Большая игра. Белый генерал. Глава 3

Париж. Окраина Сент-Антуанского предместья. Ночь после покушения.

Сырой парижский туман превратился в бесконечный дождь. На грязных, узких улицах Сент-Антуана, бывших прибежищем воров и проституток, пахло гнилой капустой и дешёвым абсентом. Газовые фонари здесь не горели. Единственным источником света были тусклые окна ночных кабаков.
Воронецкий сидел на перевернутом деревянном ящике в полуподвальной, полузаброшенной малярной мастерской. На стенах висели ржавые пилы, а в воздухе стоял удушливый запах олифы и сырости. На полу, привязанный к тяжёлому дубовому стулу, обмяк грузный мужчина. Тот самый кучер, который несколько часов назад направил грузовую телегу прямо на генерала Скобелева на бульваре Капуцинок.
Воронецкий настиг его в трех кварталах от места покушения. Русский контрразведчик действовал как зверь, сбив беглеца с ног, сломав тому ключицу ударом тяжелого набалдашника трости, а затем, не дожидаясь французской полиции, доволок до этого подвала.
Кучер пришёл в себя. Он хрипел, выплёвывая на грязный пол сгустки крови напополам с выбитыми зубами. Его левый глаз полностью заплыл огромной лиловой гематомой.
– Сжальтесь, мосье... – пробормотал он по-французски, испуганно глядя на Воронецкого. – Я просто не справился с лошадьми... Дождь... Брусчатка была скользкой...
Воронецкий не ответил. Он сидел абсолютно неподвижно, лениво крутя в пальцах серебряные отцовские часы. Их сухое, мерное тиканье в тишине подвала звучало как обратный отсчёт. На капитане был всё тот же промокший фрак, но рукава были засучены по локоть, обнажая бледные, покрытые жёсткими шрамами от азиатских ожогов предплечья.
Наконец, капитан убрал часы в карман жилета, медленно поднялся и подошел к пленнику. Из потайного кармана фрака он достал тяжёлый, вороненый «Смит-Вессон».
– Послушай меня, любезный, – Воронецкий заговорил на безупречном французском, но его голос был тихим, леденящим и лишённым каких-либо эмоций. – У меня мало времени. Мой генерал сейчас пьёт коньяк в посольстве, а я здесь, в этой дыре, пачкаю свои лучшие туфли. Давай пропустим ту часть, где ты мне врёшь.
Капитан взвёл курок револьвера. Сухой, резкий щелчок заставил кучера вздрогнуть. Воронецкий хладнокровно приставил тяжелое дуло оружия прямо к коленной чашечке сломанной ноги француза.
– Лошади были в порядке, – продолжил Воронецкий, чуть сильнее надавливая сталью на кость. – Ты стегнул их кнутом за секунду до того, как вылететь на тротуар. Кто заплатил тебе?
– Я не знаю! Клянусь девой Марией, я не знаю! – истошно закричал кучер, пытаясь дернуться, но веревки намертво врезались в его запястья. – Ко мне подошли в кабаке у Бастилии! Высокий господин... Англичанин! Он дал мне пятьсот франков золотом и сказал, где стоять!
– Имя, – Воронецкий слегка повернул дуло, заставляя металл врезаться в плоть. – Как его имя?
– Он не называл имени! Франки были настоящими, золотыми! Луидоры! – из здорового глаза кучера покатились слезы, смешиваясь с грязью и кровью на щеке. – Он просто сказал, что если я сделаю всё чисто, он добавит еще тысячу и отправит меня в Марсель!
Воронецкий внутренне подобрался. Это был был Кортленд. Британский ликвидатор лично координировал покушение.
– Где вы должны были встретиться для получения остатка денег? – капитан наклонился к самому лицу француза, так что тот почувствовал запах махорки и пороховой гари, въевшийся в кожу русского офицера.
– В порту... то есть, на пристани у моста Альма! Завтра в полночь! – задыхаясь от боли и страха, прокричал кучер. – Мосье, умоляю, не стреляйте! Я всё сказал! Я обычный портовый извозчик, у меня четверо детей!
Воронецкий внимательно всмотрелся в лицо пленника. Страх француза был подлинным, животным. Больше он ничего не знал. Кортленд никогда не доверял пешкам важные секреты.
Капитан медленно опустил курок револьвера и убрал его обратно под фрак. Он повернулся к выходу из подвала, бросив через плечо унтеру Сухову, который всё это время безмолвной тенью стоял у дверей с обнаженным кинжалом.
– Развяжи его, Сухов. Оставь здесь. И найми пару местных роде;ров, пусть присмотрят за этой мастерской. Если он дёрнется к полиции, прирежте его.
– Слушаюсь, ваше благородие, – глухо отозвался унтер.
Воронецкий вышел на тёмную, залитую дождем улицу Сент-Антуан. Он поднял воротник промокшего пальто и посмотрел в сторону центра Парижа, где за стеной тумана угадывалось сияние богатых кварталов. В его голове складывался пазл. Завтра в полночь у моста Альма Кортленд будет ждать кучера. Но вместо трусливого француза за деньгами придёт русская контрразведка. Большая игра в Париже переходила в ночную, кровавую фазу.

Февраль 1882 года. Париж. Тайная канцелярия российского посольства на рю де Гренель.

В комнате, скрытой за массивной бронированной дверью в подвале посольства, круглосуточно стрекотал телеграфный аппарат, связывающий Париж с Санкт-Петербургом. По стенам тянулись полки с тяжелыми гроссбухами – шифровальными книгами Министерства иностранных дел.
Перед ним лежали три телеграфных бланка – копии зашифрованных депеш, которые ушли из Санкт-Петербурга на имя Кортленда за последние трое суток. Воронецкий перехватил их через своего человека на центральном парижском телеграфе, щедро подкупив чиновника звонким золотом.
Рядом, нервно куря папиросу за папиросой, ходил унтер-офицер Сухов.
– Ваше благородие, – тихо произнес унтер, выпуская сизый дым. – Ну что там? Поддаётся?
– Почти, Сухов, почти... – пробормотал Воронецкий, не отрывая взгляда от бесконечных рядов цифр. – Это не обычный дипломатический код. Это книжный шифр. Использована редкая система двойного замещения. Тот, кто сидит в Петербурге, очень не хотел, чтобы его прочитали. Но он допустил одну ошибку. Ошибку паркетного чиновника.
Воронецкий резко обмакнул перо в чернильницу и начал быстро вписывать буквы в пустые клетки блокнота. Серебряные отцовские часы на столе сухо отсчитывали секунды.
Пазл складывался. Буквы превращались в слова, слова – в леденящие душу фразы. Воронецкий читал расшифрованный текст, и с каждым словом его челюсть сжималась всё сильнее, а на лбу проступала холодная испарина.
«Кортленду. Внимание. Переводчик в Асхабаде зачищен, но Воронецкий нашёел обгоревшие бланки. Жандарм поехал в Париж вместе с объектом в качестве ищейки. Обладает звериной интуицией. План №3 на бульваре Капуцинок одобряю, но будьте осторожны. В случае неудачи задействуйте Шарлотту в Москве. Коды доступа к ней переданы. Скобелев не должен вернуться в Россию живым».
Но самым страшным был не сам текст. В конце депеши стоял скрытый цифровой маркер отправителя – индивидуальный ключ-подпись, который использовался для заверения особых предписаний МИД России. Код, который Воронецкий, будучи аналитиком Секретного делопроизводства, знал наизусть. Финальная цифровая группа раскрывалась однозначно.
«00-ВВ». Личный литер товарища министра, графа Воронцова-Вельяминова.
– Господи... – Воронецкий медленно откинулся на спинку стула, перо выпало из его онемевших пальцев, оставив на бумаге жирную чёрную кляксу. – Это не просто чиновник.
Сухов замер с папиросой у рта.
– Ваше благородие... Быть не может. Граф Воронцов? Да он же... он же у государя на хорошем счету! Дворянин, орденоносец!
– Дворянин, который продал нас с потрохами, – Воронецкий поднялся, его лицо стало белым, как полотно, а шрамы на руках зловеще потемнели. – Он искренне считает Скобелева угрозой. Он сдает Кортленду каждый наш шаг, каждую явку. Из-за него погиб Мирза-хан в Азии. Из-за него нас едва не размазала телега на бульваре.
Капитан схватил листы со стола и бросился к выходу из подвала.

Десять минут спустя. Личные покои генерала Скобелева в посольстве.

Скобелев сидел в роскошном кресле, прижимая к разбитому лбу серебряный медальон со льдом. Увидев влетевшего без стука Воронецкого, генерал недовольно нахмурился:
– Капитан, имейте приличие. Что за вид? Вы нашли кучера?
– Нашёл, Михаил Дмитриевич, – Воронецкий с размаху положил расшифрованные листы прямо на колени генерала. – И кучера нашёл, и того, кто дёргает за ниточки в Петербурге. Читайте. Только держитесь крепче.
Скобелев пробежал глазами текст. По мере чтения лёд в его руке начал таять, капли воды падали на ковер, но генерал этого не замечал. Его лицо из бледного стало багровым. Он дышал тяжело, со свистом, как раненый вепрь.
– Валериан... Воронцов? – Скобелев поднял взгляд на Воронецкого. В этом взгляде смешались дикая ярость и глубокое, детское потрясение человека, которого предали свои. – Этот кабинетный червь? Эта английская подстилка в пенсне?! Я его на дуэль вызову! Я ему башку снесу прямо на Дворцовой площади!
– Никаких дуэлей, Михаил Дмитриевич! – Воронецкий жестко перебил генерала, наклонившись к нему. – Воронцов правая рука министра. Стоит вам заикнуться об этом публично, и вас объявят сумасшедшим, запрут в лечебницу или сошлют в Сибирь. У него связи, у него власть. Он убедил царя, что ваш «Индийский план» – это безумие.
– И что ты предлагаешь?! Сдаться? Ждать, пока Кортленд подсыплет мне яд в суп?! – Скобелев вскочил, швырнув медальон со льдом в стену. Хрусталь разлетелся на сотни осколков.
– Нет, – Воронецкий выпрямился. Его голос звучал пугающе спокойно. – Мы возвращаемся в Россию. Но не в Петербург, а в Москву. Там, в тишине, мы подготовим оригинал плана и передадим его государю лично, через верных людей в обход МИДа. А Воронцов... пусть думает, что мы ничего не знаем. Мы заставим его совершить ошибку.
Капитан подошел к окну, за которым шумел промокший Париж.
– И последнее, Михаил Дмитриевич. Сегодня в полночь у моста Альма кучер должен был встретиться с Кортлендом для передачи денег. Кортленд еще не знает, что шифр взломан. Он придёт туда. И сегодня ночью я лично попробую оборвать эту британскую нить. Собирайте вещи, генерал. Наше парижское путешествие окончено. Завтра мы уезжаем на родину.

Полночь. Мост Альма.

Ночной Париж дышал сыростью Сены. Мелкий, колючий дождь смешивался с туманом, превращая газовые фонари на мосту Альма в расплывчатые, дрожащие пятна золотистого света. Чугунные перила моста были облеплены влагой, под ногами хлюпала грязная вода, стекающая по мостовой к реке.
У самого берега, под сенью тополя, росшего у парапета, стоял закрытый фиакр с потухшими фонарями. Внутри, откинувшись на продавленную подушку, сидел Воронецкий. Его фрак был снят и лежал на соседнем сиденье, а сам он в жилете поверх белой рубашки, сидел неподвижно, как гранитное изваяние. На коленях покоился «Смит-Вессон», а пальцы в чёрной перчатке лениво поглаживали сталь затвора.
Рядом с кучером, одетым в тёмный плащ с надвинутым капюшоном, стоял унтер-офицер Сухов. Если бы кто-то из прохожих рискнул заглянуть под капюшон, то увидел бы не лицо извозчика, а жёсткий, скуластый оскал бывшего уральского казака.
На часах было без пяти двенадцать.
– Сухов, – тихо, почти шёпотом, произнёс Воронецкий из полумрака фиакра. – Когда увидишь фигуру, не дёргайся. Я выйду сам. Если будет стрельба, то укрывайся за конями и поднимай тревогу. Если я упаду, то уходи в посольство и передай генералу всё, что знаешь.
– Понял, ваше благородие, – так же тихо отозвался унтер, не поворачивая головы. – Только вы уж того... не падайте. Очень прошу.
Воронецкий усмехнулся в темноте. Казак умел хранить верность, и это было дороже любых шифров.
Пробило полночь. Удары колоколов ближайшей церкви гулко разнеслись над рекой, и сразу после них на пустынной набережной, со стороны площади Инвалидов, послышались шаги. Один человек. Шаг уверенный, неспешный, с лёгким постукиванием трости о мокрую брусчатку.
Воронецкий бесшумно, как тень, выскользнул из фиакра и прижался спиной к конской упряжи.
Человек подходил к мосту. Высокий, худощавый, в длинном непромокаемом пальто и цилиндре, низко надвинутом на лоб. Правая рука сжимала трость с массивным серебряным набалдашником в виде головы волка.
Уильям Кортленд. Британский ликвидатор остановился в трёх саженях от фиакра, в круге света ближайшего фонаря. Он огляделся, но не посмотрел на извозчика. Его взгляд, прищуренный и настороженный, скользил по кронам тополей, по набережной, по тёмной глади Сены.
Всё было чисто. Слишком чисто.
– Выходи, – негромко произнёс Кортленд по-французски. – Погода паршивая, я не намерен мокнуть всю ночь. Деньги у меня.
Вместо грузного кучера из тени кареты бесшумно шагнул Воронецкий.
Кортленд узнал его мгновенно. Его глаза расширились всего на долю секунды, но этого хватило, чтобы Воронецкий заметил эту вспышку узнавания и почти животного страха.
– Здравствуйте, мистер Кортленд, – тихо, с ледяной вежливостью, произнёс капитан по-английски. – Сюрприз.
Он медленно вышел на свет, держа «Смит-Вессон» опущенным дулом вниз. Его правая рука была без перчатки, и на тыльной стороне ладони бледнели шрамы от азиатских ожогов. На лице не было ни тени эмоций, только усталая, хищная сосредоточенность.
Кортленд замер. Он был натренирован, хладнокровен, но встреча с призраком, который должен был быть раздавлен колёсами повозки на бульваре Капуцинок, выбила его из колеи. Британский ликвидатор выпрямился, чуть сдвинул цилиндр на затылок, и на его тонких губах появилась едва заметная, почти восхищённая усмешка.
– Капитан Воронецкий, – медленно, растягивая слова, произнёс Кортленд. – Неужели вы сумели пережить нашу маленькую дорожную аварию? Вы живучий, я отдаю вам должное. Но, полагаю, вы здесь не для того, чтобы обменяться любезностями?
– Вы угадали, – Воронецкий сделал шаг вперёд. Дуло револьвера чуть приподнялось. – Я здесь, чтобы забрать ваши деньги... и кое-что сверх того.
Кортленд сухо рассмеялся.
– Вы не убьёте меня, капитан. Если вы убьёте британского дипломата в центре Парижа, вашего посла вышлют, а вас самого вздёрнут на площади Согласия. Ваш драгоценный генерал Скобелев получит международный скандал, который разрушит все его азиатские планы. Вы слишком умны для такой глупости.
– Я не собираюсь вас убивать, мистер Кортленд, – Воронецкий приблизился ещё на шаг. Теперь между ними было не больше пяти футов. – Мне нужны имена. Кто в Лондоне, кроме вас, участвует в этой игре? Какие каналы поставки оружия в Азию? Назовите мне три имени, и я отпущу вас.
– Три имени? – Кортленд притворно задумался, приложив палец к губам. – Забавное предложение. Но, боюсь, мне придётся отказаться. Я, знаете ли, давал клятву короне.
Он с молниеносной скоростью отбросил трость в сторону и метнул в лицо Воронецкому пригоршню мелких острых щепок, спрятанных в рукаве пальто. Это была дешёвая, грязная уличная хитрость, но она сработала безупречно.
Воронецкий инстинктивно прикрыл лицо левой рукой. Острые осколки дерева впились в щёку и веко, ослепив на мгновение. Револьвер дёрнулся, но выстрелить капитан не успел.
Кортленд уже был в движении. Он нагнулся, подхватил с земли свою трость, и серебряный волк на её набалдашнике, описав дугу, ударил Воронецкого по запястью.
Смит-Вессон вылетел из руки, звякнул о чугунную тумбу и упал в грязь у самого парапета. Рука Воронецкого онемела, но он не отступил. Капитан, не обращая внимания на боль, сделал резкий выпад вперёд, схватившись за трость Кортленда свободной рукой. Двое мужчин сцепились в мёртвой хватке, их дыхание смешивалось с паром в холодном воздухе.
Кортленд был высок, жилист и силён. Но Воронецкий был тяжелее, шире в плечах и разъярён. Они кружили по мокрой брусчатке, поскальзываясь, отчаянно пытаясь переломить хватку.
– Ты мертвец! – прошипел Кортленд, пытаясь ударить набалдашником в висок.
Воронецкий увернулся, поднырнул под руку британца и всем весом навалился на него. Противники с глухим ударом рухнули на мокрый камень. На секунду Кортленд оказался снизу. Воронецкий мгновенно извернулся, освободив правую руку, и из внутреннего кармана жилета выхватил короткий, узкий стилет, который носил как запасное оружие.
Клинок блеснул в свете фонаря.
Кортленд рванулся в сторону, но было поздно. Лезвие прошло по касательной, рассекая его левую бровь до кости. Брызнула тёплая кровь, смешиваясь с дождём. Британец коротко вскрикнул от боли, в глазах его на миг промелькнул дикий, звериный ужас.
Но он не был бы Кортлендом, если бы сдался. Сквозь боль он нашёл в себе силы изогнуться, ударил Воронецкого коленом в пах и, используя его секундную заминку, вывернулся из-под капитана, откатившись в сторону.
– Сухов! – что есть сил закричал Воронецкий, пытаясь встать на колени. – Держи его!
Унтер бросился вперёд, но Кортленд уже был на ногах. Он с нечеловеческой быстротой побежал вдоль парапета в сторону узкого, тёмного переулка, уходящего от моста в сторону набережных.
Воронецкий поднялся на ноги, держась за разбитое запястье. Он видел высокую фигуру Кортленда. Она мелькнула в проходе между домами, и в следующую секунду раздался шум, похожий на всплеск, а затем глухой стук деревянной двери.
Капитан добежал до переулка. Он был пуст. В конце, у самой воды, гнила старая лодочная пристань, а от неё отходила шаткая лестница, ведущая прямо в тёмную воду Сены. Под лестницей колыхалась лодка, и прямо сейчас в неё прыгала чья-то тень.
Раздался всплеск, крик на английском, затем резкий скрежет весла о борт лодки. И через несколько секунд тишину нарушали только шаги Воронецкого по каменной мостовой и отдалённый шум города.
Воронецкий перегнулся через перила набережной, глядя вниз. Лодка, управляемая одной рукой, быстро уходила вниз по течению, растворяясь в тумане. В последний миг он увидел, как Кортленд повернул голову, и даже в темноте различил руку в перчатке, которой тот прижимал рассечённую бровь.
– Чёрт! – выругался капитан, со всей силы ударив кулаком по перилам. – Ушёл... гад!
Он стоял, тяжело дыша, и чувствовал, как по лицу стекает не дождь, а его собственная кровь с рассечённой скулы. Сухов подбежал сзади, тяжело сопя, и встал на полшага позади командира.
– Родион Иванович, – хрипло выдохнул унтер, – он вас ранил?
– Ерунда, – буркнул Воронецкий, вытирая лицо рукавом. – Он ушёл... Снова. Но теперь у него есть моя отметина.
– Завтра мы уезжаем в Россию, – сказал Воронецкий, поворачиваясь к фиакру. – Думаю, что охота на британского пса не закончена. Она только начинается. Мы ударили его по морде. Теперь он будет ещё злее, но и осторожнее.
Воронецкий сел в карету, и они медленно отъехали от моста Альма, оставляя за спиной пустующую набережную, тёмную Сену и мокрый след от чужой крови на брусчатке.