Грудная жаба

ГРУДНАЯ ЖАБА
Гражданин Песошников болел редко. Практически – никогда. В этом ему помогала ужасная подозрительность и мнительность. Как основные черты его характера. Как только мнилось названному гражданину какая–где хвороба в его теле, он тут же, незамедлительно приступал к её лечению. Сведения о курсах  массажа, иглоукалываниях, пропитии антибиотиков, грязи, НЛП, уринотерапии, самовнушения, лечения куриным помётом и прочее в том же духе он черпал полными горстями из Интернета. Не брезговал он и мнениями знатоков, соседей, гадалок, слепых, слепо-глухо-немых, прорицательниц, психотерапевтов, телевизионных экспертов, попутчиков в поездах и трамваях, встречных-поперечных и прочих граждан, попадающихся ему на трудном (и, заметьте, - достаточно долгом!) жизненном пути.
Скажем, вот такая картина: наступает суббота. Гражданин Песошников, сладострастно потирая ручки, бежит к телевизору. Там выступают сразу на двух центральных каналах всяческие, дипломированные и без, эксперты и доктора. Тут есть чего предвкусить! Ожидается просто пир духа и торжество здоровой плоти! Переключая каждую минуту каналы с одного на другой и обратно, уже через час наш герой оказывается отягощенным целым грузом полезных знаний. И даже – умений. Например, он готов показать (например, жене или сыну), как нужно в экстремальных условиях (при полном отсутствии  специалиста) вставлять обратно вывихнутую челюсть. Это ли не праздник?!
Таким образом, жизненным кредо, которое формировалось с годами мытарств и практик, стало у Песошникова такое: болезнь лучше предупредить по-хорошему, чем потом с ней цацкаться. И он предупреждал. Скажем, появился симптом. А Песошников его – раз по голове! Тут же! Например, антибиотиком эритромицином! Симптом еще и пикнуть не успел, а его уже раздавили и размазали как какой мелкий прыщ! Надо заметить, что чувствительность данного гражданина к симптомам была просто невероятная. Фантастическая. Он их за версту чуял. Предугадывал. И именно это счастливое свойство его организма помогало ему избегать серьезных болезней. Те просто боялись подступиться к такому чувствительному гражданину.
Согласитесь – своеобразная личность это Песошников! Достойная более детального рассмотрения.
Но всё-таки главной особенностью данного гражданина была даже не высокая  чувствительность к симптомам разнообразных болезней. А вот что: Песошников начисто отрицал взаимосвязь между состоянием плоти и Духом. Решительно отметал этот давно, казалось бы, устоявшийся в научной среде (и даже на бытовом уровне) тезис. Выстраданный еще древними греками, которые нередко, поднимая указательный палец правой руки вверх, назидательно говорили потомкам:
- Mens sana in corpore sano!
Такая дерзость тянула уже если не на Нобелевку, то, по крайней мере, на президентские гранты в области социальных и духовных наук.
Себя он редко приводил в пример. Обосновывая свои теоретические построения исключительно историческими экзерсисами.
Кроме того, Песошникову было не любо вести внутренние диалоги с самим собой. Он считал это низостью и проявлением бессилия. Зато с интересным собеседником, бывало, он впадал нередко в жестокую ажитацию – и мог довести себя в спорах, что называется, «до пены на губах». В этих случаях во всей красе проявлялись вся песошниковская принципиальность, прозорливость, твердость в отстаивании раз и навсегда взятой ноты, а также удивительная изворотливость мысли.
Нередко собеседник (чаще всего это был давний приятель некто Ромашкин, весельчак и балагур, любитель прекрасно выпить и сладко закусить), отдавая должное напору и мощи интеллекта Песошникова, заканчивал словесную дуэль с ним примерно в таком тоне:
- Э, батенька, куда вас занесло с вашим нигилизмом! Да вы, сударь, циник до мозга костей! Спорить с вам – все равно что пытаться бревном мышу задавить!
На этом удивительном сравнении спор заканчивался. Впрочем, доходило иной раз и до рукоприкладства. В пылу дебатов Песошников бывал крутенёк.
…….
Насчет исторических экзерсисов и коллизий. Тут следует сказать вот что: Песошников был удивительно подкован в знании истории. Причем, всей Мировой. Начиная, буквально, с австралопитеков. Напомним, что главным и любимым тезисом его, отстаиваемым в спорах и интеллектуальных потасовках был, если сказать просто, вот этот: человек не ушел далеко от животного. И всё, чем он, человек, славится - исключительно сплошная физиология и биохимия. Беготня вполне себе тривиальных молекул. А Духа никакого нет. Его выдумали. Тут Песошникова было не остановить.
Вот, скажем, начинается спор. Да хоть с тем же гражданином, уже известным нам – с Ромашкиным. Тот выдвигает этакое умозрительное построение:
- Вот вы, батенька, утверждаете, что Духа нет?
- Решительно нет!
- А как же быть тогда с эмоциями, настроением, с устремлениями и фантазиями? Как-с?
- А очень просто: всё это от конфигурации молекул в вашем же организме! Ни более – ни менее! Вот назюкались вы сейчас коньяку «Наполеон» - вас и понесло на всякие шалости и излишества! Все они – лишь эманация, проекция вполне материального мира. Дунь – и нет их!
- Это как это дунь – и нет? Вот я сейчас сижу тут, в вольтеровом кресле, полный веселья - и наслаждаюсь своим состоянием после прекрасного коньяка!
- А вот введем вам, душа моя, внутривенно, скажем, три кубика нембутала – и нет вашего веселья. Станете враз стенающим меланхоликом. А, может быть, и вас самих не станет, ежели перебрать с дозой чуток! Да-с! Чистая биохимия и физиология.
Не правда ли – небезынтересный взгляд на вещи? Вы не находите? Матерьялист! Вольтерьянец! И, правда, слово «душа» Песошников на дух не переносил (извиняюсь за каламбур). Разве что в пылу спора обзывал оппонента так: «Душа моя». Словно бы подчеркивая свое пренебрежение (и даже презрение!) к личности собеседника.
- Вот, милостивый сударь, представьте-ка картину: спорят великие… да хоть тот же Вольтер с Шекспиром! Теперь представьте, что, усевшись друг от друга на расстоянии никак не менее 1,5 метров (эпидемиологическая дистанция), они надевают маски (не для трагедийных ролей, а медицинские!), тщательно прилаживают их каждый к своему носу, затем еще таблеточку арбидола на всякий случай заглатывают (для профилактики), и… прежде чем рассуждать о достоинствах и недостатках корнелевского «Сида», осведомляются вежливо друг у друга – привит ли собеседник вакциной от Covid-19? А если да – то Pfizer или, всё-таки, «Спутник V»?
- Помилуйте, батенька, Шекспир скончался за 78 лет до появления мсье Вольтера! Какой спор?!
- Причем тут – скончался? Я рассуждаю гипотетически. Да хоть и скончался. Вот: нагляднейший пример торжества плоти. Скончался – и всё. Нет человека. И духу его никакого нет! Есть только черви, гнилые доски и череп. Который не побрезговал брать в руки Гамлет. А, может, у егойного папы сибирская язва неидентифицированная была?
- Йорик был шутом. А папой Гамлета был тоже Гамлет.
- Да какая разница? После месяца пребывания в могиле только судмедэксперты различат кто есть кто! Все черепа одинаковые! А трупы у всех (заметьте, у всех!) пахнут кадаверином и путресцином – хоть будь там сам Папа Римский!
- Эк вас как демоны-то терзают! Духа нет?! Это же – крамола, нонсенс! А музыка, а поэзия, а эстетика классицизма, наконец?
- Выдумки! Они все – эманация коры больших полушарий.
- А любовь? Уж тут-то точно святым  духом пахнет!
- Анекдот слышал? Гиви спрашивает Вано: ты помидоры любишь? Тот отвечает: кушать – да, а так – нэт!
- Ты передергиваешь! Это нечестно.
- Да вот пример: даже у психотерапевтов используется этот приём. Чтобы рассосалась привязанность к ушедшей от тебя девушке, представь её зримо писающей и какающей! Эта брезгливость сформировалась у наших предков еще в пещерах, чтобы антисанитарию не разводить…
- Эко, право, неприятное наваждение!
- Представьте, что у Вольтера был геморрой. А Шекспира – на унитазе. Коробит вас этакое? А ведь это же всё было! В реальности! Зачем примешивать сюда какие-то неуловимые и никакими приборами не фиксируемые порывы «души»? Создайте своему племяннику подобающие условия – увитую плющом ротонду в цветущем саду, насыпьте ему в карман гульденов там, или долларов по текущему курсу, сколько влезет, сообщите, что работать ему нигде не нужно, что кушать ему подадут через час – и исключительно жареных рябчиков в ананасах на серебряном блюде – так и он, пожалуй, «Сида» напишет! В течение, может быть, даже месяца!
- Неправда ваша, Корнель имел трудную судьбу! Ананасов ему не носили!
- Значит, он стремился к этому. Чтобы – носили! И – подался писать, чтобы материальных благ достичь!
- Экий вздор вы несете, батенька! Слушать вас решительно невозможно! Прямо словно жареный рябчик вас клюнул в ж…!
Тут они вновь наливали каждый себе в бокалы немного коньяка «Наполеон» и минут на десять затихали…
…….
Нетерпеливый читатель, должно быть, уже готов спросить автора – а где ваша грудная жаба? В смысле, обещанная в заголовке. Скоро все прояснится. Торопиться не следует. Это в вас, дорогие мои, адреналин накопился, и вазопрессин с окситоцином впридачу торкают. Такой бы вердикт точно поставил вам  гражданин Песошников.
Но мы-то люди творческие и духовно богатые. И не обязаны соглашаться с указанным гражданином.
…….
Так вот: проснулся однажды утром Песошников и что-то недомогание почувствовал. Симптом словно. И вспомнилось ему, что снился сон. И – очень неприятный. Будто-бы на груди у него уселась большая жаба. И давила его сверху всю ночь, не отвлекаясь.
Об этом тут же узнал Ромашкин. Его уведомил сам Песошников. Сначала по телефону, а затем, подробно, на очередной встрече. Стал жаловаться. И рассказывать варианты лечения, которые извлек из разнообразных источников.
- Это грудная жаба!, - испуганно сообщил Песошников.
- Это что такое?, - осведомился Ромашкин, ожидая, как обычно, подвоха.
- Ангина пекторис!
- Ахренеть! Ни разу не слышал, что-то страшное!
- Стенокардия, простым языком говоря.
- Диагноз кто ставил?
- Сам. На врачей сейчас надежда слаба, каждый знает только свою любимую болячку. Пока найдешь спеца по ангине пекторис, уже сдохнешь!
- И чё делать нужно?
И вот тут мнения у собеседников сошлись: нужно всё-таки ехать в больничку. Симптомы были явные, недвусмысленные, еще раз посещения жабы Песошников желать себе не хотел. Всю дорогу до приемного покоя он рассказывал взволнованно другу, что он начитал и нарыл про жабу.
- А про душу там ничего не сказано? Ни слова, ни полслова?, - не удержался всё-таки съязвить Ромашкин.
Песошников угрюмо молчал. Ему было сейчас не до философий. В отделение его, кстати, сразу не положили, как и предсказывал друг. Потребовали ПМС, паспорт, потом еще что-то. Короче, убыли друзья восвояси. Нужно было действовать так: дождаться прихода жабы – и тут же, заранее подготовив все документы и свидетельства, отдаться в руки Скорой. Та увезет куда надо.
В ожидании жабы Песошников нервничал более обычного.
- Вот видишь?, - заявлял он Ромашкину уже из дома, по телефону.  – Какая душа? Нет у них души – и никогда не было! (это он про врачей). А покажи им деньги – сразу другая музыка заиграет!
Деньги он считал объектом сугубо материальным, к душе никаким боком не относящимся.
- Но ведь и про самоё жабу умные люди раньше так и говорили, и писали: душит! Стало быть, намекая на наличие… И сидела она, по твоим же воспоминаниям, ровно там, где полагается быть душе. Что она, по твоему,  давила из твоих составных частей?
Песошников угрюмо молчал. Подобные диспуты казались сейчас ему неуместными и даже кощунственными.
…….
Наконец, жаба явилась вновь во всей своей красе. Песошникова упекли-таки в больничку. И там начались самые что ни на есть биохимии и физиологии, столь любимые некогда нашим героем. Ему ставили клизмы и клистиры, катетеры, шпыняли иглами в вены, брали пункции, просвечивали разными лучами, брали кровь из пальца, приклеивали присоски к соскам и задвигали, как Жихарку-удальца в печь, в страшный агрегат под названием МРТ, надевали манжеты, просили то дышать, то не дышать и прочее в том же духе. Даже мочу он сдавал целых два раза в специальные баночки с изящными крышечками.
В палате рядом с ним оказался некто Спирин. Простой работящий мужик, из села, давно мающийся простатой. Он и ходил из-за неё как медведь, косолапо и словно бы бочком. Внешне Спирин был здоров, кровь играла вместе с молоком на его большом лице. Но вот глаза всегда были печальные. И, что удивительно, в лице (в другом смысле этого слова) Спирина нашел Песошников … не оппонента, как он привык, а рьяного заединщика. Материалиста и циника до мозга костей. Уже с утра, еще до врачебного обхода, Спирин начинал вываливать крупными пластами своему соседу правду-матку:
- И всю-то ночь свербило в боку, отдавалось. А уж как пос…ть в три ночи пошел – всё, караул. Стоишь над унитазом в задумчивости и гадаешь: повезет – не повезет. Дашь струю. Потом вторую. И такая досада и печаль берет: ну что за струя! Разве это струя?! А – никакой струи! Только на лапти если посс….ть. Чиркнет – и заправляй в штаны обратно!
И тут он пускался в воспоминания, какие струи были в его далекой юности.
Поначалу Песошников со своей грудной жабой был почти вровень с соседом. Но потом, когда жаба перестала приходить (благодаря усилиям докторов), понял, что проигрывает Спирину по всем статьям. У того рассказов и свидетельств болей и невзгод было не в пример больше. И всё – ужасные, прямо-таки драматические. С мелкими подробностями. Как брызги.
Через неделю опустошенный и почти обескровленный, но с горящим взором, Песошников позвонил другу Ромашкину. Прямо из палаты.
- Слушай, дружище! Привези мне книг, да побольше. Каких? Ну, добротных, не желтую же прессу. Хочу перечесть Монтеня, например. Что? Апельсинов? Да нахрен они мне сдались! И еще – музычки: наушнички там, мобильный плеер, диски. Да-да-да, исключительно итальянское зрелое барокко! Там Корелли, Скарлатти… Что? Какого Скарлатти? Давай и отца, и сына, … и святаго Духа! Ну, можно Генделя и Пёрселла еще… Только посмотри, ради Бога, чтоб в хорошем исполнении…  Там – Арнонкур, Гевандхаус… Не могу тут больше!