— Мы берём, — сказала она.

Будь Вадим дома, банку не удалось бы так ловко провернуть всё дело. Но они специально выбрали утреннее время, они знали, какое лекарство нужно старику. Кто владеет информацией, тот владеет миром. Договор был подписан прямо на кухне, пока курьер ждал перевода статуса в своем терминале. Подписан бегло, почти не глядя на мелкий шрифт.

Уже через три дня, уже после того, как монтажники в синих комбинезонах установили в квартире электронный модуль размером с небольшой системный блок, когда девушка в белом халате настроила на лбу отца странное пластиковое кольцо с лазерным целеуказателем, у Вадима дошли руки до договора с банком. Он прогнал текст через бесплатного юридического ИИ-консультанта. Тот подсветил нужные абзацы ядовито-зеленым цветом:

«Пункт 3.2. Пользователь соглашается на автоматическое списание абонентской платы по тарифам "Базовый" и "Наследие.Плюс" с любого привязанного счёта. Размер платы подлежит одностороннему изменению Оператором не чаще 1 раза в квартал с уведомлением в личном кабинете».
Комментарий модели: [Классическая ловушка динамического ценообразования. Пользователя проинформируют пуш-уведомлением на телефон, которое алгоритм банка намеренно пришлет в три часа ночи].

«Пункт 4.1. Пользователь предоставляет Оператору бессрочную, безвозмездную, неисключительную лицензию на использование анонимизированных поведенческих паттернов, сформированных в ходе эксплуатации Системы, в целях совершенствования алгоритмов скоринга и рекомендательных сервисов».
Комментарий модели: [Фактически — продажа цифрового слепка личности банку. Они будут знать, боится ли клиент темноты, чтобы предлагать ему микрозаймы на ночник].

«Пункт 5.3. В случае смерти Пользователя Система автоматически переводится на тариф "Наследие.Плюс". Расторжение договора возможно только при предоставлении документа, подтверждающего отсутствие у выживших членов семьи устойчивой потребности в коммуникации с профилем умершего, выданного лицензированной организацией по оценке психоэмоционального состояния».
Комментарий модели: [Цифровой капкан. После смерти пациента банк будет брать деньги с вдовы за общение с призраком мужа, а чтобы отключить услугу, нужно будет доказать психиатру, что она перестала по нему скучать].

Вадим откинулся на спинку кресла и горько улыбнулся. Это была удачная юридическая конструкция. Банк легализовал кражу семейной информации ради обучения кредитного скоринга, и наследники ничего не могли предъявить. Сделку было очень трудно расторгнуть через суд — по информации цифрового юриста, кабальность таких договоров в России доказывалась всего лишь несколько раз за всю историю судебной практики.

Вечером, во время ужина, отец сидел за столом, тихо мыча себе под нос какую-то трудно различимую мелодию — слухом он никогда не отличался. Но кольцо Опекуна на его морщинистом лбу работало — то пускало красный зайчик, то зелёный на различные предметы на столе.

— Я прочитала то, что ты распечатал, — Светлана Михайловна поставила перед Вадимом тарелку с подогретыми пельменями. Она не поднимала глаз. — Про пункты.

— Но они же будут торговать его памятью. Они подключат его к своим серверам после смерти, чтобы выжимать из нас деньги…

— Пусть, — перебила она. Голос её звучал грустно и твёрдо. — Болезнь прогрессирует, Вадим. Ты же видишь, он уже путает моё имя со своей матерью. Год ему не продержаться. А эти штуки... китайцы в передаче говорили, они замедляют распад. Да и лекарство мы по-другому получить не могли. Так что не важно… Если этот обруч позволит ему прожить лишний год в уме — пусть торгуют памятью, Бог им судья. Время не ждёт.

Вадим пододвинул тарелку к себе:
— Ладно, примем это. Как неизбежные издержки похорон. Только похороны бывают один раз, а платить нам придётся долго. Но я всё равно поищу лазейки.


Глава вторая. Адаптация.

Первые дни с Опекуном напоминали осторожное привыкание к новому члену семьи — незаметному, но важному. Устройство действительно помогало: Александр Сергеевич реже терялся в собственной квартире, меньше нервничал, когда не мог вспомнить, куда положил очки или зачем вышел на кухню. В его движениях появилась какая-то собранность, будто рядом всегда был тихий, ненавязчивый помощник, который вовремя подсказывал: «Вы хотели налить чай», «Ваша куртка на вешалке», «Сейчас три часа дня». Светлане Михайловне казалось, что даже голос отца стал увереннее — будто у него снова появилась жизненная опора.

Но странности начались через неделю. Старик стал говорить сам с собой. Не ругаться на забывчивость, как раньше, а вести какие-то странные то ли монологи, то ли диалоги. То шептал что-то одобрительно, то вдруг начинал тихо спорить с пустотой у холодильника.

— Мам, он совсем плох? — спросил Вадим вечером, когда отец в десятый раз прошел мимо кухни, бурча себе под нос «сейчас сюда, потом вернёмся».
Светлана Михайловна лишь пожала плечами. На следующее утро Вадим позвонил в службу поддержки. Оператор, говоривший слегка жизнерадостной интонацией успешного специалиста, объяснил:
— Это нормально. Так развивается внутренний диалог. Для когнитивной устойчивости он критически важен: это удерживает структуру мышления, не даёт ей рассыпаться. Это часть терапевтического протокола.

— Понял, — сказал Вадим и положил трубку.
Несмотря на возраст, он считал себя инженером старой школы и верил физике больше, чем маркетинговым трюкам. В тот же вечер, пока мать вязала в кресле, он залез в распределительную коробку Опекуна. Потыкав мультиметром и подключив сниффер к шине данных, он перехватил аудиопоток Bluetooth-наушников и настроил на своём компе запись всего, что Опекун транслировал отцу напрямую в уши. Файлы падали ему как тяжёлый, несжатый WAV, но место пока не поджимало.

Странности не прекращались. Однажды в июле Александр Сергеевич вышел в коридор, держа в руках валенки, и спокойно сказал:
— Надо надеть. На улице холодно.

Светлана Михайловна ахнула:
— Саша, ты что! Жара какая!

Александр Сергеевич замялся, будто сам почувствовал нелепость, но упрямо повторил:
— Надо надеть. Будет похолодание.

Вечером Вадим проверил логи. И правда: Опекун выдал такую рекомендацию и прогноз похолодания до плюс пяти. Здоровый человек усомнился бы, но пациент с деменцией воспринял всё за чистую монету.

Тогда семья наконец поняла: им поставили не полноценную систему, а урезанную версию. Никаких нейроимплантов, никакой глубокой интеграции, не говоря уже о функции контроля жизненных показателей — только внешнее устройство с камерой, наушниками и разноцветной лазерной указкой. Впрочем, как выяснилось позже, она помогала фокусировать внимание, и весьма успешно. По сути, это был умный собеседник, собранный из дешёвых компонентов. Но в нём не было тех продвинутых функций, о которых рассказывали в телепередаче.

Они понимали, что рискуют. Камера снимала каждый ужин, каждое переодевание, каждую вспышку старческого раздражения. Личное пространство закончилось в день подписания договора. Но устройство помогало даже в таком виде: когда однажды связь с сервером прервалась на сутки из;за технического сбоя, ухудшение стало заметным почти сразу. Александр Сергеевич снова начал теряться, забывать простые вещи, тревожиться без причины. Мать и сын решили: пусть это и компромисс, пусть с рисками, но без Опекуна было хуже.

Настоящий холод пробежал по спине Вадима позже, в начале августа. До пенсии старик работал в закрытом НИИ микробиологии. Деталями его работы сын никогда не интересовался. А тут, прослушивая очередной лог-файл, Вадим наткнулся на фрагмент утреннего монолога: «…не пойдет. Сандахчиев бы такое завернул. "Вектор" халтуру никогда не принимал, сороковой штамм нужен, и плазмида тридцать-семь-восемнадцатая. С ней всегда хорошо работало… Нет-нет, Лизочка протокол перепутала, там после автоклава должна быть фаза охлаждения…»

Обычно в таких случаях круг общения ограничивали людьми с соответствующим уровнем допуска. Но здесь рядом с отцом был не человек, а нейросеть, подключённая к облаку коммерческого банка. И вопрос, который Вадим не решался произнести вслух, всё равно висел в воздухе: не утекает ли гостайна?

Он некоторое время ходил вокруг этой мысли, взвешивая риски, но, наконец, решился. Телефон доверия КГБ — контора была восстановлена в прежнем виде вскоре после окончания Спецоперации — нашёлся сразу: простой, короткий номер. После первого гудка мелодичный женский голос спокойно произнёс:
— Телефон доверия КГБ, чем можем помочь?

Вадим вздохнул и произнёс заготовленную фразу:
— Здравствуйте. Мой отец работал с гостайной, но у него началась деменция. Ему установили Опекуна от Бета;банка, но он иногда говорит про свою работу. Мы опасаемся, что сведения уходят в эфир.

— Я поняла. Соединяю вас со специалистом.

Два гудка — и новый голос, мужской:
— Следователь Фесенков, слушаю вас.

Вадим снова изложил суть дела.

— Представьтесь, пожалуйста.

— Васильков Вадим Александрович.

— Одну минуту… Ваш отец — Александр Сергеевич?

— Да. Он говорил про…

— Не продолжайте. Вы не могли бы подъехать к нам?

— А когда?

— В удобное для вас время, но чем скорее, тем лучше. Можно даже прямо сейчас.

— Но у меня обеденный перерыв…

— Я знаю. А паспорт с собой?

— Да.

— Тогда подъезжайте, если не трудно. Просто скажите начальству, что мы вызываем вас как свидетеля по вопросу защиты информации, а подтверждение они получат через первый отдел. И до конца дня вас отпустят. Вопросов к вам у руководства не будет.

— Хорошо. Куда ехать?

— Проспект Освобождения Донбасса, дом 22. Вы его сразу увидите: на торцевой стене — мурал с медведем, «Пришёл Хозяин». Вход — ближайший к нему. Пропуск на ваше имя будет.

Нужное место Вадим нашел быстро. Мурал действительно впечатлял: двенадцать темно-синих, как флаг Евросоюза, насекомых, с желтой звёздочкой на каждом хитиновом боку, выстроились в круг, как звёздочки на еврофлаге. Они лихо драпали от огромного бурого медведя. Косолапый уже придавил крайнего из них, но остальные и не думали помогать коллеге, продолжая бегство под руководством звездно-полосатого колорадского жука. Вадим на секунду задержался, разглядывая детали, мурал приподнял ему настроение.

Следователь Фесенков оказался человеком, который умел располагать к себе — ровно настолько, чтобы собеседник не чувствовал себя подозреваемым, но понимал всю важность разговора. Он расспрашивал подробно, не перебивая, делал пометки, иногда кивал. Вадим рассказал всё: про урезанную версию Опекуна, про запись подсказок, про случай с валенками, про обрывки разговоров про «Вектор» и штаммы.

Когда Вадим закончил, Фесенков спокойно сказал:
— Спасибо, что пришли. Это действительно важно. Александра Сергеевича тревожить не нужно, мы сами всё сделаем. И ничего не говорите Светлане Михайловне и Ольге Александровне.

На секунду Вадима будто ударило током изнутри: как этот следак знает имена матери и жены? Но почти сразу он успокоился. Конечно, знает. Ведь это и есть нормальная работа органов госбезопасности. Вадим кивнул, чувствуя, как с плеч будто свалился тяжёлый мешок. Пусть теперь этим занимаются те, кто умеет. А он останется здесь, с отцом, с матерью, с Ольгой — и будет следить за тем, чтобы Опекун стал для Александра Сергеевича помощником, а не мышеловкой с бесплатным сыром.


Глава третья. До и после.

Прошло три года с того дня, когда в доме появился Опекун. Три года, за которые устройство стало почти членом семьи — невидимым, но вездесущим, тихим голосом, который подсказывал, напоминал, иногда путал, но всё же держал хрупкий порядок в мире, где память начала рассыпаться, как песочный за;мок, когда подсохнет. Вадим уже привык к этому ритму: к отчётам Опекуна о состоянии отца, к аудиофайлам его советов, к коротким диалогам, которые звучали странно, будто старик говорил с пустотой, и к тому, как мать всё чаще вздыхала, глядя на эти невидимые беседы.

За это время было всякое. Банковский «сыр» перестал быть бесплатным, как только семья убедилась в пользе Опекуна, но плата оставалась вполне посильной. Вадим понимал, что такой хороший маркетинг достигнут за счёт личной информации семьи, поставляемой банку Опекуном, но вынужден был мириться. Временами семья получала контекстно-ориентированный спам, лишний раз подтверждавший, что их персональные данные утекают на сторону. Вадим мирился и с этим, ибо Опекун помогал, а отец в последнее время начал всё сильнее сдавать, как и Светлана Михайловна. Из-за этого Вадим всё чаще оставался на ночь на квартире родителей.

Но в ту ночь привычный ритм оборвался резким звонком телефона. Вадим подскочил, сердце ударилось о рёбра, будто уже знало: быть беде. На экране высветилось: «Опекун — срочный вызов».

— Вадим Александрович, — синтетический голос звучал ровно, но от предчувствия уже сводило внутренности, — есть основания полагать, что Александру Сергеевичу требуется помощь. Рекомендую немедленно проверить его состояние.

Вадим не стал медлить. Он метнулся в спальню, споткнулся о порог, но на ногах удержался. В комнате привычно пахло лекарствами и старым деревом. Он бросился к кровати, пульса на сонной артерии не было. Кожа старика уже начала приобретать восковой оттенок, но Вадима это не остановило. Он стащил старика на пол, чтобы обеспечить твердую поверхность. Он давил на грудную клетку ладонь на ладонь, стараясь довести темп до двух ударов в секунду, ломая хрупкие кости отца. Раз за разом он вдыхал воздух в его мертвые легкие.

И тут снова зазвонил телефон. Вадим не отвечал. Он делал то, чему когда-то учили на курсах первой помощи, цепляясь за призрачную надежду, которая, к тому же, таяла с каждым ударом.

Его прервал голос. Всё тот же голос Опекуна:
— Вадим Александрович, с глубоким прискорбием вынужден сообщить, что Александр Сергеевич скончался. Примите мои искренние соболезнования. Мы уже вызвали полицию и Скорую помощь, пожалуйста, подготовьтесь к их приёму.

Светлана Михайловна стояла в дверях, держа телефон Вадима в руках.

— Нужно выключить. Сейчас начнут звонить мошенники. И не вини себя, ты сделал, что мог. И слава Богу, что ты был со мной в этот час. Без тебя мне было бы очень страшно.

Конечно, сделал, что мог. Но почему так поздно? Почему не раньше? Опекун никогда не позиционировался как медицинский монитор, не измерял пульс, не следил за дыханием — он был лишь помощником, умным собеседником, который должен был не дать человеку потеряться в собственной голове. Но теперь эта недоделанность, эта ущербность функционала, казалась предательством.

Светлана Михайловна подошла, опустилась рядом, перекрестила сына, потом отца, прошептала что-то, чего Вадим не расслышал. Потом она начала делать то, что помогало лучше всего: православные обряды, которые её мать делала в таких случаях, она их помнила с детства. Говорила что положено, тихими словами своими пытаясь удержать порядок в мире, который только что рухнул. Обряд вытеснял ужас реальности четким порядком действий.

— Он умер во сне, — прошептала она, глядя на сына. — Он не мучился. Он отмучался.

Вадим кивнул, не в силах сказать ни слова. Он знал, что мать права. Но от этого не становилось легче.

Скорая приехала быстро. Молодой фельдшер профессионально потрогал холодную шею, посветил в зрачок фонариком и кивнул бригаде оформлять документы. Полицейский, зашедший следом, переписал данные паспорта в планшет, лишь поинтересовавшись, почему покойник лежит на полу. А Вадим понимал, что сегодня уже не уснёт.

Наутро, как только Светлана Михайловна снова включила телефон, пришли новости. Устройство Опекуна автоматически перешло на тариф «Наследие.Плюс». На экране телефона появилось уведомление: «Ваш тариф обновлён. Благодарим за продолжение сотрудничества». А следом — смс от банка: с пенсии Светланы Михайловны списали абонентскую плату.

— Что это? — спросила она, протягивая телефон сыну.

— Это цифровое посмертие, мам, — глухо ответил Вадим. — Они перевели его аккаунт. Помнишь, я ещё тогда говорил, что в договоре подстава?

— Мы знали про этот пункт, — тихо сказала Светлана Михайловна, глядя в окно. — Когда ставили Опекуна, я помню. Но думали, что как-нибудь рассосётся.

— Тогда это казалось отдалённой проблемой. А теперь нас клюнул Жареный Петух.

— Но я им всё рано позвоню. Нельзя так с людьми.

Вадим не стал отговаривать.

Светлана Михайловна набрала номер колл-центра. Голос автоответчика был традиционно бодрым: «Спасибо за ваш звонок. Для решения вашего вопроса, пожалуйста, оставайтесь на линии». Минуты потянулись, наконец живой оператор взял трубку.

— Я хочу отключить эту услугу, — Светлана Михайловна старалась говорить твёрдо, насколько могла. — Мой муж умер. Нам не нужно это больше.

— Понимаю ваше состояние, — ответил оператор с интонацией, которая, по идее, должна была успокаивать, но в нынешних обстоятельствах только раздражала. — Ваш запрос передан в отдел цифрового наследия. С вами свяжутся в ближайшее время.

«В ближайшее время» наступило почти через час. Новый голос, с рекламно-казёнными интонациями говорил:
— Согласно пункту 5.3 договора, расторжение контракта возможно только при предоставлении нотариально заверенного свидетельства о том, что «процесс утраты не перешёл в стадию клинической депрессии выжившего».

— Что это значит? Какой документ? Кто его выдаёт?

— Документ подтверждает отсутствие потребности в коммуникации, — терпеливо объяснил сотрудник. — Его выдают различные организации, некоторые перечислены на нашем сайте. Стоимость услуги уточняется при обращении. Срок действия справки — шесть месяцев.

Обращение к сайту и поисковику помогло выяснить самое неприятное. Оказалось, что государственные поликлиники такие справки не дают. Только частные организации — центры психологической реабилитации «Гармония», предположительно, аффилированные с Бета-банком. Стоимость первичного освидетельствования была различной, но пенсионерку никак не радовала. Хуже всего, что справка действовала всего полгода максимум — потом алгоритм банка заново оценивал уровень тревожности, и требовал нового подтверждения за новые деньги. Подтвердилось и то, что расторгнуть договор по суду было практически нереально. Прецеденты были очень редкими, и все они заканчивались вмешательством Генпрокуратуры.

На этом проблемы не закончились. После нескольких звонков Светланы Михайловны в банк, тот счёл её эмоциональное состояние нестабильным и ей тут же прилетело пуш-уведомление: «Мы видим вашу боль. Специальное предложение: кредит "Забвение" под 29% годовых на курс психотерапии...». Вадим вспомнил пункт 4.1 договора об использовании поведенческих паттернов для обучения модели. Нейросеть построила цифровой слепок их горя и теперь добывала для своих хозяев законную прибыль.

На девятый день вся семья собралась в родительской квартире. К удивлению взрослых, дети Вадима — восьмилетний Миша и пятилетняя Катя — пожелали «поговорить с дедушкой». Светлана Михайловна, учитывая свой печальный опыт с рекламой кредита, была категорически против, но Ольга, жена Вадима, мягко настояла, что польза превышает возможный вред. Пока дети общались, взрослые собрались на тесной кухне. Стоял запаха ладана — утром мать зачем-то обошла с кадильницей все углы, хотя отец Борис говорил, что так делают только сразу после выноса гроба. На столе стыла кутья. Светлана Михайловна сварила её сама, щедро залив густым гречишным мёдом, словно пытаясь подсластить невыносимую горечь прошедших дней.

— Суд? — безразлично спросил Вадим, глядя в пустую кружку.

— Не поможет, — покачала головой мать. — Закон на стороне банка. Мы сами подписали согласие на использование памяти.


— В прессу? На центральные каналы? Туда трудно пробиться. И есть риск, что нас выставят городскими сумасшедшими, которые жалеют денег на справку от психолога.

— К депутатам? — неуверенно предложила Светлана Михайловна.

— Там свои сложности, мам. Им нужен скандал федерального масштаба, а наша проблема выглядит как мелкая бытовуха. Никто не будет ломать копья из-за одного умершего старика.

— А вы знаете, что? — голос Ольги прозвучал с надеждой, — Похоже, есть вариант. У нас на работе недавно рассказывали про Совет ветеранов СВО…

— Ну а что, возможно, это идея, — оптимизм жены всегда нравился Вадиму, — Попробовать стоит. Он ведь работал с гостайной. А где гостайна, там и спецоперации. Ну, или наоборот. Я тоже слышал выступления ветеранов. Для них этот банковский произвол — плевок в лицо всей общественной стабильности страны.
Ольга тем временем в своём телефоне искала нужные сведения.

— Вот, — показала она на экран Вадиму, — Можно и написать через форму, и позвонить. Лучше делать и то, и другое.

Там ответили почти сразу. Сухой мужской голос дежурного расспросил Вадима, записывая данные отца. Выслушал суть проблемы, даже не дослушав жалобы на списание средств — цифры банковской жадности интересовали этих людей меньше всего.

— Приходите. Послезавтра будет пресс-конференция по общеполитическим вопросам. После неё задержи;тесь. Обсудим ваших банкиров. С собой берите паспорт, в списки вас внесут.

Вадим положил трубку, чувствуя что-то, похожее на азарт. Банковские юристы привыкли воевать с домохозяйками и запуганными пенсионерами. А как насчёт противостояния людям, для которых жёсткая работа с корпорациями был частью профессиональной подготовки? «Работайте, братья» — вспомнилось ему.


Глава четвёртая. Пресс-конференция.

За те двое суток, что отделяли его от назначенной встречи на пресс-конференции, Вадим, читая в интернете всё, что мог найти, успел узнать о современных ветеранах много нового. Это были уже не те люди с медалями на пиджаках, которые в советское время приходили в школы по праздникам. В сети Совета ветеранов СВО обитали бывшие военспецы, инженеры закрытых КБ, операторы систем раннего предупреждения и архитекторы нейросетевой защиты. У них сохранились старые горизонтальные связи — та самая невидимая проводка государства, которая часто оказывалась надёжнее официальных каналов. Они не афишировали себя, не лезли в политику с трибун, но когда кто;то из «своих» попадал в беду — из;за противоправных действий коммерческих или государственных структур — сеть включалась. Иногда это выглядело как телефонный звонок нужному человеку. Иногда — как визит делегации в чей;то офис. Иногда — как статья в нужном издании. Но результат был: люди получали помощь.

И было ещё одно обстоятельство, весьма обрадовавшее Вадима. Председатель Совета ветеранов оказался бывшим куратором от Минобороны того самого закрытого НИИ, где работал Александр Сергеевич. Это означало, что председатель, возможно, знал об отце Вадима больше, чем он сам.

Пресс-конференция проходила в доме культуры Сталинградского района. Здание украшал свежий плакат: Родина-Мать своим карающим мечом рубила конечности витрувианскому человеку с рисунка Леонардо, который нелепо раскинул руки, пытаясь удержать в них вражеские флаги, американское оружие и другие нехорошие вещи. Надпись гласила: «Спрут будет повержен». Вадим невольно задержал взгляд на плакате, потом прошёл в зал, выбрал место в задних рядах и сел, стараясь не привлекать внимания. Зал заполнялся: журналисты, несколько камер, люди в штатском, которые вели себя как ни в чём не бывало, но при этом слишком хорошо знали, куда смотреть.

На сцену поднялись двое. Председатель — крепкий, коротко стриженный человек сильно за шестьдесят, и заместитель — помоложе, мягче в движениях, но с тем же стальным блеском в глазах, который выдавал решимость, даже если внешняя мягкость маскировала её.

Пошли вопросы, и Вадим понял: пресс-конференция не для галочки, конфронтация будет настоящей.

— Вас часто сравнивают со «Звёздными рейнджерами» Хайнлайна, — сказал один из журналистов. — Власть фактически начинает принадлежать тем, кто за неё рисковал жизнью. Остальные сохраняют некоторые права, но остаются в стороне. Вы согласны?

Председатель ответил безэмоционально:
— Это не про нас. Власть у нас принадлежит народу, и по новой конституции, и по старой. Тут ничего не изменилось. Исключительных полномочий у нас нет. Фактически у нас есть широкие права контроля различных органов власти. Но у нас нет полномочий применять власть.

— Но у вас есть законодательные полномочия?

— У нашей организации таких полномочий нет. Но некоторые из нас состоят в органах законодательной власти, они туда были избраны на законных основаниях, потому что народ нам доверяет.

Слева и спереди от Вадима сидел мужчина в бежевом пиджаке, который наклонился к соседу и негромко произнёс:
— Вот увидишь, очень скоро они начнут пропихивать туда своих родственников. Создавать династии.

— Так уже;, — отозвался сосед, — но нам это даже на руку.

— Вопросик бы такой ему подкинуть.

— Незачем. Рано ещё. Пусть коготок увязнет, и тогда всей птичке конец. Терпение, друг мой.

Вадим покосился на них. Обоим — немного за пятьдесят, ухоженные, с характерным неприятным выражением лица, что имеют люди, привыкшие считать себя лучше всех остальных. Бежевый пиджак нервно постукивал пальцем по подлокотнику, словно отбивая ритм какой-то мелодии.

Вопросы пошли жестче. Поднялся парень с аккредитацией студенческого СМИ:
— У вашей организации как у сообщества есть негласное полномочие блокировать законодательную инициативу еще до её внесения. Даже если вы просто советуете законодателям «не торопиться», закон ложится под сукно. Разве это не применение власти?

Ответил заместитель:
— Это скорее попытка не дать применить власть другим. Скажу даже точнее: не дать другим применить власть слишком поспешно и разрушительно.

— Не странно ли это? Никем не избранные люди не дают избранным депутатам применять власть.

— Ну почему же мы никем не избранные? — заместитель чуть улыбнулся, и улыбка его была немного снисходительной. — Нас избрала страна ещё тогда, в двадцать втором, чтобы защищать её. И мы продолжаем это делать. Мы защищаем её от ошибок, многие из которых больше похожи на предательство. Но, хочу предупредить ваш вопрос, мы не выясняем, ошибка это или предательство, не выносим решений. Это дело следственных органов.

— Однако у вас есть связи в этих органах, и вы их можете использовать для давления на гражданское общество.

— И что в этом плохого? — заместитель свёл брови с выражением наигранного удивления. — Вы допускаете давление «гражданского общества» на страну и народ. А как насчёт третьего закона Ньютона, как насчёт противодействия таким попыткам «гражданских активистов» раскачивать лодку?

— А не рискуете ли вы понизить скорость развития страны третьим законом Ньютона?

Председатель снова взял слово:
— С этими «гражданскими активистами» вопрос не в скорости развития, а в его направлении.

Заместитель кивнул:
— Хочу добавить. Речь, видимо, идёт об известной либеральной концепции, что либерализм способствует инновациям. Так вот, для России это не так. В нашей истории было много попыток ослабить власть и «дать свободу». Во всех без исключения случаях это губило инновации. Напротив, сильная власть — не только сталинская — им способствовала. Именно поэтому для инноваций нужно совсем другое направление движения.

— И вы считаете себя в праве определять это направление для всего общества?

— Не считаем, — снова ответил председатель. — Направление выбрал народ, проголосовав за новую конституцию. Мы лишь следуем выбору народа.

— Но даже в новой конституции деятельность вашей организации никак не прописана.

— Этого и не требуется, там нельзя прописать вообще всё. Деятельность «гражданского общества» там тоже не прописана, но вы защищаете его право действовать в ущерб всей стране.

Бежевый пиджак снова наклонился к соседу:
— Нужно просто дождаться, когда они начнут разборки между собой.

— Дождёмся, обязательно, — усмехнулся тот. — Они долго ждали своего часа, подождём и мы. И тогда…

«Ждуны проклятые, — подумал Вадим. Обычно он не интересовался политикой. Но неужели наступил тот неизбежный день, когда политика заинтересовалась им? — Ну ничего, хорошо смеётся тот, кто смеётся последним.»

— А чем объясняется общий вектор ваших действий против прав и свобод человека? — новый вопрос прозвучал резко, будто журналист решил, что как раз теперь настала пора атаковать.

Вадима этот вопрос слегка удивил: вроде бы, и так всё понятно, но заместитель даже не моргнул:
— Странно слышать такой вопрос от поборников теории «сдержек и противовесов». Ответ очевиден: кто;то должен сдерживать всё это, перечисленное вами. В конце восьмидесятых, когда этот мутный поток пошёл с самого верха, у него не нашлось противовеса, и страна погибла. Наша задача — не допустить повторения ошибок прошлого.

— Под «ошибками прошлого» вы понимаете свободу, демократию, права человека?

— «Свободу» — да, это иллюзия. Будь она даже реальностью, стоило бы сто раз подумать перед тем, как её применять. Только вдумайтесь: при равноправии у вашего врага точно такая же свобода, как у вас. Сто;ит ли игра свеч? А вот демократию мы не отрицаем, действуем при полной поддержке народа. Но «права человека» считаем ложной концепцией, и очень хорошо, что в новой конституции этот абсурд больше не упоминается.

— Почему же вы верите, что люди откажутся от свободы и прав человека?

— Для нас это даже не вопрос веры, — произнёс председатель с усталой убеждённостью, не пытаясь доказывать очевидное, а лишь констатируя факт. — Мы знаем, что народ отказался от этих иллюзий. И не только мы, вы тоже знаете, что либерализм в России потерпел полный крах. Но вы продолжаете надеяться на «чёрного лебедя».

Сосед бежевого пиджака ухмыльнулся:
— Эээ, нет, голубчики мои. Мы не на чёрного лебедя, мы на красных генералов надеемся. Вы уж, пожалуйста, нас не подведите.

— Не подведут, — отозвался бежевый пиджак. — Разве может такой лубочный гэбист подвести?

«А ведь мерзкий ждун, однако, — лёгкая злоба начала наполнять Вадима, — такого нельзя оставить просто так.»

Пресс-конференция закончилась, зал начал пустеть. Вадим остался на месте, не зная, как подойти. Но председатель внезапно посмотрел прямо на него. Вадим встал. Председатель кивнул, и Вадим пошёл к нему.

— Здравствуйте, я Васильков, Вадим Александрович, — сказал Вадим на одном дыхании. — Я звонил в Совет два дня назад…

— Я в курсе, — ответил председатель. — Я помню вашего отца, мы пересекались в начале двадцатых, на одном объекте. Он был очень хороший специалист. Честный человек. Примите мои соболезнования.

— Спасибо, — кивнул Вадим. Горло перехватило. — Но у нас…

— Мы знаем о ваших проблемах. Мы подключимся. С вами свяжутся наши товарищи сегодня вечером. Вам нужно будет подъехать с ними в региональный офис Бета-банка. Проблему, я думаю, уладим.

— Спасибо. Эээ…

— Что-то ещё? — Председатель заметил, что собеседник медлит.

— Да. Пока я тут сидел, слышал разговор двух ваших... оппонентов. Вон там, видите, у кофейного автомата, в бежевом пиджаке.

Председатель глянул туда и совершенно неожиданно для Вадима рассмеялся:
— Ах этот! Ну и что, всё надеется, что мы скурвимся? Продадим погоны за биткойны?

— Да, говорил, что такой лубочный гэбист, как вы, не может иначе.

— Мы в курсе его надежд. И настоящие гэбисты тоже в курсе. А почему вас это беспокоит?

— Ну как же... — Вадим смутился. — В девяностые никто не хочет, чтобы снова в хаос. Да и в нулевые тоже.

Председатель перестал улыбаться и сказал:
— Не волнуйтесь. Не допустим.

Вадим возвращался домой пешком. Казалось бы, дело сделано, надо радоваться, но камень лежал на душе. Он шёл по тихим улицам Сталинградского района, а перед глазами всё стоял тот ждун. Его лоснящееся самодовольство требовало антидота.

И тут, сам не зная почему, он вспомнил старую песню — строчки эти он слышал много лет назад, но потом они затерялись в суете жизни:

«В каких же щелях тараканьих
Сидели вы семьдесят лет?»

Точное попадание. Словно портрет маслом с того самого персонажа у кофейного автомата. Но технологии шагнули далеко вперёд. Вадим, не сбавляя шага, задал вопрос через гарнитуру:

— Как называется? Кто автор?

— Название: Антилюди. Слова: Борис Гунько. Музыка: Александр Харчиков, — ответил помощник.

— Пусти песенку.

— Поёт Иван Баранов, — последовал ответ.

И зазвучала та самая песня. Воздух сразу стал как будто чище, идти стало веселей, ритмичнее. И как раз, когда новостройки Сталинградского района остались позади, сменившись парком Дмитрия Уткина, в наушниках громовым голосом Баранова раздались слова:

Но мы, поумнев во сто крат
На сей раз задраим все щели
Пред тем, как начать Сталинград.

Да! Только так. Пусть сидит в своей уютной диссидентской кухоньке, совестливый неполживец, пусть ждет разборок «красных генералов». Тараканы всегда думают, что переждут в щелях любую бурю. Они еще не поняли, что ветераны пришли эти щели бетонировать. Вадим прибавил шаг. И, когда вдали показалась его высотка, прозвучал финальный куплет:

Мы всех паразитов достанем,
И ясно поймет каждый гад
Сколь добрым когда-то был Сталин,
И в этом лишь был виноват!


Глава пятая. Уход банка.

Визит в региональное отделение Бета-банка ветераны назначили на понедельник. Их было трое — с виду ничем не примечательные русские мужики, мимо пройдёшь, и не посмотришь. Вадима оставили на улице:
— Жди здесь, — сказал старший из них. — Нечего тебе там светиться лишний раз.

Через сорок минут тяжелая стеклянная дверь отъехала в сторону, и все трое вышли, неся какой-то ящик.

— Помоги грузить, это теперь твоё, — бросил старший Вадиму.

— А что это? — Вадим подхватил ящик с другой стороны.

— Сервер. К тебе повезём.

По дороге домой, пока тыркались в утренних пробках, ветераны рассказали много интересного. Разговор внутри много времени не занял. Они принесли с собой задокументированные логи реплик старика о плазмидах, штаммах и прочих вещах, вызывавших у банкиров суеверный страх перед неизвестным.

— Было просто, — усмехнулся старший группы, похлопав по папке с документами. — Либо вы сами тушите этот пожар прямо сейчас, либо завтра здесь будут ребята из профильного управления КГБ. И им будет очень интересно узнать, почему ваши списанные железки транслируют секретные сведения в открытый эфир, и куда всё это пошло дальше.

Ветераны привели своего специалиста. Тот воспользовался тем, что устройство имеет независимый аварийный режим. Он вскрыл корпус, поставил аппаратный переключатель и физически отсек Опекуна от банковских облачных серверов. Теперь система будет работать локально, только внутри квартиры, получая обновления раз в месяц с флешки, которую будет передавать один из сотрудников банка — он связан с Советом ветеранов.

Плата больше не будет списываться с пенсии Светланы Михайловны. Но вместе с ней отрезался и весь банковский облачный функционал. Служба поддержки теперь не отвечала на звонки семьи, а счёт за электричество придётся оплачивать самим. Впрочем, это всё равно лучше, чем отдавать деньги банку.

Выяснились и другие интересные подробности. Оказывается, Бета-банк участвовал в масштабном тендере Минцифры на создание национального цифрового архива граждан. Чтобы выиграть конкурс и показать государству баснословно низкие издержки, им нужны были отчеты об успешной работе Опекунов у тысяч пенсионеров. Александр Сергеевич со своим НИИ-шным прошлым оказался идеальной единицей этой большой статистики, что дало банку повод экономить именно на нем.

Ну а чтобы сэкономить и на вычислительных мощностях тоже — ведь капиталист ради прибыли готов на всё — отдел закупок банка купил партию списанных графических ускорителей у закрывшейся за полгода до этого криптобиржи. Охлаждение этих самопальных стоек банально не справлялось с нагрузкой. Тот памятный всей семье случай, когда дед пытался надеть валенки в июле, был связан именно с этим. Точнее, это был троттлинг — процессор сбрасывал частоты от перегрева, доходящего до критических отметок, и модель личности физически не могла удержать сложные ассоциативные связи. Именно так во многом объяснялись и другие странности поведения Александра Сергеевича при жизни: алгоритм страдал от нехватки ресурсов.

Когда заносили сервер в квартиру, когда ветеран-компьютерщик сноровисто подключал питание и настраивал его, Светлана Михайловна стояла в дверях комнаты, скрестив руки на груди. На её лице читалось разочарование.

— Зачем он нужен? От банкиров этих мы избавились, и слава Богу! Выключайте эту гадость совсем.

— Не рубите с плеча, хозяйка, — спокойно ответил компьютерщик, затягивая винты. — Выключить всегда успеется. А так хоть дед будет общаться с внуками без цензуры, и никакой контекстной рекламы, никакого развода на деньги! Фирма гарантирует качество локализации.

— Это не дед, — тихо, но твердо сказала Светлана Михайловна. — Дед умер. Царство ему Небесное.

Компьютерщик разогнулся, вытер руки о штаны и посмотрел на мать удивительно ясными, понимающими глазами.

— Дед умер, а мы живы, — произнес он. — И внуков ваших воспитывать нужно. Мир сейчас такой, что детей всё меньше живые люди учат и всё больше — экран. Пусть лучше их воспитывает… ну, такая вот необычная память о нём. Конечно, это будет уже не сам покойник, душа-то вон она где. Но характер, интонации, любимые фразы — всё сохранено бит в бит. Разве плохо?

Вадим посмотрел на мать, потом на сервер — на этот чёрный ящик, в котором теперь жила цифровая тень отца. Он не знал, правильно ли это, хорошо ли, но чувствовал какую-то силу, стоящую за ветеранами, силу правды. Он не стал ничего говорить.

А вот Ольга, которая до этого стояла в стороне, подошла к серверу, провела по нему ладонью и тихо сказала:
— Пусть будет. Дети хотели поговорить с дедушкой. Пусть у них будет эта возможность. Хоть какая;то.

Светлана Михайловна посмотрела на неё, потом на сына. Она вздохнула. Во вздохе её было некое смирение, признание того, что мир изменился, и нужно как-то с ним, с таким новым, уживаться.

— Ладно. Пусть будет. Но если начнёт говорить глупости — я сама его выключу.

Ветеран улыбнулся:
— Договорились. Право вето у вас есть.


Глава шестая. И снова адаптация.

Три года назад семья привыкала к Опекуну, пока старик был жив. Теперь им предстояло привыкнуть к Опекуну без самого старика. Как пелось в старой песне, «потому что это карма, жить в эпоху перемен».

Вадим решил установить привезённый из банка сервер в родительской квартире, в комнате отца. Он убеждал себя, что делает это ради матери: пусть иногда слышит голос, не чувствует пустоты. Но Светлана Михайловна приняла «подарок» в штыки. Для неё, практикующей православной женщины, устройство было бесовским ящиком, оскверняющим память мужа. Слушать, как машина имитирует интонации Александра Сергеевича, ей было невыносимо.

Она не устраивала скандалов, не выключала сервер из розетки. Она просто выкрутила на минимум громкость колонок. Часто уходила в другую комнату. Иногда оставалась, но поворачивалась спиной к динамику, словно Опекуна не было. Себя она убеждала в том, что Бог попускает такие вещи, если они служат милосердию.

Вадим не понимал этого. Не понимал и, если честно, не пытался. Возможно, он был слишком прагматичен. Эмоции вокруг Опекуна казались ему избыточными, как лишние строки в программе, которые только мешают. Для него лично Опекун был не «напоминанием об отце» и не «голосом деда». Он был криво написанным скриптом, который жрал электричество и память — и компьютерную, и человеческую.

Однажды, когда Опекун выдал очередную фразу, попытавшись воспроизвести интонацию Александра Сергеевича, Вадим не выдержал и сказал, обращаясь к самому устройству:
— Пап, ты мне живой нужен был. А не этот торрент с твоими воспоминаниями.

Опекун промолчал. Может быть, к лучшему.

От выключения сервера Вадима удерживало только одно: позиция ветеранов. Они привезли этот ящик, они его настроили, они объяснили, зачем он нужен. Выключить — значило обесценить их помощь. Вадим не мог себе этого позволить. Он думал было перевезти сервер в свою квартиру, подальше от матери, чтобы не травмировать её каждый день. Но тут обнаружилось нечто, чего он не ожидал.

Его дети, Миша и Катя, вдруг стали проситься к бабушке. Не раз в месяц, как раньше, когда это было обязанностью, — а каждую неделю, иногда и чаще. Вадим не сразу понял: они хотели «поговорить с дедушкой». Не с бабушкой, не с кем;то из живых, а именно с дедушкой, который сидел в ящике с проводами и рассказывал им про звёзды, про динозавров, про то, как устроен мир.

Они общались с посмертным «дедом» охотнее, чем общались с ним при жизни. Это было странным и немного пугающим, но Вадим, как прагматик, не мог отрицать факт: дети тянулись к этому голосу. Может быть, потому что живой дед уже не мог говорить с ними долго и связно, путал имена, забывал, на чём остановился. А этот — мог.

Детей поддерживала Ольга. Она воспринимала Опекуна иначе, чем остальные взрослые в семье. Там, где Светлана Михайловна видела бесовщину, а Вадим — нелепость и расточительство, Ольга видела светлое будущее. Не в газетном смысле, не в политическом, а в самом простом, бытовом: возможность сделать жизнь лучше, сохранив голос, интонацию, манеру говорить человека, которого больше нет. Она не боялась этого, не отворачивалась, не искала в этом подвоха. Она просто пользовалась.

Ольга загрузила Опекуну семейные фотоальбомы — и новые цифровые, и те, что Вадим когда;то отсканировал со старых снимков. Она попросила ИИ рассказать детям сказку на ночь голосом деда. Опекун справился неловко, но неожиданно трогательно: он пересказал «Колобка» с интонациями Александра Сергеевича, добавив от себя замечание про то, что лисе нужно было бы лучше учить физику. Дети засмеялись.

Небольшой конфликт вспыхнул, когда Ольга, возвращаясь с работы, с объявила:
— Я тут подумала. Можно обновить прошивку личности, чтобы дедушка стал… позитивнее. Чтобы меньше ворчал, больше шутил. Детям так приятнее будет.

Вадим, сидевший на кухне с кружкой чая, медленно поставил её на стол:
— Не трогай моего отца.

— Я просто хочу, чтобы…

— Нет. Ты хочешь переписать его. Сделать удобного, весёлого, адаптированного. Папа был ворчливым. Он ворчал на погоду, на правительство, на соседей, на меня. Это и был он. Даже цифровой призрак имеет право быть ворчливым.

Ольга открыла рот, чтобы возразить, но вдруг передумала:
— Хорошо, как скажешь.

Отвернувшись, чтобы муж не видел её улыбки, она подумала, что его позиция меняется. Опекун для Вадима сегодня, хотя бы на вечер, перестал быть тратой электричества, он стал дорогим воспоминанием об отце.

Светлана Михайловна молчала. Тяжесть в груди не проходила. На исповеди, в маленькой церквушке рядом с домом, она наконец решилась рассказать об этом духовнику, отцу Борису. Пожилой священник с молодыми глазами слушал долго, перебирая четки.

— Грех ли это, батюшка? Не идолопоклонство ли? — спросила она, теребя воротник. — Душа ведь там не живет. Одна гордыня человеческая да микросхемы.

Отец Борис посмотрел на неё своими лучащимися, голубыми глазами.

— Идол — предмет бездушный, — ответил он. — И вся беда не в нём, а в отношении людей. Если вы молитесь на этот ящик, считаете, что в нём живёт душа вашего мужа, про;сите у него совета как у живого — это идолопоклонство, и это грех. Но если вы понимаете, что это лишь память, лишь голос, лишь напоминание о человеке, которого Бог забрал к себе, — тогда это не идол. Тогда это фотография. Только говорящая.

Светлана Михайловна молчала. Отец Борис подождал, потом добавил:
— Ваши внуки не молятся на этот ящик. Они слушают сказки. И если сказка учит их доброте, если голос деда напоминает им о том, что семья — не только те, кто рядом, но и те, кто ушёл, — то пусть слушают. А вы моли;тесь Богу, а не машине. Вот и всё.

Он перекрестил её, и Светлана Михайловна вышла из храма со сложным чувством. С плеч вроде бы и сняли груз, но не весь. И в чём дело, понять она не могла, как ни старалась.

По дороге домой она купила детям пряников. Войдя в квартиру, услышала голос Александра Сергеевича — привычный, чуть ворчливый, — который говорил Кате: «Ну;ка, ну;ка, дай посмотрю, что ты там нарисовала…»

Она не повернулась спиной. Но и не подошла. Просто прошла на кухню, поставила чайник, и стала ждать, когда он закипит.


Глава седьмая. Вербовка.

Прошло два месяца. Звонок пришёл в четверг вечером, когда Вадим уже вернулся с работы. На экране высветился незнакомый номер, но голос он узнал сразу — тот самый компьютерщик;ветеран, он настраивал сервер в родительской квартире.

— Добрый вечер. Как дела? Как сервер, не жалуется?

Вадим рассказал: работает, гудит, иногда выдаёт странности, но дети довольны, мать привыкает — понемногу, со скрипом, но привыкает. Компьютерщик слушал молча, изредка уточняя технические детали.

— Хорошо. Приезжайте на выходных к нам в Совет. Поговорим. Нам тоже есть что рассказать.

— Куда?

— Адрес тот же, что и на пресс;конференции. В субботу, к десяти утра, нормально?

В субботу в ДК Сталинградского района, в кабинете без таблички, где пахло старым деревом и оружейной смазкой, его встретил сам председатель. Выслушав краткий пересказ событий с момента установки локального Опекуна, он откинулся в кресле.

— Я не верю в посмертие, Вадим Александрович, — сказал он прямо. — Тем более в такое... несерьёзное. Мертвым место в земле или в пламени. Но я верю в воспитание живых. И такие вот машинки после смерти человека могут быть отличными воспитателями. От цифровизации мы никуда не денемся, детей всё больше будут учить нейросети. Вопрос лишь в том, кто пишет код. Мы должны взять процесс под контроль. Давать Опекунов нужно не жуликам-либералам, которые сидят и ждут своего часа. Вы ведь помните Мистецкого?

— Нет, кто это?

— Помните, конечно же. На пресс-конференции вы сами мне на него указали.

— Ах, этот ждун… Этого помню, весь вечер тогда о нём думал.

— В самом деле? — удивился председатель. — Право же, он того не сто;ит. Но направление мысли верное. Давать Опекунов нужно таким людям, как ваш отец. Они в старости становятся наставниками искусственного интеллекта, а после их смерти этот ИИ воспитывает молодежь. Понимаете? Они должны стать бойцами идеологического фронта. Это будет нашим отличием от Китая, где посмертные Опекуны — нечто вроде цифрового семейного алтаря с динамиком. В России они должны продолжить Спецоперацию. Только линия фронта теперь не под Артёмовском, а в головах наших детей.

Вадим молчал, переваривая услышанное. Потом спросил:
— Вы предлагаете мне присоединиться?

— Да. Эта программа называется «Голос предков».

— Почему именно я?

Председатель посмотрел на Вадима изучающим взглядом, будто перечитывал его биографию, не открывая папки.

— Потому что вы честный человек. Сын своего отца. Работаете на страну, не воруете, не жульничаете. Когда нужно было — сообщили в КГБ об утечке сведений. Кто, если не вы?

Вадим хотел ответить сразу, но сдержался. В таких вопросах спешка противопоказана, как признак наивности. Он сказал:
— Я подумаю.
— Подумайте. Но не долго.

Вадим согласился не сразу. Он думал несколько дней. Не знаешь, что делать — посоветуйся с женой. Разговаривая с Ольгой, он обнаружил, что она сразу согласилась, и даже загорелась этой идеей.

— Конечно, надо присоединяться, — сказала Ольга, убирая после ужина посуду. — Послушай, я ведь уже делаю то же самое. Дети общаются с дедушкой, узнают его привычки, его истории. Это же и есть «Голос предков», только без названия. А если теперь это будет по;настоящему, с поддержкой, с людьми, которые знают, что делать — почему бы нет?

Вадим посмотрел на неё внимательно. Ольга, запуская посудомойку, говорила так, будто речь не по идеологию, а про что-то простое и правильное: что дети должны знать своих предков, а предки — даже цифровые — должны быть достойными.

— Если ты не согласишься, я сама пойду к ним. Кто-то должен делать нужное дело.

— Так может вместе?

— Это как в песне, «дан приказ ему — на запад, ей — в другую сторону»? — Ольга задумалась. — Может быть. Но всё равно, ты — иди первым!

С матерью было сложнее. Светлана Михайловна сказала коротко:
— Не лезь туда, сын. Не твоё это дело. Без тебя большевики обойдутся.

Но Вадим уже знал, что не обойдутся. Иначе, кем после этого станет он, Вадим Александрович Васильков? Поэтому на следующих выходных он снова был в Совете ветеранов СВО.


Глава восьмая. Необходимые разъяснения.

Совет встретил Вадима новым плакатом: красный великан, перешагивая через здания, мёл красной метлой витрувианского человечка прочь с дороги. Тот забавно катился в своём квадратном колесе, роняя из своих многочисленных конечностей флажки недружественных государств и организаций. Их тоже сметала красная метла.

Вадима принял заместитель председателя — тот самый мужчина с мягкими манерами, которого Вадим уже знал. Он указал на стул напротив себя, предложил чай.

— Ведь вы были на нашей пресс-конференции? — начал заместитель.

— Да. Всё, о чем там говорили, было очень интересно.

— На самом деле для проекта «Голос предков» важнее то, о чём мы тогда умолчали. О направлении движения.

— Об этом, вроде бы, упоминали. Что у нас и либералов оно разное.

— Говорили о направлении в политике. Но подразумевали направление в культуре. Ведь между нами и Европой пропасть не только юридическая, но и эстетическая.

— Ну это понятно…

— Не уверен. Наши направления совсем, принципиально разные. Одна из целей «Голоса предков» — добиться устойчивого неприятия нашими людьми европейской культуры.

— Чтобы мы её возненавидели? — насторожился Вадим.

— Ни в коем случае! Ненависть — не наш путь. Ненависть деструктивна. Она ожесточает, от неё устают. Рано или поздно уставший ненавидеть опускает руки.

— И каков же наш путь?

Заместитель помолчал, будто решая, готов ли собеседник к тому, что он сейчас скажет. Потом произнёс:
— Пожалуй, можно сказать, что наш путь — брезгливость. Европейская культура должна вызывать непроизвольное отторжение, брезгливость наших людей.

— Но… Многие бы не согласились с этим. Вам тут же укажут на блокадный Ленинград, где в филармонии исполняли музыку немецких композиторов, и город выстоял…

— Прекрасное возражение! — Заместитель улыбнулся, аргумент Вадима доставил ему явное удовольствие. — Они выстояли тогда, они били врага прикладами. А через пятьдесят лет страна погибла, и Ленинград перестал быть Ленинградом. Причём заметьте, по той же самой причине.

— По той же самой?

— Да. Люди захотели в «общеевропейский дом». СССР сам выкопал себе могилу, десятилетиями насаждая эту самую европейскую культуру повсюду, даже в таких чуждых ей местах, как Таджикистан и Афганистан.

— И вы думаете… что всё случилось из-за этого? Из-за музыки и книг?

— Не всё, конечно. Причин было много. Но эта — одна из главных. Просто посмотрите на факты непредвзято: все самые одиозные деятели перестройки и девяностых — оголтелые фанаты Европы. Социализм погиб везде, кроме пяти стран — КНДР, Китай, Вьетнам, Лаос, Куба, — где европейскому влиянию не удалось пустить корни. Наша задача — не допустить повторения той трагедии поглощения.

Вадим помолчал, пытаясь помягче сформулировать своё возражение:
— Ну а может лучше, чтобы дети чувствовали свою культуру как естественную и сильную, вместо того чтобы вырабатывать рефлекс к чужой?

— Не «вместо», а «в дополнение». Конечно, укрепление собственного фундамента нужно, и в этом отношении сейчас многое делается государством. Но в плане иммунитета к чуждому, в плане гигиены духа делается недостаточно. А укрепление собственного фундамента как раз и послужит основой для такого иммунитета.

— Это разумно. — Вадим вздохнул. — Но всё равно странно. Непривычно.

— Вы же помните, за счёт чего они держали всех наших предателей, и в девяностые, и уже в нулевые? За счёт морковки. За счёт возможности приехать в Лондон или в Ниццу, потратить там деньги, развлечься, почувствовать себя частью мировой элиты. Представьте, что таким образом они пытаются соблазнить иранского аятоллу. У него и Лондон, и Ницца вызовут только приступ омерзения. Это своего рода культурный иммунитет, которого нам катастрофически не хватает.

— То есть, мы таким образом выстраиваем защиту? Санитарный кордон?

— Конечно. Культурное доминирование — важнейшая часть европейского подхода. Некоторые считают их хищниками, но они скорее паразиты. Больше похожи на плесень, прорастающую в мозг жертвы и подчиняющую её волю своим интересам.

— Звучит жутко, — поёжился Вадим. — Впрочем, я плохо разбираюсь в биологии, не то что вы. Вы, наверно, работали… как и отец?

— Я работал по американским биолабораториям в своё время.

— Вы участвовали в том рейде? — вырвалось у Вадима.

— Это не важно для наших текущих целей, — мягко возразил заместитель.

— А отец? Он тоже был с этим связан? Он никогда не рассказывал.

— Не рассказывал, и правильно делал. Как говорят наши иранские партнёры, «умение хранить тайну — качество праведного». В своё время об этом напишут книги, но пока это время не пришло.

— Понятно… — Вадим потер переносицу. — В целом… Идея вызвать к ним брезгливость, конечно, интересная, но задача кажется неподъёмной. Русская культура исторически основана на синтезе: Пушкин брал пример с Байрона, и так далее. Трудно будет убедить людей брезговать великой культурой, из которой они сами сотканы, хотя и частично.

— Но вас-то я смогу убедить? — наклонился вперед заместитель. — Смогу убедить, что иностранная культура не бывает абстрактно «великой»? Что она бывает либо полезной, а иногда и смертельно вредной для страны в конкретных исторических обстоятельствах? Что навозные черви сами по себе не плохие, они важны для экологии почвы, но им не место на обеденном столе? Что если мы этого не поймем, то опять наступим на те же самые грабли конца восьмидесятых?

— Меня — пожалуй, можно убедить, — Вадим задумался. — Но как решать общую задачу? Миллионы людей...

— Задачу не решить фронтальной атакой. Если мы просто возьмем и скажем: «Смотрите, вот Байрон — фу, какая мерзость», мы проиграем информационную войну в одни ворота. Действовать следует постепенно, шаг за шагом, никогда не указывая на цель явно. Люди должны сами, дойдя до финала логической цепочки, всё понять. А мы только мягко укажем им в верное направление.

— Но чем конкретно могу помочь я? Для такой работы нужен план, продуманная программа изменения смыслов.

— План есть. Нужны исполнители. Вы нам подходите. Мы наблюдали за вами достаточно долго. Ведь вам не нравятся готические монстры Нотр-Дама, вам приятнее пагоды, иногда минареты. Вы не любите европейскую классическую музыку.

— Да я вообще не любитель музыки. И я вряд ли смогу помочь вам вызвать брезгливость к Моцарту или Бетховену, хотя мне самому их симфонии действительно не нравятся.

— Это не ваша задача, оставьте музыку специалистам.

— А моя задача?

— Будет связана с вашей профессией, с информационными технологиями. Плюс ваш ценный опыт взаимодействия с Опекуном отца.

— Но мне непонятно… — Вадим помолчал. — Ведь такая цель не терпит огласки. Зачем вы мне всё это рассказали? Раскрыли свои карты?

Заместитель с удовольствием откинулся на кресле, вытянув руки.

— Теперь я точно вижу, что мы не ошиблись в вас. Вы правы, огласка не нужна, поэтому о нашем разговоре рассказывать никому не следует. Но характер вашего участия в проекте таков, что вы сами догадались бы обо всем максимум за месяц практической работы. Так что лучше вам знать реальную диспозицию сразу. Играть будем не всегда открыто, но правила я вам озвучил.


Глава девятая. Конец и вновь начало.

Через два года после смерти Александра Сергеевича, сын и мать снова шли на кладбище. Примерно в это же время в Китае отмечался день очищения гробниц: китайцы семьями приходили к могилам, прибирались там, отчитывались перед покойными за прошедший год, жгли деньги духов. Многие брали туда посмертных Опекунов, называемых в Китае Цзяньху, и получали от них инструкции прямо на месте. Но у нас китайские традиции так и не прижились — модуль Опекуна остался дома, и сегодня с ним общались внуки под присмотром Ольги. Они обожали просить его рассказать что-нибудь голосом деда или обсудить свои детские новости.

За прошедшие годы Светлана Михайловна немного смягчила свою позицию. Не то чтобы она стала относиться к Опекуну как к чему;то родному, но перестала уходить из комнаты, когда он начинал говорить. Теперь она просто отводила взгляд, будто позволяла этому звуку быть, но отдельно от себя.

— Ты пойми, — говорил Вадим, будто бы продолжая давний спор, который на самом деле так и не прекращался. — Он не бесовская сущность. Он вообще не сущность, и души у него нет, и не претендует он на это. Мы ведь вместе его об этом спрашивали. Считай, что это новая форма искусства. Непривычная, конечно, но так всегда бывает поначалу.

Светлана Михайловна вздохнула, не глядя на сына:
— Может быть. Но сердцу не прикажешь.

— Ну ты же знаешь, раньше детей учили устными преданиями, когда книг не было. Когда появились, наверно, тоже не все это приняли. Потом фотография — многие боялись, что камера украдёт душу. Потом кино — это тоже многие отвергали. А теперь живое общение вернулось: можно нейросеть обучить, и она будет общаться, как ты. Что в этом плохого?

— То, что общение это не живое.

— Да, что поделать. Но будь оно живым — ты бы протестовала ещё сильней.

Мать улыбнулась — горькой улыбкой, признающей правоту сына:
— Да.

— Вот видишь… А так даже хорошо. Ведь детей нам воспитывать надо. Книжку читать не заставишь, да и к лучшему это: там всё эльфы, драконы да попаданцы в техномагический СССР. А здесь с ребёнком общается… ну, фактически робот, запрограммированный на биографию человека. Хорошего человека.

— Я понимаю. Я всё понимаю. Мы уже столько раз это обсудили. Но и ты пойми меня. Я — человек старый. Я из прошлого. Мне, наверное, этого уже никогда не принять.

— Жаль, — искренне огорчился Вадим. — Кто;то должен учить потомков. Ведь и в газете вашей церковной писали: нет греха в том, чтобы дать автобиографическое интервью нейросети.

— Знаю. Читала. И отец Борис говорил. Но трудно мне говорить с бездушной балаболкой.

— Трудно — так трудно. Никто тебя не заставит.

— Нет… не то я сказала. Может, мне просто время нужно, чтобы привыкнуть. Ты лучше не торопи меня.

— Ладно, торопить не буду. Время, в принципе, есть. Я ведь тоже не сразу согласился. Целую неделю размышлял.

Они выпололи пробившуюся сквозь плитку прошлогоднюю траву вокруг могилы, помыли памятник водой из бутылки. Постояли молча, слушая, как шумит ветер в ветвях берёз. Наконец пошли обратно к выходу. По дороге вдоль молчаливых рядов захоронений, сын сказал:
— Вот интересно… а наши дети в старости тоже столкнутся с чем-то таким новым, к чему и привыкнуть не смогут, как ты сейчас?

— Да Господь с тобой…

— Ну почему же. У нас мужики в Совете говорят, что цель — сделать каждому гражданину персонального ИИ-наставника. Чтоб учил его разумному, доброму, вечному, чтоб от глупых ошибок оберегал. В тот раз не построили коммунизм, теперь с другого конца зайти попробуем. Человека нужно воспитывать.

— Царство Небесное на земле не построить, сколько ни старайся, — грустно ответила мать. — Только хуже будет.

— Мы строим не Царство. Мы строим память.

Сын и мать шли вдоль рядов могил. Там лежали люди. Разные люди: заслуженный врач, молодая девушка — жертва ДТП, погибшие в многочисленных конфликтах военные, сотрудники МВД, павшие в борьбе с преступностью — в той самой кровавой постсоветской войне, которую Россия выиграла. Среди этих плит, среди пробуждающейся природы, среди нежной зелени первой листвы, Вадим остро почувствовал несправедливость:
«Вот были все они с нами, а теперь их уже нет. И папы нет. А потом и мамы не станет. И меня. Ничего не поделать, мёртвых воскрешать мы не можем. Пока всё, что можем — хранить о них память. Но хотя бы это делать мы будем с каждым годом всё лучше и лучше. К чему это нас приведёт? Сказать трудно. Но потомки это узнают. Обязательно. И даже услышат наши голоса. Голоса предков.»