Точка бифуркации. Масштаб Личности

«Сдали» – подтвердил профессор. «А вот кому…». Он сделал многозначительную паузу – и лукаво-заговорщическим тоном объявил:

«… это я предлагаю Вам выяснить самостоятельно. Ибо совершенно очевидно, что Вам нравится разгадывать исторические загадки и расследовать исторические преступления. И висяки… и те, которые официально вроде бы разгаданы, но концы с концами категорически не сходятся…»

«Это Вы к чему?» – обеспокоенно осведомилась Элли. Ибо известным местом почувствовала подвох. Причём какой-то серьёзный подвох. Очень серьёзный подвох. А Шварценберг задал, на первый взгляд, совершенно неожиданный вопрос: «Вы, конечно, знаете, что такое масштаб Личности?»

Элли недовольно кивнула, ибо совершенно не понимала, к чему это: «Конечно, знаю. Моя мама и моя лучшая подруга – это один и тот же человек – известный психолог. А к чему этот вопрос, если не секрет?»

«Не секрет, конечно» – улыбнулся профессор. И объяснил: «Тогда Вы прекрасно знаете, что для того, чтобы быть счастливой в своей профессии – неважно, оплачиваемой или нет – она должна соответствовать Вашему масштабу личности… точнее, масштабу Вашей личности?»

Элли начала понимать, куда дует ветер… и откуда. И потому решила подыграть австрийскому принцу… или князю (кто их там разберёт, этих европейских аристократов): «Знаю». Теперь мяч был на его стороне. И, надо отметить, он им распорядился с элегантностью профессионального форварда:

«Я преподаю и вообще работаю со студентами уже скоро четверть века. И за это время, как Вы догадываетесь, научился весьма неплохо оценивать потенциал и реальные интересы моих подопечных…»

Элли не была его подопечной и категорически не собиралась, ибо история авраамических религий лежала далеко за пределами её интересов. Но возмущаться не стала. Шварценберг продолжал: «Я не сомневаюсь, что одна только криминальная журналистика – это слишком мелко для Вас»

«Почему?» – совершенно искренне удивилась Элли. Профессор обворожительно улыбнулся: «Потому, дорогая фройляйн Фёрстер, что смысл любой профессиональной деятельности в конечном итоге состоит в том, чтобы максимально возможно изменить мир к лучшему. Иными словами, максимально полно реализовать свой творческий потенциал в области изменения к лучшему нашего, увы, весьма несовершенного мира…»

Элли кивнула: «Согласна». И тут же попыталась задать совершенно естественный вопрос: «И Вы считаете…»

«Я считаю» – неожиданно нетерпеливо перебил её он, «что для того, чтобы полностью реализовать свой колоссальный – а он у Вас действительно колоссальный – потенциал по изменению нашего мира к лучшему, Вам нужно не ограничиваться тем, что Вы для себя запланировали…»

«Расследованием и раскрытием висяков, изобличением убийц и обеспечением необходимой доказательной базы для обвинительного приговора суда присяжных?» – улыбнулась Элли. «И что же мне, по Вашему мнению, нужно ещё делать для нашего грешного мира?»

«Помимо некоторых… хобби, которые у Вас имеются, и которые, не сомневаюсь, являются весьма полезными для нашего несовершенного мира…»

«Вам известны мои хобби?» – несколько нервно осведомилась Элли. Шварценберг покачал головой: «Нет, конечно, откуда мне знать…»

И неожиданно добавил: «Но я догадываюсь, что Вы занимаетесь одной из разновидностей энерготерапии. Причём в широком смысле слова, помогая не только отдельным людям, но и эгрегорам, и всему нашему миру в целом»

«С чего Вы взяли?» – с удивлением осведомилась Элли. Профессор невозмутимо ответил: «Моя племянница – энерготерапевт. Экстрасенс, целитель и всё такое прочее. Я от этого далёк, но ауры чувствовать могу и умею – это у нас семейное…»

Глубоко вздохнул – и продолжил: «Ну так вот, хотя вы внешне совершенно не похожи, у Вас тоже аура энерготерапевта. Она существенно другая, иначе Вы занимались тем же, чем занимается Ингрид… но всё же именно энерготерапевта»

Элли покачала головой: «Без комментариев». Шварценберг пожал плечами и продолжил: «Понятно, что этими хобби вы будете продолжать заниматься и дальше, ибо без этого обойтись не сможете…»

Элли вдруг почувствовала, что он прав. Что ей придётся работать и у Дианы – и у фрау Борк. И не только по финансовым причинам, хотя Элли уже давно хотела зарабатывать реально много – и даже не по сексуальным, хотя она уже несколько месяцев как понимала, что со столь радикальной сублимацией пора заканчивать.

А именно потому, что она не могла иначе. Что ей было совершенно необходимо прокачивать через себя колоссальные духовные энергии. Закачивая их и в клиентов… ну, и клиенток тоже, конечно – и вообще в наш несовершенный и (чего уж греха таить) глубоко духовно нищий мир.

«… возможно, приобретёте и новые…»

«Например, периодически садиться на кол и превращаться в этакую болевую антенну» – фыркнула про себя Элли. «Когда наш добрый доктор соблаговолит довести до ума Эликсир Белого Ангела…»

Это, конечно, было ненаучно фантастикой. А вот порка стоя – особенно кнутом – была очень даже реальной. Причём даже ежедневная, ибо уже существующий Эликсир позволял полностью восстанавливаться спустя считанные часы. Только вот надо как-то исхитриться и снять у её коллег по Девушкам в ботинках совершенно иррациональный страх…

Шварценберг продолжал: «… но и этого Вам будет мало…»

«Что-то я в этом сомневаюсь» – подумала Элли. Но промолчала. Ибо не рассказывать же ему про Девушек в ботинках, фрау Борк… и её фантазиях о порке кнутом стоя и посажении на кол.

Вместо этого она с откровенно недоверчивой усмешкой спросила: «И что Вы мне предлагаете… в виде расширения спектра моей профессиональной деятельности?»

«Сначала профессионального образования» – поправил её профессор. Элли кивнула, ибо это было ожидаемо. Он продолжал: «Я предлагаю Вам закончить двойную докторантуру…»

«Это как?» – изумилась Элли. «Разве это возможно? И если вдруг возможно, то по каким специальностям…»

Шварценберг звонко рассмеялся: «Для Вас в UCLA теперь всё возможно после сегодняшнего подвига – а это был именно подвиг, за который я Вас бесконечно уважаю… и восхищаюсь Вами…»

Элли пожала плечами: «Спасибо, конечно, профессор, за лестные слова – но я просто выполняла свой долг. Сотрудника LAPD, католички, просто человека… ну и женщины, конечно. Ибо материнский инстинкт ещё никто не отменял…»

Элли вдруг поняла, что последнее было, пожалуй, важнейшей причиной её совершенно авантюрного поступка. Точнее, не материнский инстинкт, а его сублимация, ибо обязательное медобследование, на которое её отправила фрау Борк, обнаружило, что она безнадёжно бесплодна.

Её мама, с которой она поделилась этой для неё совершенно неожиданной новостью, глубоко вздохнула и честно призналась, что в раннем детстве у Элли было подозрение на аутоиммунное заболевание, которое в детородном возрасте могло привести к выделению специфических антиспермальных антител, которые делают зачатие невозможным. Подозрение, вроде бы, потом не подтвердилось… но, видимо, таки подтвердилось.

Элли не знала, как к этому относиться. С одной стороны, ей было весьма некомфортно чувствовать себя… неполноценной – давайте называть вещи своими именами. С другой же… возможно, это было и к лучшему, ибо она никогда не видела себя ни матерью, ни даже женой, а о любви не имела никакого представления. И не особо хотела иметь, честно говоря.

Профессор кивнул: «Я понимаю. И поэтому уважаю Вас ещё больше…»

Восхищённо вздохнул – и продолжил: «Что же касается специальностей, то, думаю, Вам будет вполне по силам параллельно получить две докторские степени – по криминологии…». Элли кивнула: «Это понятно. А вторую?»

«Я думаю» – уверенно ответил Шварценберг, «что Вам будет полезно специализироваться на расследовании геноцидов, демоцидов…»

Он вопросительно посмотрел на Элли.

«Я знаю, что такое демоцид» – столь же уверенно ответила Элли. «Геноцид – это уничтожение целых наций и народов; например, армян турками или евреев национал-социалистами; а демоцид – уничтожение целых социальных групп. Например, так называемых кулаков в сталинском СССР…»

«… и прочих серийных массовых убийств. Ибо поле абсолютно непаханое…»

«Почему непаханое?» – совершенно искренне удивилась Элли. «Потому, фройляйн Фёрстер» – наставительно объяснил профессор, «что профессиональные криминологи не берутся за эту работу в силу отсутствия знаний по истории…»

«… а профессиональные историки – в силу отсутствия знаний в области криминологии и криминалистики» – закончила за него Элли. «Именно так» – подтвердил Шварценберг. «Поэтому никто не изучает эти преступления так, как их следует изучать – и никто не пишет о них так, как о них следует писать…»

«Как о серийных массовых убийствах?».

Очередная констатация очевидного исторического факта. Он кивнул: «Конечно». И предсказуемо добавил: «Представляете, сколько книг можно написать… точнее, документально-исторических бестселлеров?»

И перечислил: «Геноцид армян 1915-16 годов; красный и белый террор в Гражданской войне в России; Голодомор 1933 года; Холокост; гибель миллионов советских военнопленных в немецких лагерях; Катынский расстрел; ГУЛАГ; Большой террор; массовые убийства на оккупированных территориях; послевоенный геноцид немцев в Восточной Европе; военные преступления японцев в Юго-восточной Азии; отряд 731, демоцид в Кампучии…»

«Я поняла» – кивнула Элли. «Но почему бестселлеров?»

«Бестселлеров потому,» – уверенно заявил Шварценберг, «что сама по себе история ширнармассам не особо интересна…»

«А история, поданная как криминальный документальный детектив, очень даже?» – улыбнулась Элли. Ибо это было весьма похоже на правду. «И гораздо больше, чем собственно документальный детектив – даже о похождениях серийного или массового убийцы?». Что тоже было весьма похоже на правду.

«Совершенно верно» – подтвердил профессор.

«Но официально… то есть, формально я буду доктором криминологии и доктором исторический наук?» – осведомилась Элли. «Последнее со специализацией в области современной истории?»

«Истории ХХ века, если быть более точным» – поправил её Шварценберг. «Но в общем и целом, Вы всё правильно поняли…»

«Но моим научным руководителем будете не Вы?» – осторожно осведомилась Элли. Принц предсказуемо рассмеялся: «Да нет, конечно. Ибо ничто из того, что я… точнее, мы с Вами только что перечислили, не является моей епархией»

«Тогда кто?» – в высшей степени заинтересованно спросила Элли.

«Доктор исторических наук, профессор Вигдис Хёфлинг… Кстати, очень подходящее имя для её профессии… и специализации»

«Её?» – удивилась Элли. Ибо почему-то решила, что профессор мужского пола.

«Вигдис – довольно распространённое норвежское – и вообще скандинавское – имя» – объяснил Шварценберг. «Нынешний президент Исландии – женщина по имени Вигдис Финнбогадоттир… или Финнбогадоуттир, ибо существуют два варианта написания и произношения её имени. Кстати, первая женщина в мире, которую избрали президентом страны…»

Сделал небольшую паузу и продолжил: «В переводе с норвежского Вигдис означает военная богиня… ну, или богиня войны. Профессор Хёфлинг – военный историк, в прошлом сержант ВВС США, так что…»

Элли кивнула: «Я поняла». А Шварценберг неожиданно продолжил:

«Её биография тоже для её профессии очень даже подходящая…»

«Вот как?» – заинтересованно произнесла Элли. Он объяснил: «Вигдис – дитя Лебенсборна. Она родилась в 1943 году в Бергене, в одном из Домов матери – всего их было шесть – созданных под эгидой Лебенсборна в оккупированной Норвегии…». Глубоко и неожиданно грустно вздохнул – и продолжил:

«Её отцом был гауптштурмфюрер СС Август Хёфлинг, а матерью – обычная норвежская женщина. Которая без памяти влюбилась в элегантного офицера знаменитой дивизии Мёртвая голова – и даже всерьёз намеревалась выйти за него замуж…». Элли грустно вздохнула? «Но он погиб…»

Шварценберг кивнул: «Даже не увидев свою дочку. 15 февраля 1943 года он пал смертью храбрых под Харьковом…». И продолжил: «У её мамы с чутьём и интеллектом было всё в порядке, поэтому уже в начале 1944 года она сообразила, куда всё катится…»

«… и сбежала в Швецию?». Естественное, в общем-то предположение. Он кивнул: «Да, именно туда. Что избавило её и её дочь от очень, очень серьёзных неприятностей после войны…»

Элли кивнула. Ибо после общения на эти темы с Сандрой Шелдон и «добрым доктором» Хельмутом Вольфом весьма неплохо изучила историю Лебенсборна – как в Германии, так и на оккупированных территориях. И потому знала, что судьба и «детей Лебенсборна», и их матерей в оккупированных странах была нелёгкой – причём совершенно несправедливо нелёгкой.

По разным оценкам – многие документы были уничтожены СС в самом конце войны – всего в рамках программы Лебенсборн в Норвегии родилось даже больше детей, чем в самой Германии. В рейхе родилось чуть менее восьми тысяч, а в оккупированной скандинавской стране – от восьми до двенадцати тысяч.

Ещё до завершения войны находившееся в изгнании норвежское правительство (те ещё персонажи, надо отметить) стало по радио угрожать норвежским женщинам, которые «не продемонстрировали сдержанности», что их будет презирать весь норвежский народ до конца их дней.

После освобождения страны (тот редкий случай, когда РККА действительно оказалась армией-освободительницей) на бедных женщин и их детей обрушился совершенно неправедный гнев всяческой сволочи, которая хотела любой ценой затушевать тот неприглядный факт, что население Норвегии едва ли не поголовно сотрудничало с оккупантами.

Иными словами, перевести стрелки на норвежек, вся вина которых состояла в том, что они осмелились полюбить оккупантов (как известно, для любви преград не существует от слова совсем).

Справедливости ради, нужно отметить, что то же самое (или почти то же самое) после войны происходило и в других освобождённых от оккупации странах Западной Европы – во Франции (особенно), в Голландии, Бельгии и Дании. А уж что творилось в освобождённых Польше и Чехословакии, не говоря уже о территориях, входивших в состав Советского Союза…

После окончания оккупации норвежкам, которые позволили себе близкие отношения с оккупантами, обрезали волосы, после чего их прогоняли по улицам норвежских городов как «немецких шлюх» – хотя вот шлюхами они как раз не были совершенно.

Несколько тысяч женщин были арестованы под надуманными предлогами, многие потеряли работу и т.п. – не совершив никакого преступления. Однако дальше стало ещё хуже. Сначала норвежское правительство попыталось добиться депортации детей Лебенсборна и их матерей в Германию, однако им этого не позволили оккупировавшие страну британцы (для них это был явный перебор).

Тогда позорно сбежавшие из страны (и вернувшиеся на штыках теперь уже британских оккупантов) госчиновники начали кампанию травли… и ладно бы только матерей, но ещё и детей (эти-то чем перед страной провинились?).

В газетах и на радио с инфернальной пеной у рта заявляли о якобы наличии у мальчиков, родившихся от немецких отцов, зачатков «типичных немецких характеристик» (даже если бы это и было так, то что в этом плохого)?

А главный психиатр Норвегии, ничтоже сумняшеся, публично заявил, что большинство детей Лебенсборна якобы являются носителями «дурных генов» и тем самым умственно отсталыми. Ну, и чем это отличается от нацистских бредней в отношении евреев, славян и прочих «унтерменшей»?

В результате многие дети оказались в психушках. Ибо, как выражался один из норвежских госчиновников, «поверить в то, что эти дети станут обычными гражданами, это всё равно, что полагать, будто подвальные крысы превратятся в домашних питомцев». Общество в целом относилось к бедолагам точно так же. По сути, то же Майн Кампф, только в норвежском варианте…

Шварценберг продолжал: «Вскоре мама встретила американца – в Швеции их тогда было немало – вышла за него замуж, он удочерил Вигдис…»

«… но фамилию мама ей не поменяла?». Профессор покачал головой: «Поменяла, конечно. Но ни она, ни её второй муж не скрывали от дочери, кто был её отец – и после совершеннолетия Вигдис вернула себе фамилию отца…»

«Молодец, девочка» – подумала Элли. «Уважаю»

«Она закончила школу с отличием, после школы завербовалась в ВВС, отслужила четыре года по контракту – из них полгода во Вьетнаме; по программе поддержки ветеранов поступила в Стэнфорд, получила докторскую степень по истории… и вот теперь прочищает мозги студентам и студенткам UCLA от ахинеи, которую туда впихивает официальная история…»

«Это она Вас попросила меня перевербовать?» – усмехнулась Элли. Шварценберг картинно погрозил ей пальцем: «Эээ, нет, дорогая фройляйн Фёрстер, не приписывайте ни мне, ни ей того, что Вы привезли себе сами…»

И, не позволив ей возмутиться, объяснил: «Да, некоторое время назад мы с Вигдис действительно обсуждали, что было бы неплохо вернуть Вас в лоно Клио. Но это был чисто абстрактное, теоретическое желание…»

«Свежо предание» – усмехнулась про себя Элли. «Не верю. Категорически не верю…». Но промолчала.

«… но это Вы, именно Вы начали задавать мне вопросы, не имеющие никакого отношения к содержанию документа, который я Вам предложил прочитать. И который, кстати, Вы до сих пор не прочитали…». Элли развела руками: «Согласна, согласна… Да это я сама себе привезла эту перевербовку…»

Австрийский принц продолжал: «А после того, как Вы – у меня в этом нет ни малейших сомнений – успешно защитите обе диссертации и официально станете дважды доктором наук, Вас с распростёртыми объятьями примут обе кафедры UCLA…». В этом Элли как раз нисколько не сомневалась. Однако…

«Подождите, подождите» – в высшей степени обеспокоенно запротестовала она. «То есть, Вы хотите сказать, что мне придётся не только заниматься научной работой; не только писать статьи и книги, но и преподавать? Преподавать не только криминологию – это ещё куда ни шло, но и историю?»

«Я не сомневаюсь, что это у Вас прекрасно получится…»

Загадочно-плотоядно улыбнулся – и продолжил: «Кстати, профессор Хёфлинг заверила меня, что и она, и её студенты будут просто счастливы, если… очень надеюсь, что когда Вы прочитаете им лекцию»

«И когда, по Вашему мнению, я смогу прочитать им такую лекцию?» – недоверчиво-удивлённо спросила Элли.

«Через неделю… две максимум» – уверенно ответил Шварценберг. Элли уж совсем скептически усмехнулась: «И о чём же будет моя лекция, позвольте спросить?»

«Криминологический подход к анализу и описанию актов геноцида и демоцида и прочих военных преступлений и преступлений против человечности» – без колебаний ответил профессор. «Ну или Военные преступления и преступления против человечности как серийные массовые убийства»

«Я подумаю» – скорее заявила, чем пообещала Элли. И тут же задала совершенно естественный вопрос: «Есть ещё какая-либо вводная по делу Аббы Ковнера?»

Шварценберг кивнул: «Хотя за такое даже покушение на массовое убийство по законам того времени Ковнеру и его компании однозначно полагалась виселица, он отделался… ну не лёгким испугом, конечно, но всего лишь несколькими месяцами заключения в британской тюрьме в Каире…»

«Очень странно» – подумала Элли. «Дело ясное, что дело тёмное. Однозначно очень и очень тёмное». Но промолчала. Профессор продолжал: «После освобождения он вернулся в Палестину и поселился в кибуце Эйн-ха-Хореш в нескольких километрах к северу от Нетании…».

Элли была не сильна в географии Святой Земли, поэтому ни название города, ни – тем более – киббуца ей ничего не говорила. А о киббуцах знала только то, что это было что-то вроде «сельскохозяйственных коммунистических предприятий» сначала в Палестине, а затем – в Государстве Израиль.

Если она правильно помнила, то в киббуце всё имущество было общим; у всех были одинаковые права на потребление и одинаковые трудовые обязанности. Или что-то в этом роде. Шварценберг продолжал: «Во время войны за независимость 1947-49 годов, Ковнер воевал в составе 84-й пехотной бригады Армии обороны Израиля, которой командовал легендарный подполковник Шимон Авидан…»

Это имя Элли тоже ничего не говорило.

«… бригада, получившая название Гивати – Горная – в 1947 году сначала прорвала арабскую блокаду Иерусалима, а затем не пустил египтян к Тель-Авиву…»

Глубоко вздохнул – и продолжил: «В 1961 году Абба Ковнер выступал свидетелем на процессе Адольфа Эйхмана. Учитывая, что он прожил два года в Вильнюсском гетто, ему очень даже было что рассказать…»

«Да уж» – подумала Элли. Профессор продолжал: «Занятно другое. Хотя план Ковнера был стократно хуже, гаже, безумнее и так далее, чем окончательное решение еврейского вопроса, архитекторов последнего в Германии считают – и справедливо считают – чудовищными военными преступниками…»

«А Ковнера в Израиле?» – мрачным тоном осведомилась Элли. Ибо догадывалась, каким будет ответ профессора. И не ошиблась.

«А Ковнера в Израиле» – эхом ответил Шварценберг, «считают национальным героем. Он стал признанным поэтом, и даже Председателем союза писателей Израиля… кстати, он жив до сих пор, хотя и, говорят, тяжело болен»

Элли промолчала. Ибо выдать что-то юдофобское она не хотела, а ничего другого в её голову упорно не лезло. «Да, вот что ещё интересно» – добавил профессор.

И продолжил: «По официальной версии, Абба Ковнер и его подельники были арестованы британской военной полицией на борту корабля, на котором они возвращались из Палестины – тогда ещё не Израиля – в Европу. Но они успели выбросить яд за борт…»

«… и потому сумели избежать вполне заслуженной виселицы» – закончила за него Элли. И тут же злобно подумала: «Какая жалость…»

Шварценберг кивнул и продолжил: «Однако весной следующего года, тринадцатого апреля 1946 года трое оставшихся на свободе члена организованной им группы отравили хлеб для двенадцати тысяч немецких военнопленных – в основном эсэсовцев – содержавшихся в лагере военнопленных Шталаг-13 под Нюрнбергом. В результате, отравились свыше двух тысяч человек; двести семь были госпитализированы, но никто не умер…»

«Очень странно» – подумала Элли. «Что-то непохоже, чтобы эти мстители оказались настолько некомпетентными…»

А вслух объявила: «Хорошо, я поняла. С делом Ковнера я разберусь…»

Прекрасно понимая, что это прозвучало, мягко говоря, несколько неуверенно. Ибо пока что она не имела ни малейшего представления даже о том, с какой стороны к этому делу подойти.

После чего задала очередной совершенно естественный вопрос:

«А как молоханам удалось получить такую колоссальную власть над еврейским эгрегором? И вообще над еврейским народом?»