Черт лукавый

Отшельник проснулся от шороха у входа в пещеру. Опять лесной кот пожаловал? У него было кое-что припасено для зверя, и он пошаркал ко входу. Но там сидел не кот. Там стоял мальчишка.
Отшельник был болен чёрной язвой. Заразной, заставившей его покинуть мир и поставить у входа в пещеру специальный крест, обозначающий заражение. Но не умирал. Может, икона святого Горана помогала. Много лет Отшельник страдал не столько от боли, сколько от одиночества. Когда становилось совсем невмоготу, обращался к иконе. Та всё понимала, но молчала.
Мальчишка видимо не сообразил, что обозначал особый крест у входа.
— А ну убирайся, — крикнул старик. — Язва здесь.
— Погоня за мной, — пискнул тот.
Забился в самый темный угол у входа, свернулся в тугой комок.
Что в мире творится — детей загонять стали как зверей, пронеслось у Отшельника в голове.
 Он не стал гнать мальца, просто ушел в самый дальний конец пещеры к иконе. Завернулся в одеяло на лежанке и постарался уснуть. Будь, что будет. Авось не заразится. Как выставить мальчишку в ночь?
Посреди ночи услышал звуки погони, злые голоса у входа. Но войти они не решились. Как всегда.
Утром очнулся от шороха под потолком. Кряхтя, добрался до оконца, сделанного под одним из сводов пещеры, где смог докопаться до поверхности. Снял деревянный ставень. Стало светлее, и он разглядел, что мальчишка сидел на самой верхней полке сколоченного из грубых досок хранилища и ел. Скудные припасы, с таким трудом добытые в лесу.
— Ах ты черт лукавый, — ругнулся в сердцах. — Кто тебе разрешил? Убирайся отсюда, пока жив. Говорил же, болезнь здесь.
И тут же застыл как вкопанный. Вокруг очага посреди пещеры был песок. А на песке виднелись очень странные следы.
Отшельник схватил палку, на которую иногда опирался, ударил по полкам.
— Слезай, кому сказал.
Когда малец спрыгнул на пол, приказал:
— Штанину задери.
Так и есть. Вместо ступни у мальчишки было копытце. Старик схватил его за кудрявую шевелюру. И нащупал рожки.
— Лукавкин ты сын!
Но вместо отвращения и страха пришло облегчение. Заражение чертёнку не грозило.
— Лукавкин это моё имя теперь? — захлопал глазами малыш. На вид ему было лет семь.
— Нельзя воровать, — слегка сжав его волосы, сказал Отшельник. Хотел хорошенько тряхнуть за кудри, но получилось больше поглаживание, чем наказание. — Спросить надо было.
— Нельзя? — чертёнок то ли притворялся, то ли и вправду не знал.
И что делать теперь, думал отшельник, со стоном опускаясь на лежанку.
А в душе разгоралась непрошенная радость. Запретная, безбожная. С ним рядом была живая … Душа не душа, но живое уж точно. Как прогонишь! Старик как завороженный смотрел в озорные глаза.
— Ох, грехи наши, — прошептал, ощущая на лице блаженную улыбку. Бесенок, заметив ее, уверенно и доверчиво устроился в ногах.
Отшельник со стыдом посмотрел на святого, перекрестился.
— Прости, родимый. Не святой я.
Икона как всегда многозначительно промолчала.