О диалектике Аэтии

     RLD

     Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа.
     Возвратившись из Эфеса в Никомидию, тайно отпавший от христианства и посвященный в неоплатонические таинства римский царевич Юлиан из рода Константинидов, или Вторых Флавиев, внешне продолжал вести жизнь примерного христианина. Однако ему не далось рассеять подозрения. Он по-прежнему находился под наблюдением, и его сводному брату – цезарю Галлу, правившему восточной частью Римской империей под верховным владычеством августа Констанция II, зорко следившего за обоими братьями из Нового Рима - Константинополя – донесли, что Юлиан долгое время провел у неоплатоника Максима и других теургов Пергамской школы. Не зря христиане, со времен святого апостола  Иоанна, говорившего в своем «Апокалипсисе» ангелу (то есть – христианской общине) Пергамской церкви, утверждали и верили, что именно в Пергаме расположен «престол Сатаны» (имея, по мнению многих толкователей «Откровения», в виду Пергамский алтарь с изображением Гигантомахии – битвы олимпийских богов, во главе с Зевсом Громовержцем, со змееногими гигантами). Это послужило для молодого цезаря Галла, стойкого в вере, поводом направить к Юлиану Божьего человека, поручив тому укрепить явно пошатнувшуюся веру соблазненного неоплатониками царевича-интеллектуала.
     Среди священников, плотным кольцом окружавших цезаря Галла, лишь немногие были связаны с папой римским и с Афанасием Александрийским, хранившими в ту пору верность никейству, или кафоличеству, то есть православию. Большинство же окружавших Галла священнослyжителей составляли независимые христианские мыслители, посещавшие в свое время эллинистические школы и придерживавшиеся не мистического, никейского, а рационалистического, арианского направления в рамках христианской веры. Первое место среди этих ведших нескончаемые диспуты о вере одаренных богословов, проникнутых в куда большей степени духом аристотелевской логики, чем духом святых Евангелий, занимал диакон Аэтий (Аэций, Этий, Эций). Он вошел в историю христианской церкви как основатель секты аномеев, или аномиев, иными словами – как глава наиболее радикального направления арианства, чьи последователи упорно настаивали на том, что Воплощенное Слово  - не единосущно, и даже не подобосущно  Богу - Своему Отцу -, а неподобосущно, инакосущно, и находится по отношению к Нему в подчиненном положении, как слуга – по отношению  к своему господину, чья сущность для него непознаваема. Бурный жизненный путь Аэтия, обладавшего неукротимым боевым духом, богатырским телосложением и железным здоровьем, дает нам наглядное представление о страстях и честолюбивых yстремлениях, присущих наиболее деятельным умам описываемой переломной эпохи.
     Диакон Аэтий происходил от небогатых родителей (отец его был шерстобитом). Поначалу бyдyщемy ересиархy пришлось изучить ремесло златокузнеца, то есть ювелира, чтобы иметь возможность зарабатывать на хлеб насущный себе и своей рано овдовевшей матери. После смерти матери он принялся ревностно изучать диалектику и богословие. В широко распространенных в то время публичных дебатах Аэтий очень скоро заслужил себе славу острого на язык, не лезущего за словом в карман (хотя, сказать по правде, карманов тогда еще не было) спорщика, беспощадной силой своей логики заставлявшего своих противников умолкнуть. За это его стали бояться и ненавидеть. Изгнанный из Антиохии, Аэтий бежал в Аназарбу (Анаварзу), где поступил в услужение  к тамошнему грамматику. В качестве платы за труд он потребовал от  хозяина давать ему уроки своего искусства. Очень скоро Аэтий научился столь многому, что превзошел своего учителя и хозяина. Учителю это так не понравилось, что он прогнал своего оказавшегося не в меру способным ученика. И для Аэтия снова началась жизнь бесприютного скитальца, гонимого ветром, как перекати-поле, или иерихонская роза. Однажды  в Киликии он повстречался с адептом гностической секты борборитов, которому yдалось в споре поставить Аэтия в тупик, или, если угодно, загнать его в угол. Не привыкший уступать в спорах никому, но переспоренный каким-то борборитом, Аэтий пришел в такое отчаяние, что даже вознамерился покончить с собой. И покончил бы, если бы во сне ему не явился некто, утешивший его обещанием, что отныне он станет неодолимым в спорах.
     Получив известие о зле, творимом чрезвычайно красноречивым ученым манихеем по имени Афтоной в христианских общинах Александрии, Аэтий поспешил туда и сделал Афтоною (массами совращавшему христиан в свою манихейскую ересь) предложение, от которого тот не смог отказаться, чтобы не потерять лицо, а именно - вступить с ним в ораторское состязание. После короткой словесной перепалки Афтоной был не только посрамлен, но и столь постыдным образом принужден к  молчанию, что от стыда заболел и через семь дней скончался. Аэтий же стал изучать в Александрии медицину, чтобы потом безвозмездно лечить больных, исцеляя заодно с телами также и души нуждающихся в исцелении, подобно святому Пантелеимону Целителю и святым врачам-бессребренникам Косьме и Дамиану. Изучив медицину, он вернулся в свой родной город Антиохию – как раз в то время, когда «Невесту Сирии» осчастливил своим прибытием свежеиспеченный цезарь Галл со своей благоверной супругой Констанцией (Константиной или Константинидой). Галл рассказали об Аэтии так много дурного, что импульсивный, вспыльчивый и скорый на расправу цезарь поначалу даже вознамерился предать неуемного спорщика пытке, как возмутителя общественного спокойствия. Однако вскоре Галл остыл, передумал и приказал привести к себе этого необычного человека, которого только что собирался, в порыве свойственной ему вспыльчивости, обречь на мучительные пытки. Аудиенция прошла настолько успешно для Аэтия, что вспыльчивый, но отходчивый цезарь не только помиловал его, но и приблизил к себе.
     Поскольку Галл, несомненно, впервые увидел Аэтия в Антиохии, утверждения некоторых авторов, что этот искушенный в диалектике, речистый еретик был в числе учителей, наставлявших Юлиана (и, соответственно, Галла) в арианском варианте  христианской веры в период пребывания царевичей-сирот в захолустном Макелле, куда они были сосланы по воле обездолившего их державного кузена - августа Констанция II -,  никак нельзя считать достоверными.
     Если верить критикам Аэтия (в которых, естественно, не было недостатка и которых,  разумеется, трудно заподозрить в абсолютной беспристрастности), красноречивый диакон рассматривал христианское учение как материал для диалектических упражнений и излагал учение о Боге с помощью геометрических фигур. Аэтию приписывали фразу, которую любили повторять его ученики: «Я так хорошо знаю Бога, как не знаю самого себя». Но довольно об этом…
     Когда при дворе цезаря Галла проведали, что вера (и, соответственно, спасение души) Юлиана в опасности, к царевичу направили именно этого остроумного логика и диалектика с целью укрепить царевича в вере. Возможно, сам Аэтий предложил цезарю Галлу свои услуги, чтобы изгнать из Юлиана мучившего того демона (или, по-нашему, по-русски - беса) сомнения. Согласно некоторым источникам, встреча самоуверенного арианского богослова и колеблющегося в вере христианина Юлиана произошла в Ионии.
     Царевич Юлиан оказал диакону Аэтию самый любезный прием, без возражений согласился со всеми его доводами, и Аэтий с легким сердцем направил цезарю Галлу отчет о благоприятном исходе порученной ему миссии. Судя по отчету (или же - всеподданнейшему докладу), Юлиан сумел расположить теолога к себе как своей твердостью и крепостью в  вере, так и своим высоконравственным образом жизни. Видимо, человеку Божьему и в голову не пришло, что царевич попросту обвел его вокруг пальца. Как это ни печально, но великие диалектики не всегда отличаются наблюдательностью и прозорливостью…
     То, что царевич Юлиан любезно и почтительно обходился с Аэтием, которого он неоднократно принимал у себя, не следует расценивать только лишь как притворство. Поистине энциклопедические знания Аэтия, его построенный на чистой логике образ мышления, презрение  к проникнутым, по его мнению, суевериями, формам культа христианских мучеников, именуемого им – совершенно кощунственно, с православной точки зрения! - «поклонением трупам», были качествами, представлявшимися Юлиану, в его тогдашнем состоянии, весьма привлекательными. Царевич воспринимал Аэтия как представителя того ответвления или толка галилейства, то есть христианства, с которым сторонники взятого Юлианом под свою защиту эллинизма вполне могли бы прийти к взаимопониманию, или по крайней мере,  мирному сосуществованию (без которого немыслима была бы никакая дальнейшая конвергенция). И когда впоследствии для Юлиана, уже воцарившегося над Римской империей в качестве ее верховного владыки - августа - наступил момент заняться примирением умов с целью достижения взаимной веротерпимости, он поспешил одним из первых призвать к своему императорскому двору Аэтия и любезным тоном напомнить ему об их прежних доверительных и дружеских беседах. Август Юлиан даже предоставил в распоряжение Аэтия роскошный экипаж императорской почты – «почтовую карету». И, наконец, желая окончательно привязать ученого арианина к себе, подарил диакону Аэтию – как, впрочем, и многим своим друзьям из числа язычников -  богатое поместье на острове Митилены. Не удивительно, что ученик Аэтия – Евномий, епископ Кизический (придавший новый импульс аномейскому движению) – впоследствии принял участие в мятеже Прокопия, племянника августа Юлиана, попытавшегося, после гибели своего отвратившегося от христианства венценосного дяди повторить попытку Отступника и продолжить его оказавшееся на поверку безнадежным дело.
     В заключение этого краткого экскурса в историю аномейского варианта арианской ереси  остается добавить следующее. В то время как Аэтий был известен главным образом, своей блестящей диалектикой, Евномий обладал строгим логическим умом и ясной, выразительной речью, снискавшей ему широчайшую популярность. Православный святой Василий Великий (друг юности и однокашник Юлиана Отступника) в своем «Опровержении Евномия» обвинял Евномия в том, что тот в своих доказательствах пользуется «Хрисипповыми умозаключениями и Аристотелевыми категориями». Как говорили в таких случаях римляне – Sapiеnti sat. Это латинское крылатое выражение, означает в переводе «умному достаточно» или «для понимающего достаточно» и соответствует русскому аналогу «умный поймёт».
      Здесь конец и Господу Богу нашему слава!