Сорока-ворона. 65. За закрытыми дверями

Затем она подошла к дивану и разложила его. Я стоял рядом и смотрел, как она это делает.

-Закрой дверь на замок,- попросила она меня, снимая с себя футболку.

Только одна женщина сказала мне, чтоб я закрыл дверь. И это была Нина. Вообще, все связанное с дверью, которая уже стала символом, знаком, наконец, хронотопом   появилось у меня после свидания с ней, но тогда женщины говорили мне, чтоб я открыл ее.

Я уже писал, что не понимал намеков. Что такое "на", мол, возьми яблоко? То же, что и открой дверь. Я отказался от яблока, которое однажды мне протянула Ольга, и еще посмеялся над тем, что это была антоновка, как рассказ у Бунина,  это к тому, что она вся литературная, а значит выдуманная, и потом ныл, что не понят ею, и ой! ой! как я страдаю, причина моих страданий она, но это даже хорошо, что боль невыносимая, в этом есть своя прелесть, потому что, когда любишь, то испытываешь не только боль, но и удовольствие.

Дальше все происходило, как «за закрытыми дверями», то есть, вроде бы мы были и живыми, а вроде и не живыми, как тени, собственно, сейчас, в данный момент, мы (я и Нина) и есть тени, даже не так – мы источились временем ли, чем-то другим, и стали уже следом от тени, ощущением тени. Помните «Ад – это другие»? Было похоже на это.

Нина и до этого была, как заводная игрушка: то она у двери, то у меня на коленях, опять у двери.

Ухо Игоря, так звали соседа Нины, выросшее до размеров стены, за которой он сидел, а потом и комната, и он в ней уже стали трубкой в виде конуса, которую подносил к уху Андрей, чтоб слушать наши разговоры, дверь как запрет - ничто иное, как оправдание... Да я оправдываюсь!

Она открыла шкаф, сняла с плечиков ситцевый халат, надела на себя и уже в халате продолжала раздеваться, пока совсем не разделась.

Я хотел расстегнуть пуговицу на халате, но она ударила меня по рукам.

-Не надо, - сказала она.

-Почему не надо? – удивился я. - Так будет лучше.

-Не надо, - повторила она.

Нина легла на диван.  Она лежала на спине. Она была похожа на большую рыбу, выброшенную на берег, так же, как и рыба, лежала без движения и часто дышала.
 
-Что ты делаешь?- спросила она меня, ощутив на себе мой взгляд.

-Рассматриваю тебя, - признался я.

-Не надо меня рассматривать. Мне это не нравится.

Она открыла глаза. Я увидел в них, в их бесконечной карей глубине затаившуюся душевную тревогу и грусть, что меня и растрогало, отчего я наклонился и поцеловал ее глаза.

-Как хорошо, - прошептала она.

«Она заговорила не вовремя, некстати».

«Мне мешают часы», - я снял их и положил рядом на диван.

«Они стучат так, как будто это не часы, а бьется о стекло, попавшая в комнату птичка», - сжимая ее в объятиях, опять подумал он.

-Больно же,- оттолкнула меня Нина, когда я сильно сжал ее. Я сжал ее, потому что был злой, в первую очередь, на себя, а потом уже - на Нину за то, что у меня вдруг в самый неподходящий момент пропал интерес к ней, мне вдруг стало все равно. И Нина уже была безразлична мне.

«Сейчас встану и уйду», - решил я.

Вставая, я качнул диван, который опасно накренился, грозя сбросить на пол полуголую женщину.

-Ты куда?- испугалась Нина.

-Открою окно. В комнате душно, - сказал я, хотя думал, что уйду.

В распахнутое окно с ветром ворвался шум улицы: рев двигателей авто, топот толпы, обрывки разговоров, надсадный кашель курильщика.