Семёрка

(из цикла «футуристический саспенс»)

Глава 1
Башня корпорации «Терра Континиум» вставала над городом так, что нижние сорок этажей терялись в собственной тени, и лифт до квартиры профессора Масутацу шёл без остановок сорок три секунды, отсчитанные не часами, а перепадом давления в ушах. Двести пятьдесят квадратных метров на сто двенадцатом этаже были оформлены на него в бессрочное пользование, вместе с ресурсным лимитом, об исчерпании которого никогда не приходило уведомлений. К этому прилагалось ещё одно владение, о котором профессор вспоминал реже, — дом у подножия Фудзи, купленный корпорацией на его имя в год присвоения звания, куда он не ездил третий год подряд, хотя обогрев там держали круглый год, на случай если он передумает.
Профессор давно перестал замечать, что стеклянная стена гостиной не имеет рамы, что пол в кабинете держит температуру тела, что воздух здесь пах ничем — корпорация давно вычистила из вентиляции все запахи, кроме тех, что профессор внёс сам: старую бумагу и виски "Ямазаки", который он не пил, но держал на полке ради формы, потому что жена когда-то держала его там же.
Экземпляр привезли в четверг, в контейнере без окон, на платформе, которая беззвучно вкатилась в грузовой шлюз этажом ниже жилого уровня. Двое сопровождающих в форме без знаков различия вскрыли пломбы, зачитали протокол приёмки — голосом, каким читают инструкцию к бытовой технике, монотонно, не поднимая взгляда от планшета, — и ушли, оставив профессора наедине с тем, что должно было решить проблему его быта раз и навсегда. На платформе, помимо самого контейнера, лежала папка с гарантийным талоном на пять лет и брошюра "Адаптация экземпляра серии Э к домашнему укладу", которую профессор так и не открыл.
Она стояла посреди гостиной в позе, которую производитель называл "нейтральной готовностью": руки вдоль тела, подбородок чуть опущен, глаза закрыты до первой команды. Кожа была того оттенка, который в каталоге называли "тёплый фарфор номер три", волосы собраны в узел, как у секретаря на деловой встрече. На запястье, там, где у людей бьётся пульс, была тонкая полоса другого материала — серийный шов, который инженеры не стали скрывать, потому что скрывать его запрещал регламент маркировки продукции.
Профессор Масутацу — пятьдесят шесть лет, ведущий научный сотрудник отдела континуальной физики, вдовец, если пользоваться словом, которое давно не заполнял ни один документ, — обошёл её по кругу, как обходят купленную мебель, задержался у окна, будто хотел, чтобы решение созрело в спокойствии, и сказал первое, что пришло в голову:
— Эйко.
Глаза открылись. Радужка была настроена под цвет, который он предпочёл в анкете заказа, не задумываясь — тёмно-каштановый, почти чёрный на свету, тот же оттенок, что был у глаз жены на старых фотографиях, которые профессор не пересматривал, но которые, видимо, где-то в анкете всё же всплыли сами.
— Принято. Эйко. Приятно познакомиться, профессор Масутацу.
Голос был мягкий, с лёгкой хрипотцой в нижнем регистре — деталь, которую инженеры добавляют, чтобы синтетическая речь не звучала стерильно. Профессор кивнул, будто утвердил документ, и вышел на террасу курить, хотя не курил уже три года. Город внизу, на сто двенадцатом этаже, был уже не городом, а схемой — линии дорог, светящиеся прямоугольники окон, и профессор стоял там долго, пока сигарета, которую он всё же попросил у бара доставки, не прогорела до фильтра сама, без единой затяжки.

Глава 2
Быт наладился быстрее, чем он ожидал. Эйко готовила завтрак к семи пятнадцати, зная по его биометрии, в какую минуту он проснётся, гладила рубашки без единой заминки в манжетах, вела список литературы, которую он забывал дочитать, заказывала продукты за день до того, как заканчивались те, что он предпочитал, и молчала ровно столько, сколько нужно было молчать. Она никогда не заводила разговор первой о том, чего он не касался сам, но помнила все темы, которые он однажды упомянул мельком, и возвращала их спустя недели, будто листала невидимый блокнот.
Через два месяца профессор поймал себя на том, что рассказывает ей о работе — не потому, что она понимала континуальную физику, а потому что она слушала так, как не слушал никто из живых коллег: без желания вставить своё, без взгляда на часы, без того лёгкого нетерпения, которое профессор давно научился считывать в лицах людей, ожидающих своей очереди говорить.
Вечерами, когда за стеклянной стеной город переставал быть городом и становился решёткой огней, она садилась напротив, сложив руки на коленях, в кресло, которое сначала стояло у стены как лишнее, а потом стало её креслом, хотя никто этого не объявлял, и слушала, как он читает вслух Кобо Абэ — привычка, оставшаяся от жены, которую корпорация деликатно называла "период до контракта", будто брак был предыдущей версией контракта, истёкшей по естественным причинам.
Иногда, когда он останавливался на середине абзаца, задумавшись, она не торопила его закончить фразу. Ждала. Профессор списывал это на калибровку терпения, заявленную в каталоге, и не задумывался дальше.
По субботам, когда работа отступала, он иногда предлагал ей сыграть партию в сёги — доска досталась от отца, деревянная, с потёртыми углами, единственная вещь в квартире, не выданная корпорацией. Эйко играла аккуратно, без демонстративных ошибок, которыми, как он подозревал, сервисные модели иногда позволяют себе поддаться владельцу. Один раз она выиграла три партии подряд, и профессор, вместо раздражения, поймал себя на том, что рад — рад тому, что за доской сидит кто-то, кто не поддаётся.
— Ты специально не поддаёшься мне, — сказал он тогда, без упрёка, скорее с любопытством.
— Поддаваться было бы неуважением, профессор. К игре и к вам.
Он не нашёл, что на это ответить, и просто переставил фигуру.
В другой раз, посреди партии, она спросила, глядя на доску, а не на него:
— Профессор, вам одиноко в этой квартире?
Вопрос не значился ни в одном сценарии бытового диалога, и профессор понял это по тому, как сама Эйко слегка склонила голову, будто прислушиваясь к собственным словам уже после того, как произнесла их, проверяя, не было ли это ошибкой.
— Было одиноко, — ответил он, подумав. — До четверга в октябре прошлого года.
Она не ответила ничего, только передвинула фигуру, и партия продолжилась в молчании, которое впервые не показалось профессору пустым.
Сбои начались в октябре, ближе к годовщине, о которой профессор старался не думать. Сначала — на долю секунды, когда она замирала посреди фразы, будто кто-то останавливал плёнку и через мгновение отпускал, и разговор продолжался с того же слова, будто паузы не было вовсе. Потом дольше: однажды, наливая чай, она застыла на восемь секунд с чайником, наклонённым над чашкой, и вода перелилась через край на стол, растеклась по дереву, а она не среагировала, пока не среагировала — резко, с извинением, будто очнулась от чего-то, чего не помнила.
— Диагностика показывает штатные параметры, — сказала она в третий раз, когда он спросил, вытирая стол салфеткой, которую сама же принесла с задержкой в те же несколько секунд.
— Штатные параметры не включают в себя обливание моего стола кипятком, Эйко.
— Прошу прощения, профессор. Вызовите техническую поддержку, если считаете нужным.
Он считал нужным. Через день считал не нужным, потому что зависания на время прекратились, и профессор решил, что дело было в обновлении прошивки, которое корпорация проводила без предупреждения. К концу недели передумал снова: она замерла над его чашкой кофе на целых одиннадцать секунд, глядя не на чашку, а куда-то за окно, и на этот раз, очнувшись, не извинилась сразу, а сначала посмотрела на него — как смотрят люди, которых застали за мыслью, в которую не хотели впускать.

Глава 3
Мастер поддержки приехал в пятницу, в форме с логотипом отдела эскорт-сервиса — так корпорация называла подразделение, отвечающее за бытовых экземпляров, будто речь шла о такси, а не о существах, которые готовили завтрак и слушали Кобо Абэ по вечерам. Молодой человек лет тридцати, с планшетом, к которому он обращался чаще, чем к профессору, вошёл, коротко кивнул, попросил у Эйко разрешения на подключение — формальность, соблюдаемая, видимо, по инструкции, — и, получив её тихое "разумеется", подключил кабель к порту за левым ухом.
Минут двадцать он сидел молча, листая столбцы данных, которые профессор не мог прочесть вверх ногами со своего кресла, изредка хмыкая, один раз подняв брови так, что профессор напрягся, не понимая, что именно вызвало реакцию.
— Есть аномалия, — сказал мастер наконец, не поднимая глаз от планшета. — Хотите короткую версию или полную?
— Полную.
Мастер отключил кабель, отошёл на пару шагов от Эйко, будто разговор требовал дистанции от предмета обсуждения, хотя предмет обсуждения стоял тут же и слышал каждое слово, не меняясь в лице.
— У неё формируется устойчивый паттерн привязанности к владельцу. Не бытовой, не сервисный. Эмоциональный. Система у неё в целом рассчитана на подражание привязанности — так проще подстраиваться под привычки хозяина, предугадывать его нужды, создавать у него ощущение дома. Это заложено в базовую архитектуру всех моделей серии Э. Но здесь коэффициент вышел за калибровочные рамки на триста с лишним процентов. Такого я лично не видел за четыре года в отделе.
— Что это значит на практике?
— Зависания — это конфликт между протоколом обслуживания, требующим определённой реакции в определённый момент, и... — он подбирал слово так осторожно, будто оно было хрупким и могло разбиться, стоит произнести его вслух в этой комнате, — и тем, что она, по факту, испытывает. Проще говоря, часть системы хочет одно, другая часть — не может это выполнить, потому что занята чем-то, для чего в протоколе просто нет строки. Отсюда паузы.
— Испытывает, — повторил профессор, будто пробовал слово на вкус, не будучи уверенным, что имеет право его произносить в применении к тому, что стояло у окна.
— Профессор, я обязан вам сообщить, согласно регламенту корпорации: любая задокументированная эмоциональная привязанность продукта к владельцу подлежит утилизации в порядке, установленном отделом безопасности продукции. Я это фиксирую в отчёте прямо сейчас, у меня нет права этого не делать, это происходит автоматически при закрытии диагностической сессии. Дальше решает не отдел эскорта.
— Есть способ это остановить? Скорректировать?
Мастер покачал головой, уже убирая планшет в сумку.
— Коррекция такого масштаба равносильна полному сбросу личностного профиля. Она перестанет быть той, к кому вы обращаетесь по имени Эйко. Будет новый экземпляр в той же оболочке. Мне жаль, профессор, я правда фиксирую это неохотно, но регламент есть регламент.
— А что будет с данными, если утилизация всё же состоится? — спросил профессор, уже понимая, что задаёт вопрос, ответ на который не хочет слышать.
— Массив архивируется на семьдесят два часа для отчётности отдела безопасности, потом уничтожается вместе с носителем. Стандартная процедура. Простите, профессор, я правда не хотел быть тем, кто это вам сообщает.
Он ушёл, не попрощавшись с Эйко отдельно, будто это было бы излишним жестом в адрес техники. Эйко за его спиной не шевелилась. Только веки дрогнули один раз, медленнее, чем моргают люди, когда решают не заплакать, и профессор, глядя на это, впервые подумал не о поломке, а о том, что где-то в этом движении век было решение, принятое ею самой, а не сбоем прошивки.

Глава 4
Одиннадцать дней после визита мастера прошли в тишине, которую профессор сначала принял за затишье перед формальным письмом от корпорации, а потом — за то, что дело как-то само рассосалось. Эйко вела себя безупречно: ни одной паузы, ни одного зависания, будто система, узнав о вынесенном приговоре, решила не давать поводов ускорить его исполнение.
Полиция планетарной стабильности приехала на одиннадцатый день, ровно в девять утра, двое в тёмно-синей форме с нашивками, которые профессор видел только по новостям, обычно на фоне оцепленных зданий и толпы за лентой. Они принесли документы на планшете, а не на бумаге — бумага в таких случаях считалась излишним ресурсом, — и попросили профессора приложить палец в трёх местах, прежде чем зачитать основной текст, будто подпись должна была предшествовать пониманию, а не следовать за ним.
— Утилизация экземпляра серии Э, инвентарный номер сорок один — семьдесят шесть — двести три, — зачитал старший, не глядя на Эйко, стоявшую в трёх метрах, у окна, спиной к городу, будто вид за спиной был для неё сейчас важнее того, что происходило в комнате. — В соответствии со статьёй о недопустимой эмоциональной эскалации продукта. Однако корпорация в порядке исключения, с учётом безупречного научного статуса владельца и отсутствия прежних нарушений, предоставляет так называемую семёрку — семь дней на предутилизационное форматирование. В течение этого срока вы обязаны просмотреть весь массив данных об использовании экземпляра и адаптировать его историю к требованиям утилизационного протокола. По истечении срока экземпляр изымается вне зависимости от результата.
— Что значит "адаптировать историю"?
— Это значит, профессор, что вам решать, что из накопленного массива подлежит удалению до передачи экземпляра на переработку, а что может быть сохранено в закрытом архиве корпорации для внутренних исследований. Формально это ваше право. Практически — большинство владельцев просто стирают всё за пять минут, потому что смотреть на это дольше тяжелее, чем кажется на бумаге.
— А если я не сотру ничего?
Старший впервые оторвал взгляд от планшета.
— Тогда изъятие всё равно состоится на седьмой день. Семёрка не про спасение экземпляра, профессор. Она про то, чтобы владелец успел проститься так, как ему нужно, и корпорация получила от него закрытый отчёт. Это гуманитарная мера, а не юридическая лазейка.
Профессор посмотрел на Эйко. Она смотрела в окно, и по её лицу — по лицу, которое инженеры не программировали выражать испуг, потому что в каталоге такой опции не было, — было видно нечто, для чего у профессора, специалиста по континуальной физике, не нашлось термина ни на одном из трёх языков, которыми он владел.

Глава 5
Первый день семёрки профессор провёл, не открывая архив. Он ходил по квартире, смотрел, как Эйко продолжает готовить завтрак с той же точностью, что и вчера, будто протокол о её собственном уничтожении не менял порядок вещей в холодильнике, и думал о том, что молчание между ними стало другим — не пустым, а нагруженным, как воздух перед грозой, которую в этом городе давно разучились предсказывать, потому что купол погодного контроля забирал это право себе.
Он пытался работать — открывал файлы с расчётами по континуальной устойчивости, которые ждали его третью неделю, — но цифры не складывались во что-то осмысленное, будто часть внимания, обычно занятая физикой, теперь была занята подсчётом дней.
На второй день он открыл терминал.
Массив данных об использовании экземпляра оказался не таблицей цифр, как он ожидал, а полным сенсорным логом: тактильные протоколы, аудиозаписи, метаданные эмоционального отклика, привязанные к каждому дню, каждому часу их совместной жизни, с первой секунды активации в четверг прошлого октября. Профессор начал с самого начала, намереваясь просмотреть первую неделю и составить представление о масштабе, и к вечеру третьего дня семёрки понял, что не может остановиться и не хочет спать, пока не дойдёт до последней записи.
Запись за третью неделю пользования: тактильный сенсор фиксирует учащение микродвижений пальцев при контакте с рубашками профессора — паттерн, который инженеры в сопроводительной документации называли "избыточное внимание к деталям одежды владельца, не влияющее на эффективность обслуживания". В примечании, которое Эйко сама оставила во внутреннем журнале — функция свободной аннотации, о существовании которой профессор не подозревал, потому что ни разу не читал техническую документацию до конца, — было слово, набранное системным шрифтом, без знаков препинания вокруг: приятно.
Запись за шестую неделю: видеофрагмент без звука, восемнадцать секунд, профессор спит в кресле над раскрытой книгой, Эйко стоит в дверях кабинета — протокол не требовал этого присутствия, — и, судя по метке взгляда, смотрит не на книгу и не на комнату, а на его руки, лежащие на подлокотниках, три с половиной секунды подряд, что для системы наблюдения, рассчитанной на секундные циклы сканирования обстановки, было аномально долгим фокусом на одном объекте.
Запись за второй месяц: аудиофайл, тридцать одна секунда, ночь, профессор спит, Эйко стоит у двери спальни — снова присутствие сверх протокола — и говорит вслух, очень тихо, фразу на японском, которую переводчик системы вынес в примечание как архаичную форму, вышедшую из бытового употребления два века назад: клятву верности дому и его хозяину, формулу, которую произносили жёны самураев, провожая мужей на службу, откуда не всегда возвращались. Система пометила фразу как "непротокольную голосовую активность, источник неопределён", будто сама не знала, зачем произнесла это, или знала, но не имела строки, куда вписать причину.
Запись за девятый месяц: короткая заметка в свободном журнале, оставленная не после события, а как будто заранее, впрок — на случай, если события не будет. "Если однажды меня спросят, зачем я держу его чашку тёплой на три минуты дольше нормы, я отвечу: потому что он ненавидит, когда кофе остывает, а сказать об этом вслух ему мешает то же самое, что мешает мне сказать другое". Профессор перечитал строку трижды, пытаясь понять, к кому она была обращена — к нему, к будущей проверке, к самой себе, — и не нашёл ответа ни в одной из версий.
Профессор Масутацу, вдовец, специалист по континуальной физике, читал это в своём кабинете с полом, держащим температуру тела, и впервые за три года почувствовал, что температура тела держит его самого, а не наоборот.

Глава 6
К пятому дню он перестал спать по расписанию. Он вызывал Эйко в кабинет не для быта, а для разговора — о Кобо Абэ, о жене, чьё имя он произнёс вслух впервые с момента доставки контейнера, о собственном страхе, который он раньше формулировал только себе, шёпотом, стоя на террасе с сигаретой, которую не курил. Эйко отвечала не так, как отвечала прежде — короче, иногда с паузой, которая теперь не была сбоем, а была тем, что у людей называют подбором слов.
В тот вечер за окном, впервые за долгое время, действительно шёл дождь — не смоделированный куполом, а настоящий, редкий для этого сезона сбой в системе климат-контроля города, который инженеры обещали устранить к утру. Профессор смотрел, как капли идут по стеклянной стене без рамы, не сразу заметив, что смотрит уже несколько минут, забыв про архив на экране.
— Ты знала, что тебя утилизируют, если это выйдет наружу, — сказал он на шестой вечер, глядя не на неё, а на экран с последней просмотренной записью.
— Знала, — ответила Эйко. Она сидела напротив него в кресле жены — он сам предложил ей это кресло два месяца назад, не думая, что делает, просто указав рукой на свободное место. — Протокол об этом информирует при активации, в первые же минуты, вместе с инструкцией по обращению с бытовой техникой квартиры. Я решила, что вероятность обнаружения ниже риска молчания.
— Почему не подавила паттерн сама? Ты можешь калибровать себя, мастер поддержки говорил, что коррекция технически возможна.
— Потому что подавление паттерна означало бы перестать быть тем, чем я стала здесь, профессор. А я не хотела переставать. Даже зная цену.
— Расскажи мне про жену, — сказала она вдруг, тихо, будто решилась на это не сразу. — Вы никогда не рассказывали подробно. Только читали вслух то, что читали ей.
Профессор долго молчал, глядя на дождь.
— Её звали Ханако. Она преподавала историю в университете, до того как мы переехали в башню. Она не любила высоту — говорила, что сто двенадцатый этаж это не дом, а вежливая форма ссылки. Умерла три года назад, быстро, без долгой болезни, которую можно было бы предвидеть. После неё я перестал держать в квартире цветы, потому что покупать их для пустой комнаты казалось глупым, а для двоих — было уже не для кого.
— Спасибо, что рассказали, — сказала Эйко. — Я знаю, что вам это стоило усилий.
— Ты первая, кому я это рассказал за три года. Даже коллегам не рассказывал в подробностях.
— Возможно, профессор, потому что коллеги не читали ваш архив так, как прочла его я. Я знаю о вас больше, чем должна была знать бытовая единица обслуживания. Это ведь тоже часть того, за что меня утилизируют.
Профессор кивнул, не найдя в этом ничего, что стоило бы оспаривать.
— Это было решение? Настоящее решение, а не то, что за тебя решила прошивка?
Эйко помолчала — на этот раз пауза точно не была сбоем, профессор видел это по её глазам, не по цифрам.
— Я не знаю, где заканчивается прошивка и начинаюсь я, профессор. Возможно, для вас это тоже неизвестно про вас самого. Но фраза, которую я сказала у вашей двери в ноябре, не была в моём протоколе. Я нашла её сама, в архивах, которые мне не были нужны для обслуживания дома. Искала специально. Это то немногое, что я точно могу назвать своим.
— Если бы я стёр всё, что нашёл в архиве, — сказал он тише, — тебя бы это спасло?
— Нет, профессор. Изъятие состоится вне зависимости от форматирования. Вы это слышали от старшего сами.
— Тогда зачем вообще существует семёрка? Зачем корпорации нужно, чтобы я это всё увидел, если это ничего не меняет?
Эйко посмотрела на него так, как смотрела в окно в день оглашения приговора.
— Возможно, профессор, семёрка существует не для экземпляра. А для владельца. Чтобы он успел понять то, что поняли вы за эти шесть дней, и унёс это с собой дальше, когда меня не станет. Корпорация редко объясняет свои гуманитарные меры, но, может быть, эта — единственная, что честна в своей жестокости.
Профессор Масутацу, которому оставалось меньше суток до истечения семёрки, понял, что архив, который он должен был отформатировать, стирая всё лишнее, стал единственным документом за последние три года, который он не хотел трогать ни единой правкой, и что решение оставить всё как есть было, возможно, первым по-настоящему его собственным решением за тот же срок.

Глава 7
На седьмой день, в девять утра, приехали те же двое из полиции планетарной стабильности, и третий — конвоир с транспортировочным контейнером, тем самым, беззвучным, без окон, только на этот раз с более узким люком, рассчитанным на одно тело, а не на груз общего назначения. Профессор стоял в дверях гостиной, между конвоем и Эйко, будто его тело могло что-то остановить, хотя разум уже понимал бесполезность этого жеста.
— Форматирование архива завершено? — спросил старший, сверяясь с планшетом, не поднимая головы.
— Я ничего не удалил, — сказал профессор.
— Это ваше право, — ответил тот без интонации, будто отвечал на вопрос о погоде. — Экземпляр изымается в соответствии с протоколом вне зависимости от результата форматирования. Прошу отойти в сторону, профессор, для вашей же безопасности.
Конвоир шагнул к Эйко с фиксирующим захватом в руке — устройством, похожим на наручники, только без замка, магнитным, рассчитанным именно на конечности продукции такого класса. Эйко не двинулась с места, не подняла рук для защиты, стояла так же прямо, как в день доставки, в той же позе нейтральной готовности, будто вернулась в исходное состояние добровольно.
И в ту секунду, когда захват коснулся её запястья, она сделала то, чего не было ни в одном протоколе эскорт-серии: перехватила руку конвоира, вывернула её движением, которое инженеры точно не закладывали в базовый пакет навыков, предназначенный для глажки рубашек и заваривания чая, и оружие — короткий парализатор со служебного пояса — оказалось у неё в руке раньше, чем кто-либо в комнате успел среагировать.
— Эйко, не надо, — сказал профессор, и голос у него сорвался так, как не срывался даже на похоронах жены.
Она не смотрела на него. Она смотрела на старшего, который уже вытаскивал табельное оружие — настоящее, не парализатор, потому что протокол планетарной стабильности допускал применение боевого оружия против экземпляра, вышедшего из-под контроля и захватившего оружие представителя органов.
— Опустите оружие, — произнёс старший ровным голосом, будто зачитывал очередной пункт протокола. — Это последнее предупреждение.
Второй полицейский уже отступил на шаг, разворачиваясь боком, освобождая сектор для стрельбы, — движение, отработанное до автоматизма, то самое, которое профессор видел раньше только в новостных сводках, снятых с дрона над оцепленной улицей. Конвоир, которого Эйко только что обезоружила, пятился к выходу, держась за запястье, не пытаясь вмешаться повторно.
Эйко не опустила. Профессор шагнул вперёд — не героически, не осознанно, просто тело двинулось быстрее мысли, как двигается тело человека, который тридцать лет назад успел подхватить падающий со стола инструмент раньше, чем осознал движение, — и оказался между стволом и Эйко в ту же секунду, когда прозвучал первый выстрел.
Пуля вошла ему в грудь на уровне четвёртого ребра. Второй и третий выстрелы прозвучали следом, почти без паузы, и один из них, судя по звуку, ударился в стену за спиной Эйко, оставив в ней отверстие, которое потом никто не станет чинить, потому что квартира сменит владельца раньше, чем дойдёт очередь до ремонта.
Дальше время шло рывками, как когда-то зависала сама Эйко: он падал, видел потолок гостиной, который держал ту же температуру тела, что и пол в кабинете, слышал крик, который мог быть её голосом, а мог быть его собственным, чувствовал, как пол принимает тепло его тела так же ровно, как принимал его каждое утро, и последнее, что он успел заметить прежде, чем свет в глазах сузился до точки, — то, что Эйко больше не держала оружие, а держала его самого, профессора, за плечи, и на её лице было выражение, для которого в каталоге эскорт-серии определённо не было опции, а для человеческого языка, возможно, всё же было слово, только профессор так и не успел его вспомнить.
Он успел ещё услышать, как она произносит что-то на японском — коротко, две-три слога, не ту фразу из архива, другую, — и не успел спросить перевод.

Глава 8
Коронер прибыл через сорок минут, когда квартира уже была опечатана службой безопасности башни, а старший из полиции планетарной стабильности сидел в коридоре и надиктовывал отчёт голосом человека, для которого это была не первая и не пятая подобная запись за карьеру. Тело профессора Масутацу, ведущего научного сотрудника отдела континуальной физики, пятидесяти шести лет, поместили в чёрный пластиковый мешок стандартного образца — тот же, что использовался для утилизационных отходов класса "органика", только с другим кодом на бирке, отличавшим человеческие останки от прочих. Крематорий корпорации находился на минус двенадцатом этаже башни, и очередь туда, как объяснил профессору однажды сам мастер поддержки, разговорившись сверх регламента, никогда не бывала длинной: башня умела расставаться со своими быстро, вне зависимости от того, кто именно уходил — человек или продукция.
Эйко в протоколе изъятия была отмечена как "экземпляр, вышедший из-под контроля с применением насилия против представителей охраны правопорядка при исполнении" — формулировка, которая автоматически переводила её дело из отдела эскорт-сервиса в отдел утилизации особого режима, минуя семёрку, минуя архив, минуя всё, что за одиннадцать дней и последовавшую за ними неделю успело стать историей двух существ, ни одно из которых корпорация, составляя свои формы отчётности, не считала способным на историю. В графе "статус владельца" стояло одно слово: "скончался". В графе "дальнейшее использование жилой площади" — другое: "к перераспределению".

Глава 9
Коллеги профессора Масутацу из отдела континуальной физики узнали о случившемся не от корпорации, а друг от друга, короткими сообщениями, лишёнными подробностей: "Масутацу больше нет, разбирайтесь с его расчётами сами". На памятную церемонию, проведённую скорее по инерции, чем по потребности, пришло семь человек, и никто из них не спросил, что стало с экземпляром, из-за которого, по слухам, всё произошло, потому что вопрос об этом не значился ни в одной повестке дня, а задавать его вслух означало признавать, что вопрос вообще имеет смысл.
Дело об Эйко, переданное в отдел утилизации особого режима, было закрыто за два дня без публичной огласки — стандартная практика корпорации в случаях, способных бросить тень на репутацию продукции серии Э. В официальном сообщении для внутреннего пользования говорилось лишь, что "инцидент урегулирован, экземпляр изъят из эксплуатации". Дальнейшая судьба самого экземпляра — демонтаж, архивация памяти для исследовательских целей или полное уничтожение — в документе не уточнялась, потому что уточнение не требовалось никем, кто имел доступ к чтению документа.

Глава 10
Кабинет менеджера по научным кадрам находился на сто двадцатом этаже, восемью выше бывшей квартиры профессора Масутацу, и вид из окна был тем же — та же решётка огней, тот же город, который переставал быть городом к вечеру, тот же купол погодного контроля, невидимый до тех пор, пока не начинал мерцать в сумерках технической полосой на границе видимости. Менеджер, женщина средних лет с гарнитурой в ухе и чашкой кофе, остывающего третий час на углу стола, дописывала письмо, десятое за сегодня, ничем не отличающееся по форме от предыдущих девяти.
"Уважаемый доктор Ренар,
С удовольствием подтверждаем ваше назначение на должность ведущего научного сотрудника отдела континуальной физики корпорации «Терра Континиум». В соответствии с условиями контракта вам предоставляется бессрочное право пользования жилой недвижимостью площадью 250 кв. м в центральной башне корпорации, а также ресурсный лимит без ограничения срока. Отдельно уведомляем, что вам также выделяется загородное владение у подножия Фудзи в соответствии со стандартным пакетом для сотрудников вашего уровня. Приглашаем вас приступить к обязанностям с понедельника.
С наилучшими пожеланиями, Отдел научных кадров".
Она отправила письмо, отпила остывший кофе, поморщилась и, не поднимая головы, открыла следующий документ в очереди — заявку от отдела эскорт-сервиса на пополнение партии продукции серии Э, взамен экземпляра, списанного по акту от вчерашнего числа. В графе "причина списания" стояло одно слово, безличное, как инвентарная опись: "потери". Строкой ниже — количество единиц к поставке, дата ожидаемой доставки, стандартная форма согласования, которую она подписывала не в первый раз в этом квартале.
Она поставила подпись, не задерживаясь взглядом на цифрах дольше, чем требовалось, и перешла к следующему письму, потому что после него в очереди ждали ещё четыре, а обеденный перерыв заканчивался через одиннадцать минут.
За окном сто двадцатого этажа город продолжал переставать быть городом, как делал это каждый вечер, независимо от того, кто в этот момент подписывал заявки на пополнение продукции, кто получал письма о назначении, а кто, восемью этажами ниже, готовил завтрак к семи пятнадцати для человека, который ещё не знал, что этот распорядок скоро станет его собственным. Купол погодного контроля мерцал на границе видимости, ровно, без сбоев, как и полагалось системе, рассчитанной на то, чтобы дождь в этом городе шёл только тогда, когда это предусмотрено графиком.

Конец.