Высота 217

       Рассвет не спрашивает, кто прав. Он просто приходит.

       I

       Утро выдавило из себя серую, промозглую дымку. Небо над окраиной Авдеевки висело низко, будто свинцовое одеяло, и давило на плечи. Ветер гонял по разбитым дорогам пыль, битый кирпич, жёлтые листья и обрывки чего-то синтетического — то ли утеплитель, то ли чья-то одежда. Пахло сырой землёй, гарью и чем-то кислым, металлическим — запахом, который Лис раньше знал только по стрельбищу, а теперь понял: так пахнет война.

      Здесь, на высоте 217, противник засел намертво. Не просто опорный пункт — целый укрепрайон: дома, превращённые в ДОТы, подвалы, соединённые транзитами, огневые точки, простреливающие все подходы на двести сорок метров. Для них — ключевая позиция, узел снабжения, ведущий вглубь донецких степей. Для штурмовой группы — проклятая высота, которую нужно было взять к исходу дня.

       Лис лежал, вжавшись в землю, и чувствовал, как сердце колотится где-то под горлом. Ему было двадцать один. Три месяца назад он работал на авторазборка в Барнауле, пил пиво на турбазе, гонял на отцовской «Гранте» по объездной.

       Теперь он полз по выжженному полю, и земля была холодной, липкой, и пахла так, будто её жгли и поливали водой, и снова жгли.

       Двадцать один год. В голове это звучало как-то нелепо, как заголовок чужой биографии. Двадцать один год — и вот он здесь, на брюхе, в грязи, и впереди дом, из которого могут убить. Он вспомнил, как мама провожала его на вокзале — не плакала, только губы поджала, и сказала: «Ты позвони. Хотя бы раз в неделю». Он звонил. Через раз. Иногда через два. Теперь подумал: если что-то случится, она так и не узнает последнюю мысль. Последняя мысль будет про пиво на турбазе, или про «Гранту», или про запах гари. Не самое достойное. Но другого не было.

      Впереди, метрах в ста, темнели остовы домов. Из окон, из подвалов, из проломов в стенах — откуда угодно мог прилететь свинец.

       —      Дымок, слышишь? — прохрипел сержант Петров, прижимаясь к земле рядом. Лицо у него было тёмное, земляное, только глаза блестели — цепкие, жёлтые, как у кота.

       —      Слышу, сержант. Как будто печка топится.

       —      Это не печка, Лис. Это они в домах греются. Кипятят что-нибудь. И ждут нас. — Петров кивнул в сторону ближайшего здания, из которого доносился приглушённый треск. — Нам туда. Первым идёт «Призрак», за ним — мы. «Шмель», ты прикрываешь фланг. Вопросы?

       —      Нет, — ответил «Шмель». Лицо его было скрыто балаклавой, но Лис видел, как он сглотнул — кадык дёрнулся под тканью.

       «Шмель» лежал чуть левее, и Лис не видел его лица, но слышал дыхание — частое, неровное. «Шмель» боялся. Не трусил — это разные вещи. Трусит тот, кто убегает. Боится тот, кто лежит рядом с тобой в грязи, и сердце у него колотится, как у зайца, и он всё равно не уходит. Лис подумал: вот так и узнаёшь человека — не по тому, как он стреляет, а по тому, как он дрожит и остаётся.

       «Призрак» был их самый опытный штурмовик. Молчаливый, жилистый, с лицом, изрезанным морщинами так глубоко, что казалось — он родился старым. Он двигался с какой-то звериной грацией, сливаясь с местностью, — тело почти не поднималось над землёй, ноги работали бесшумно. Сейчас он уже был у стены дома, прижавшись спиной к кирпичу, и прислушивался. Лис смотрел на него и думал: вот так надо. Вот так выглядит человек, который знает, что делает.

       «Призраку» было сорок три. Или сорок четыре — он никогда не говорил точно. Да и вообще мало говорил. Но Лис однажды видел, как тот сидел один, ночью, и смотрел на фотографию — маленькую, мятую, в целлофановом мешочке. На снимке была девочка, лет шести, в красном платье, с воздушным шаром. «Призрак» смотрел на неё долго, чуть улыбаясь, потом убрал фото во внутренний карман, и привычно погладил ткань, будто по голове дочку гладил, и лёг спать. Лис тогда подумал: вот почему он так ходит. Вот почему всегда первым. Ему есть ради кого.

       Внезапно из окна второго этажа, похожего на чёрную дыру, вырвался короткий, яростный залп. Пули заплясали по земле, поднимая фонтанчики пыли. Звук был сухой, лязгающий, не похожий как в кино, и казалось, что именно в это время,  будто кто-то бил молотком по листу железа.

       Тело «Призрака» дёрнулось и медленно повалилось на землю.

       —      Призрак! — крикнул Петров и тут же пригнулся, потому что поверху головы прошла очередь, через секунду ещё одна.

       —      Суки! — Лис инстинктивно поднял автомат, приклад упёрся в плечо.

       —      Не высовывайся! — прохрипел Петров, схватил Лиса за рукав и рванул вниз. — Они ждут только этого. «Шмель», прикрой!

       «Шмель» открыл ответный огонь. Пули застучали по стенам дома, выбивая крошку, и пулемёт замолчал — может, на секунду, может, на две. Этого хватило, чтоб осмыслить ситуацию.

       В эту секунду, когда «Шмель» посылал пули в противника, он не думал ни о чём. Совсем ни о чём. Голова была пустая, как выключенный телевизор, — только руки, приклад, прицел, спуск. Он потом говорил себе: «Я боялся». Но в ту секунду он не боялся. В ту секунду он был машиной, и эта машина делала то, что должна была делать.

       Страх пришёл позже — когда всё закончилось, когда он сел и увидел, что руки трясутся так, что невозможно удержать сигарету. Вот тогда, этот проклятый страх и пришёл. А в ту секунду — не было ничего, кроме прицела и спуска.

       —      Лис, за мной! — прошептал сержант.

       Петров поднялся и рванул к дому. Не побежал — именно рванул: коротко, мощно, как спринтер со старта. Лис, не раздумывая — раздумывать было некогда, — метнулся за ним.

       Между ними и укрытием было метров тридцать. Тридцать метров открытого поля, и пули уже свистели — не звонко, а глухо, противно, с чавкающим звуком, когда втыкались в землю. Лис бежал и не думал о пулях. Он думал о «Призраке». О том, что тот лежит там, у стены, и, может, ещё жив.

       Потом, много позже, Лис пытался вспомнить, что он чувствовал, когда бежал. И не мог. Тело помнило — ноги, дыхание, тяжесть бронежилета, землю под ботинками. Голова — нет. Голова просто отключилась на тридцать метров, оставив только одну мысль, простую и конкретную: «Добежать. Схватить. Утащить». Без причины, без рассуждений. Как будто кто-то другой нажал кнопку, а он — выполнил.

       И только когда они упали за бугорок, и он увидел кровь на плече «Призрака», голова включилась снова, и первая мысль была «блин, я же мог умереть». И от этой мысли стало тошно — не от страха, а от осознания, что между «мог» и «не умер» было тридцать метров и возможно, чья-то плохая наводка.

       Петров добрался первым, упал рядом с «Призраком», схватил его за бронежилет — боец был тяжёлым, да ещё «броник» килограмм восемь, не меньше. Но сержант упёрся ногами в землю и потащил. Лис подскочил, схватил с другой стороны. Рука «Призрака» висела плетью — не прижатая к телу, не согнутая, а просто безвольно свисающая, как у сломанной куклы. Пальцы были расслаблены, но при этом неестественно прямые, и это было страшнее всего: живые люди так руки не держат.

       —      Призрак, слышишь меня? Призрак! — Петров почти кричал, но голос срывался, ломался на полуслове.

       А в ответ тишина. Только слышно было его тяжёлое дыхание, с хрипом вырывающееся из груди, будто воздух с трудом пробивался сквозь что-то плотное внутри. 
 
       В этот момент из дома напротив — другого, дальше, за дорогой, — раздался одиночный выстрел. Не пулемётный, а совсем другой звук: сухой, точный, как удар киянкой по твёрдому дереву. Пуля ударила в землю рядом с Петровым, подняв фонтанчик пыли всего в двадцати сантиметрах от его ноги.

       —      Снайпер! — крикнул Лис.

       Петров не ответил. Он перекатился за небольшой бугорок, таща за собой «Призрака», и Лис бросился следом, прикрывая спины. Он стрелял, не целясь, короткими очередями в сторону окон, просто чтобы заставить их пригнуть головы, не дать прицелиться.

       Они упали и затаились. Оба тяжело дышали, лица были в грязи, пот заливал глаза, смешивался с пылью и стекал по щекам тёмными дорожками. Лис посмотрел на «Призрака»: лицо белое, почти восковое, губы серые, неживые. На левом плече — тёмное пятно, расползающееся по ткани куртки, будто кто-то плеснул густой краской. Кровь. Много крови.

       —      Живой? — Петров наклонился, приложил пальцы к шее.
— Пульс есть, — он выдохнул, будто сам только сейчас позволил себе поверить. — Пуля в плечо, навылет, похоже. Но кровит сильно.

       Лис сорвал с себя индивидуальную аптечку, начал рвать упаковку перевязочного пакета зубами. Руки тряслись — но не от страха, от адреналина, от этой дикой, звенящей энергии, которая не знала, куда выплеснуться. Он прижал тампон к ране, начал забинтовывать. Пальцы путались в бинте, рвали его неровно, края получались лохматыми.

       —      Туже, — сказал Петров. — Туже, Лис, иначе не остановишь кровь.
Лис перетянул. «Призрак» застонал — тихо, едва слышно, казалось, организм его давал о себе знать. Этот стон ударил по нервам, но был самым нужным звуком на свете. Живые стонут.

       —      Хорошая работа, — Петров положил руку Лису на плечо. Коротко, без лишних слов. — Ты молодец.

       Лис кивнул. Он не чувствовал себя молодцом. Он чувствовал себя так, будто его выжали досуха, а потом снова набили чем-то другим — чем-то новым, тяжёлым и спокойным одновременно. Не паникой, не восторгом, а холодной, звенящей решимостью. Такой же холодной, как земля, на которой он лежал, как комья глины под пальцами, как воздух, который приходилось вдыхать сквозь пересохшее горло.
Он посмотрел на «Призрака»: тот дышал — неровно, с хрипом, но дышал. Этого было немало, чтобы держаться.

       —      Держись, слышишь? — Петров наклонился к «Призраку», голос звучал жёстко, будто приказывал не сдаваться. — Держись. Мы тебя вытащим.

       Где-то дальше по улице снова щёлкнул выстрел, и пуля чиркнула по камню, выбив искру. Но сейчас это уже не было главным. Сейчас главным было удержать эту тонкую нить — дыхание, пульс, жизнь, — и не дать ей оборваться.

       II

       Остальные подтянулись. «Шмель», «Гром», «Ястреб», «Сокол» — все были живы, грязные, тяжело дышащие, будто только что вынырнули из мутной воды и никак не могли отдышаться.

       «Ястреб» матерился сквозь зубы: пуля прошла сквозь рукав куртки, не задев кожу, но он в это время отшатнулся и ободрал локоть о кирпич. Рана была пустяковая, почти смешная, и именно из-за этого «Ястреб» злился на неё сильнее, чем на пулемёт, он посчитал, что сама судьба подшутила над ним в самый неподходящий момент.

       «Гром» молча сел, положил автомат на колени и стал щёлкать затвором — проверял. Щёлк, щёлк, щёлк. Металлический звук, привычный, как тиканье часов, въевшийся в слух до автоматизма. Он делал это не потому, что была нужда: оружие и так было в порядке. Он делал это, чтобы руки были заняты. Чтобы не думать.

       «Гром» был из тех, кто не думает, когда страшно. Он работает: чистит оружие, копает, носит, тащит. Делает всё, что можно потрогать и измерить. А потом, ночью, когда все засыпают, он лежит с открытыми глазами и смотрит в потолок — или в небо, если потолка нет, — и вот тогда думает. Долго, тяжело, про себя. И никогда не рассказывает, о чём его мысли.

       Петров коротко оглядел группу, задержал взгляд на каждом — словно пересчитывал, убеждался, что все на месте. Потом кивнул, будто сам себе ответил на какой-то внутренний вопрос.

       —      Так, — голос его звучал ровно, без надрыва, но в нём уже слышалась команда. — «Призрак» ранен, но держится. Пуля навылет, кровь остановили. Но долго тут сидеть нельзя. Снайпер всё ещё там, и пулемёт может снова заговорить в любую секунду.

       Он помолчал, будто давая этим словам осесть, улечься на плечи каждого.

       —      План такой… — Он вытер лицо тыльной стороной ладони, оставив на щеке полосу грязи, и присел к стене. Все собрались вокруг, придвинулись ближе, будто от этой короткой передышки и плана зависел успех. 

       —      Снайпер в том доме, — он кивнул в сторону, не глядя, точно зная, где он, — пулемёт в ближнем. Нам нужно их выбить. «Шмель», ты с «Громом» заходите с фланга, обойдёте тот дом с пулемётом. «Ястреб», ты с «Соколом» прикрываете нас с этой стороны, работаете по окнам. Лис — ты со мной. Мы идём прямо. Вопросы?

       —      Прямо? — переспросил «Шмель». С этим вопросом, он уставился на сержанта,  он пытался уложить в голове то, что казалось безумием.

       —      Прямо, — подтвердил Петров, твёрдо, без паузы. — Они ждут, что мы обойдём. Мы пойдём в лоб.

       Больше никто не сказал ни слова. Только тишина, в которой каждый по-своему принимал этот план.

       «Шмель» передёрнул затвор. Звук вышел резким, но привычным, как щелчок замка, который наконец-то встаёт на место.

       «Гром» проверил магазин: щёлкнул, утопил, хлопнул по рукоятке. Маленькие, отработанные движения, от которых каждому становилось чуть легче — потому что руки знали, что делать, даже когда голова не знала, как это пережить.

       «Сокол» сидел чуть в стороне. Он молчал. «Сокол» всегда молчал перед боем — не от страха, а оттого, что внутри себя уже шёл вперёд, туда, где не нужно слов. Глаза у него становились стеклянными, пустыми, будто он смотрел не на стену и не на товарищей, а сквозь них — в ту самую секунду, которая вот-вот наступит. Пальцы переставали чувствовать, будто отключались, чтобы не мешать.

       Его жена, когда он уходил, сказала: «Ты изменишься». Он ответил: «Не изменюсь». Теперь, сидя у стены и глядя на свои руки — большие, тёмные, с татуировкой на левом запястье: дельфин, глупый, юношеский, из той жизни, где всё было проще, — он подумал: она была права. Он изменился. Только не знал, как именно, и это было самое страшное — не понимать, что с тобой происходит, чувствовать, как внутри что-то сдвигается, и не иметь слов, чтобы это назвать.

       И только когда все уже поднимались, расправляя плечи, Петров позволил себе крошечную паузу — на долю секунды, которую никто не заметил. В голове у него щёлкало, как в прицеле, выставляя дистанцию, углы, возможные промахи. Он знал: лобовая атака — это риск, почти безумие. Но именно поэтому она могла сработать.

       Враг ждёт манёвра, ждёт, что они будут искать безопасный путь. А безопасного пути тут не было. Был только тот, который можно пробить. И он, Петров, должен был в это верить — не ради геройства, а чтобы дать остальным хоть каплю уверенности, которой сам едва держался. «Мы успеем. Мы их переиграем. Хоть на полшага, но переиграем», — повторял он про себя, как молитву, как приказ, который нельзя нарушить.

       Лис поймал его взгляд — на этом коротком, жёстком развороте, когда Петров уже поднялся и решил шагать вперёд. И в этом взгляде было «держись за мной», а «я тебя не брошу». Этого хватило, чтобы ноги снова стали твёрдыми, а не ватными.
       Лис дёрнул плечом, поднялся и поправил ремень автомата чтоб шагнуть следом. В груди всё ещё гудело от адреналина, а в голове крутилась нелепая мысль: «Прямо? Серьёзно? Мы пойдём прямо?» Но следом шла другая, сильнее: «Если Петров так решил — значит, есть шанс. Значит, он его видит». И это казалось нормальным, чтобы не остановиться.

       —    Время, — коротко бросил Петров. — По команде. Три, два, один… Вперёд!

       Они сорвались с места — не единым рывком, а как стая, где каждый знает своё место: «Шмель» и «Гром» уходили в обход, «Ястреб» и «Сокол» тянули на себя внимание, а Петров с Лисом шли туда, где было страшнее всего — прямо в зубы опасности, туда, где враг ждал их меньше всего.

       Земля под ногами будто стала вязкой, каждый шаг давался тяжелее, чем должен был. Но Петров не замедлялся. Он двигался ровно, как по линейке,  задавая ритм всей группе — и если он не остановится, не остановится никто.

       Лис держался рядом, чуть сбоку, прикрывая сержанта, хотя в глубине души ему хотелось держаться чуть позади — хотя бы на полшага. Но он не смел. Он понимал взгляд Петрова, короткий и твёрдый, он будто закреплял его рядом с собой: «Ты здесь. Ты со мной. Держи линию». И Лис держал.

       Пули снова начали свистеть — сначала редкие, потом всё плотнее, будто воздух от них стал колючим. Осколки кирпича летели в лицо, царапали кожу, но останавливаться было нельзя. Остановка означала смерть.

       — Левее! — крикнул Петров, не оборачиваясь, просто зная, что Лис услышит.

       Лис скользнул левее, прижался к остаткам стены, которая уже едва ли могла служить укрытием — скорее, давала иллюзию защиты. Он выпустил короткую очередь в проём окна, чтобы заставить стрелка пригнуться, и тут же рванул дальше, к следующему выступу.

       Петров уже был там, прижался спиной к кирпичу, грудь ходила ходуном, но голос оставался ровным:

       —      Ещё двадцать метров. До угла. Там будет перекрёсток, там можно будет зацепиться. Держи темп.

       Лис кивнул, не тратя дыхание на слова. В голове снова мелькнуло: «Прямо… Мы идём прямо…» — но теперь в этой мысли уже не было вопроса. Теперь это была просто констатация: они выбрали самый опасный путь, потому что он единственный, который мог сработать.

       Где-то сбоку хлопнули выстрелы — это «Ястреб» и «Сокол» работали по окнам, не давая противнику поднять голову. Слева мелькнули тени — «Шмель» и «Гром» выходили на позицию. Всё шло по плану. Или по тому, что могло сойти за план в этом аду.

       И вдруг пулемёт замолчал. Не на секунду, не на две — а надолго. Слишком надолго.

       Петров замер, прижался к стене, поднял руку — стоп. Лис застыл рядом, прислушиваясь к этой внезапной тишине, которая была страшнее любого огня.
«Что-то не так», — пронеслось у Лиса. Слишком легко. Слишком по плану.

       Но Петров уже снова двигался — быстро, без суеты. Он не верил в удачу, он верил только в действие.

       —      Не останавливаться, — прошептал он, скорее себе, чем Лису. — Пока они перезаряжаются — мы должны проскочить опасные метры. Идём!
Они выскочили из-за угла, и в ту же секунду воздух снова взорвался огнём — но не оттуда, откуда ждали. Снайпер сменил позицию. Пуля щёлкнула по кирпичу прямо перед Петровым, осыпав его крошкой.

       —      Туда! — Петров махнул в сторону полуразрушенного подъезда. — Быстро!

       Они влетели внутрь, тяжело дыша, прижались к стене. Здесь было темно, пахло сыростью и старым цементом, и на секунду эта темнота казалась почти безопасной.

       Лис присел, упёрся локтями в колени, пытаясь выровнять дыхание. Сердце колотилось где-то в горле, а в ушах стоял гул, будто он только что вынырнул из воды.

       Петров выглянул в проём, быстро оценил обстановку, потом повернулся к Лису:

       —      Сейчас будет жарко. Но мы почти на месте. Следуй за мной. Слышишь? Почти.

       Лис посмотрел на него. В полумраке подъезда лицо Петрова казалось высеченным из камня — ни тени паники, ни капли сомнения. Только эта упрямая, стальная уверенность, которая держалась на одном: он не имеет права сомневаться, потому что за ним идут все остальные.

       —      Я слышу, — тихо ответил Лис. И сам удивился, насколько твёрдо прозвучал его голос.

       Они рванули к дому. Петров и Лис бежали, пригибаясь, перебегая от одного обломка к другому. Пули свистели — теперь Лис слышал их ясно, каждую: короткий, шипящий звук, будто воздух резало невидимым лезвием. Но он не обращал на них внимания. Целью был дом.

       —      Сержант, справа! — крикнул Лис.

       Из окна второго этажа высунулся ствол. Петров среагировал мгновенно — короткая очередь, и ствол исчез. Лис бросился вперёд. Краем глаза он увидел, как «Шмель» и «Гром» обходят здание с другой стороны, как «Ястреб» и «Сокол» поливают окна огнём. Треск выстрелов сливался в один сплошной гул, в котором уже невозможно было разобрать отдельные голоса.

       Лис добежал до двери — металлическая, покорёженная, с болтающимся замком. Выбил ногой и ворвался внутрь.

       Внутри было темно. Пахло порохом, гарью, а ещё — застарелым бытовым запахом: то ли стиральный порошок, то ли что-то из холодильника, который стоял в углу, перевёрнутый, с открытой дверцей. На полу — осколки посуды, обрывки плёнки, какие-то документы, раскиданные, затоптанные. И тишина — на одну секунду.

       В эту секунду Лис увидел всё разом, как на фотографии: осколки тарелки с цветочками, детский ботинок под столом, рамку от фотографии — стекло разбито, фото выпало, и на полу улыбалась семья, четверо, на пляже, кто-то держал зонтик. Жизнь. Обычная, мирная жизнь, которую вот так — бах — выбили, затоптали, и она стала мусором на полу. Лис не успел подумать об этом подробно. Но увидел. И запомнил.

       Потом — выстрел. Пуля ударила в стену рядом с головой, и Лис почувствовал, как лицо осыпало крошкой. Он отскочил, прижался к стене. Из-за угла коридора появился силуэт. Он вскинул автомат.

       —      Стой! — крикнул Лис. Не потому что верил, что противник остановится. Потому что так учили. Дать шанс. Последний.

       Человек не остановился. Автомат дёрнулся. Лис выстрелил первым — две короткие очереди, по три патрона. Он упал.

       Звук, с которым тело упало, Лис не забудет никогда. Не грохот — мягкий, глухой звук, как будто уронили мешок с мокрым песком. И после — тишина. Такая плотная, что было слышно, как кровь капает на пол. Кап. Кап. Кап.
 
       Лис стоял, автомат ещё был тёплым, и он думал: «Я только что убил человека». Не «противника», не «врага» — человека. И ничего не почувствовал. Ни вины, ни жалости, ни торжества. Ничего. Как будто внутри была пустота, и в этой пустоте — только звук капающей крови. Он не знал, хорошо это или плохо. Наверное, никак. Наверное, так и должно быть — в первую секунду. А что будет дальше, он не знал.

       В ту же секунду из комнаты справа выскочил бородатый мужик с ножом. Лис не успел поднять автомат. Его тело решило за него: он быстро шагнул в сторону, схватил противника за запястье, и они рухнули на пол. Короткая, яростная возня, в которой не было ничего красивого — мокрый, скользкий пол, чьё-то дыхание в лицо, горячее и злое, и лезвие, которое дёргалось в сантиметрах от горла.

       Потом в дверном проёме появился Петров. Он не стал стрелять — нельзя, Лис сверху. Выхватил нож и ударил — один раз, точно, в бок. Противник обмяк.
Лис поднялся. Руки были испачканы чужой кровью, тёплой и липкой. Он посмотрел на них, и его чуть не вырвало. Но не вырвало. Он сглотнул, вытер руки о штаны и посмотрел на Петрова.

       —      Спасибо, сержант, — голос был хриплым, чужим, будто кто-то другой говорил за него.

       Петров коротко кивнул — не для утешения, а как знак: «Ты жив. Мы живы. Дальше идём». И вместо слов сделал самое нужное: шагнул вперёд, проверил коридор, присел у стены, быстро глянул за угол. Движение, чёткое и спокойное, будто ничего особенного не случилось — будто это просто ещё один поворот в обычном маршруте.

       — Держи спину, — бросил он Лису, не оборачиваясь. Голос был ровный, без нажима, но в нём слышалось: «Я здесь. Я не уйду. Но сейчас не время стоять».
Лис сглотнул, ещё раз провёл ладонью по штанам, стирая липкость, и заставил себя поднять автомат. Пальцы слушались не сразу, будто стали чужими, но он заставил их сжаться на цевье.

       Петров снова скользнул вперёд, прижался к косяку, махнул рукой — коротко, резко: «Следом». И Лис пошёл. Не потому что страх ушёл, а потому что рядом был тот, кто знал, куда надо идти.

       Коридор тянулся тёмной полосой, пахло пылью и чем-то затхлым, старым. В полумраке мелькали тени от выбитых рам, на полу хрустели осколки. Каждый шаг отдавался в груди, но теперь к этому прибавилось ещё одно чувство — не облегчение, нет, но хотя бы не одиночество. Он не один. И пока сержант идёт впереди, можно просто держать темп.

       Из комнаты слева донёсся тихий скрежет — будто кто-то неловко задел стул. Петров замер, поднял кулак — стоп. Прислушался. Потом медленно, почти беззвучно, подал знак: «Справа. Готов?»

       Лис кивнул, хотя Петров его и не видел. Сжал автомат крепче. В голове уже не было мыслей про «человека» и «противника». Только короткая, ясная цепочка: встать, прицелиться, ждать команды. Как будто тело само собралось в ту самую машину, которая умеет делать дело, когда разум не справляется.

       —      Ты молодец, — тихо сказал Петров. Лицо его было бледным, но спокойным, будто он специально держал эту маску — чтобы ни тенью, ни вздохом не выдать, сколько сил уходит на то, чтобы стоять ровно. — Проверь комнаты. Я прикрою.

       Лис проверил. Во второй комнате — ещё один. Молодой, совсем мальчишка, может, лет восемнадцать, не больше. Он лежал у стены, раненный в ногу, и смотрел на Лиса снизу вверх. Глаза были наполнены испугом, а может усталостью от этой бойни.  Парень глянул на свою окровавленную ногу, а после снова на Лиса. Будто он уже всё понял, просто не успел с этим смириться, и негромко застонал.
На стене, над головой парня, кусками отходили обои — светлые, с зайчиками. Детская. Или бывшая детская.

       Лис стоял над ним, автомат был направлен, палец лежал на спуске, и в эту секунду он вдруг увидел не «противника», а просто парня, у которого вся жизнь умещалась в какие-то три месяца до этого дня. И война перестала быть высотой, укрепрайоном, схемой на карте. Она стала вот этим: испуганными глазами, раной в ноге и тишиной, в которой слышно, как человек дышит, потому что боится перестать.

       «Может, тоже работал где-нибудь. Может, гонял на машине. Может, ему мама говорила: „Позвони". И он звонил. Через раз». Эта мысль ударила не в голову — в грудь, туда, где всё сжималось от напряжения. Лис медленно, будто преодолевая тяжесть собственного оружия, опустил автомат.

       —      Лис! — окликнул Петров из коридора. — Чисто?

       —      Чисто, — ответил Лис. Голос вышел хриплым, но твёрдым. — Раненый. Перевяжу.

       Он опустился на колено, привычно, почти на автомате, достал бинт. Руки уже не тряслись — не потому что страх ушёл, сейчас страх  был не главным. Главным стало это: парень на полу, которому нужно остановить кровь, пока она не забрала всё остальное.
Парень не сопротивлялся. Когда Лис затягивал жгут, тот зашипел сквозь зубы, и Лис сказал:

       —      Потерпи. Болит — потерпи.

       Он затянул жгут, проверил, не сползает ли, потом наложил повязку из остатков бинта. Движения были чёткими, отработанными, руки знали, что делать, даже когда разум всё ещё спотыкался о мысль: «Я только что видел в нём врага. А теперь вижу человека».

       Парень смотрел на него всё так же — без ненависти, будто понимал: сейчас этот чужой человек с автоматом делает всё, чтобы он не умер. И в взгляде раненого было что-то, от чего Лису стало неловко, будто он делает что-то слишком личное, почти стыдное.

       —      Держи, — Лис протянул ему флягу. — Только по глотку.
Тот кивнул, сделал глоток, закашлялся, но удержал. Потом тихо, едва слышно, сказал:

       —      Спасибо.

       Лис не ответил. Не знал, что тут отвечать. «Не за что»? «Я просто делаю свою работу»? Это звучало бы глупо. А «пожалуйста» — ещё глупее. Он просто кивнул и вышел в коридор, где ждал Петров.

       У окна стоял «Сокол». Он не стрелял, не дёргался, просто стоял и смотрел наружу, будто пытался высмотреть что-то важное в этой серой, выжженной панораме. Для него это было как молитва: не слова, а взгляд, который держится на одной точке и не отпускает. Он думал о письме, которое так и не отправил. Там было всего три фразы: «Я жив. Прости, что не пишу чаще. Люблю». Просто, коротко, без красивых оборотов. Но он не отправлял, потому что боялся: если отправить — значит, признаешь, что можешь не вернуться. А если не отправлять — значит, надеешься. И пока он не отправлял, надежда оставалась. Тонкая, как леска, но живая.

       —      Чисто, — сказал Лис. — Перевязал. Будет жить, если до медиков доберёмся.

       Петров кивнул. Лицо у него было усталое, будто за эти часы он постарел на пару лет. Но голос звучал ровно:

       —      Хорошо. Значит, дом наш. Теперь надо удержать. «Шмель», «Гром» — проверьте второй этаж, лестницы, подвалы. «Ястреб», ты с «Соколом» на внешнем периметре. Держите сектор.

       «Шмель» кивнул, пошёл, не оглядываясь. В движениях его уже не было той судорожной собранности, что в начале — теперь это была спокойная, тяжёлая уверенность человека, который понял: он выжил, и теперь будет делать то, что должен.

       «Ястреб» шёл вдоль стены, прижимаясь к кирпичу, и думал про свой локоть. Про то, как глупо было ободраться о кирпич. Как будто война решила посмеяться над ним: вот тебе пули, вот тебе осколки, а ты возьми и поцарапайся о стену.
И от этой нелепости ему хотелось смеяться. Или ругаться. Или и то, и другое сразу. Он остановился, посмотрел на ссадину — она уже подсохла, покрылась тонкой корочкой. «Ничего, заживёт», — подумал он. И вдруг понял, что эта царапина — его личный знак, что он здесь был, что он прошёл эти тридцать метров, эти выстрелы, этот дом. Маленький, смешной, но свой.

       Лис остался с Петровым. Они стояли в проёме, смотрели, как группа расходится по точкам, и тишина внутри дома была не спокойной, а насторожённой — как перед грозой, когда воздух становится тяжёлым и каждый звук слышится слишком громко.

       —      Ты его перевязал, — сказал Петров, не глядя на Лиса. — Это правильно.

       —      Я не ради правильности, — ответил Лис. — Просто… он же человек.

       —      Вот именно, — тихо сказал Петров. — И мы должны остаться людьми. Даже здесь. Особенно здесь.

       Лис хотел сказать что-то ещё, но не нашёл слов. Вместо этого он проверил магазин, перещёлкнул затвор, положил автомат на сгиб локтя — привычное, успокаивающее движение.

       Петров наконец посмотрел на него прямо, и в этом взгляде не было ни похвалы, ни упрёка, а только понимание: «Ты держался. Ты сделал, как надо».

       —      Сейчас главное — не расслабляться, — сказал он спокойно, но твёрдо. — Дом наш, но пока мы не закрепимся, он может снова стать их. Держи позицию здесь, у входа в коридор. Если снизу что-то пойдёт — сразу дай знать.

       Лис кивнул. Он уже не чувствовал той неловкости, что была минуту назад. Теперь неловкость ушла туда, где ей и место — в глубину, под броню дела. Он встал так, чтобы видеть и коридор, и дверной проём, и угол, где тень ложилась особенно густо. Автомат лёг в руки привычно, будто сам подсказывал: «Стой. Смотри. Будь готов».

       Где-то внизу скрипнула половица. Звук был тихий, но в этой насторожённой тишине он прозвучал отчётливо, как щелчок предохранителя.

       Лис замер, прислушиваясь. Петров тоже остановился, поднял руку — стоп. В доме снова стало тихо, но теперь эта тишина была не пустой, а натянутой, как струна.

       Потом — шаги. Не крадущиеся, не военные — обычные, усталые шаги человека, который идёт по своему дому. Или по тому, что от него осталось.
Внизу, у дороги, что-то шевельнулось. Тень, слишком резкая для ветра.

       —      Видел? — шепнул Петров.

     — Да.

       —      Не спеши стрелять. Сначала разберись.

     Они замерли. Тень снова шевельнулась — и из-за угла медленно вышел человек. Не в форме, не в броне, в обычной куртке, с рюкзаком. Он шёл, не прячась, будто не знал, что здесь идёт бой. Или будто ему было всё равно.

       —      Стой! — крикнул Петров. — Кто такой?
Человек поднял руки. Голос у него был тихий, и усталый:

       —      Местный. Я тут живу. Вернее, жил. Хотел забрать кое-что из дома. Думал, тут никого…

       Лис почувствовал, как внутри что-то расслабилось. Не страх, а напряжение, которое сжимало грудь последние часы. Это был не враг. Просто человек, который пытается спасти хоть что-то из своей жизни.

       Но что-то цепляло. Что-то мелкое, почти незаметное, что Лис не мог ухватить, но что не давало покоя. Он смотрел на человека и пытался понять, что именно.
       Куртка — обычная, потёртая, но чистая. Слишком чистая для того, кто только что выбрался из разрушенного дома. Рюкзак — набитый, но лёгкий, будто в нём не вещи, а что-то другое. И обувь — не домашние тапки, не гражданские кроссовки, а армейские берцы, старые, но ухоженные, с чёрными шнурками, завязанными на узел, как учат в армии.

       Лис открыл рот, чтобы сказать, но в этот момент человек опустил руки — и из-под куртки, из внутреннего кармана, что-то блеснуло. Не оружие — маленькое, плоское, с антенной. Рация.

       Всё произошло за секунду. Человек рванул рукав куртки — не к рации, а ниже, к пистолету, который был пристёгнут к бедру на самодельном подвесе. Он двигался не как гражданский — быстро, точно, с поворотом корпуса, которому учат не в жизни, а на полигоне.

       —      Петров! — крикнул Лис, но Петров уже видел.

       Сержант бросился в сторону. Выстрел — глухой, короткий, из пистолета — прошёл там, где секунду назад была его голова. Кирпич брызнул крошкой.
Человек перекатился, уходя с линии огня, и снова поднял пистолет — теперь целясь в Лиса. Движения чёткие, отработанные, без паники. Это был не местный житель. Это был тот, кто ждал их.

       Лис успел сделать единственное, что мог — не стал целиться, не стал думать. Он шагнул вбок, уходя с линии, и дал короткую очередь в направлении незнакомца. Не прицельно — на подавление психики, чтобы заставить того пригнуться, дать Петрову секунду.

       Петрову секунды хватило. Он уже был на ногах, с ножом — тот самый, которым спас Лиса недавно. Сержант не стрелял: слишком близко, слишком быстро, пулемёт или автомат здесь только мешали бы. Он бросился на человека, сбил его с ног, придавил запястье, в котором был пистолет.
       Человек дёрнулся, сильный, тренированный — не тот раненый мальчишка из комнаты, а боец, знающий, что делать в ближнем бою. Он ударил Петрова коленом в бок, попытался вывернуться.

       —      Лис! Рацию! — крикнул Петров, удерживая руку противника.
Лис метнулся к рации, которая отлетела в сторону при первом броске. Подхватил, нажал на кнопку — из динамика полился быстрый, обрывочный разговор на чужом языке. Координаты. Их координаты. Он передавал их положение.

       —      Он наводил, — Лис повернулся к Петрову. — Он сидел тут и наводил на нас.

       Петров наконец скрутил противника, вывернул руку, пистолет упал на пол. Незнакомец перестал сопротивляться, потому что понял: дальше нет смысла. Он лежал на спине, тяжело дыша, и смотрел вверх, в потолок, с выражением, которое Лис уже видел сегодня — у того мальчишки. Но у этого в глазах не было испуга. Только холодная, расчётливая злость, которую не прикроешь усталостью.

       —     «Шмель»! — крикнул Петров в сторону лестницы. — Сюда! Свяжи его. Крепко. Если дёрнется — пристрели.

       —      Понял, сержант, — коротко отозвался «Шмель», проявившись в комнате. Он достал пластиковые стяжки.

       —      «Ястреб», «Сокол»! — крикнул Петров в сторону улицы. — Усиленный контроль периметра! Возможно, по наводке задержанного сейчас подойдёт группа!
«Ястреб» появился в проёме мгновенно, автомат наготове.

       —      Что случилось?

       —      «Местный», — Петров сплюнул. — Наводчик. Сидел в доме и передавал наши координаты. Проверьте подступы, триста метров во все направления. Если что-то шевелится — докладывайте.

       «Ястреб» исчез. «Сокол» остался у окна, но теперь не смотрел в пустоту — он смотрел пристально, цепко, как охотник, который знает, что добыча близко.

       «Ястреб» бежал вдоль стены, прижимаясь к кирпичу, вдыхая пыль и собственный пот. Мысль о локте, о смешной царапине, осталась где-то в другой жизни — минуту назад. Теперь он был чистым, собранным, без единой лишней мысли. Только глаза и ствол.

       Он выглянул из-за угла, проверил левый фланг — пусто. Правый — тоже. Но дальше, за разрушенным забором, метрах в двухстах, что-то не так. Тень? Нет — отблеск. Короткий, мимолётный блик металла на солнце, который появлялся и исчезал, будто кто-то двигался вдоль забора, стараясь не высовываться.

       «Ястреб» прижался к стене, тронул тангенту рации:

       — «Сокол», я «Ястреб». Два часа, двести метров, за забором. Движение. Один, может, два. Был блик — металл.

       Голос «Сокола» пришёл тихо, ровно, будто он не удивился:

       —      Принял. Вижу. Не один и не два. Четверо. Двигаются перебежками, вдоль забора, к дому. Похоже, по наводке.

       У Петрова в груди что-то холодное и тяжёлое сдвинулось. Четверо. Это не патруль, не случайность — это группа, которая шла на их позицию, пока наводчик передавал координаты. Значит, времени мало.

       Он повернулся к Лису:

      — Сколько он передавал?
 
       Лис посмотрел на рацию, на пленного, который лежал связанный и молчал, расчёт был простой. Он знал, что группа уже идёт. Он ждал их.

       —      Не знаю, — ответил Лис. — Может, минут пять. Может, десять. Мы пока штурмовали дом, он сидел и наводил.

       Петров сжал челюсть. Пять минут. Этого хватало, чтобы подойти на дистанцию броска.

       -      «Шмель», «Гром»! — он переключил рацию. — Возвращайтесь. Второй этаж — потом. Сейчас — бой. Группа подходит с юго-востока, четверо, двести метров.

       —      Принял, — голос «Шмеля» был коротким, без вопросов. — Будем через минуту.

       Петров быстро оценил позиции. Дом — два этажа, стены крепкие, окна узкие. Если занять оборону, можно держать. Но если их обойдут с двух сторон — конец.

       —      Лис, — он указал рукой, — окно на восток. Стреляй, когда появятся. Не высовывайся — работай из-за косяка. Я беру южную сторону. «Сокол» — северо-восток, с улицы. «Ястреб» — западный угол. «Шмель» и «Гром» — перекроют лестницу и подвал. Никто не входит.

       Лис кивнул и занял позицию у окна. Прижался к косяку, упёр приклад в плечо, приоткрыл рот — так меньше слышен гул сердца. Внизу, за забором, он видел движение — тени скользили вдоль стены, перебегая от укрытия к укрытию. Четыре тени. Они двигались уверенно, но не быстро — привыкли, что наводчик даёт точные координаты, и не ждали сопротивления.

       Петров лёг за низким подоконником, направил ствол в сторону забора. Палец слегка нажал на спусковой. Думать уже было некогда. Оставалось только ждать.

       Первый из группы вышел из-за забора. Короткая перебежка, упал, перекатился, поднялся — и рванул к дому. Второй — за ним. Третий и четвёртый чуть отстали, прикрывая.

       —      Двести метров, — тихо сказал «Сокол» по рации. — Первый и второй — сто пятьдесят. Третий и четвёртый — держат дистанцию, прикрывают.

       —      Жди, — ответил Петров. — Пусть подойдут ближе. Бьём по первым двум, потом по вторым.

       Лис сглотнул. Внутри снова поднялось то, что он уже чувствовал в коридоре: не страх, а странное, болезненное ожидание, когда всё внутри сжимается в точку и ты не дышишь, чтобы не сбить прицел.

       Первый бежал прямо. Лис видел его чётко — тёмная куртка, автомат на груди, лицо не различить, но видно, как ноги работают, как он ускоряется на открытом участке. Сто метров. Восемьдесят. Шестьдесят.

       —      Огонь, — негромко сказал Петров, но в этой тихой команде было столько, что хватило бы на крик.

       Лис нажал на спуск. Очередь — короткая, три патрона — и первый упал, не докатившись до стены. Второй метнулся в сторону, но «Сокол» с улицы взял его в перекрестие — одна точная очередь, и второй замер, скособочившись, у самого угла забора.

       Третий и четвёртый открыли ответный огонь. Пули застучали по стене, по оконным рамам, по кирпичу. Осколки полетели внутрь, Лис вжался в косяк, но не отошёл. Он высунулся ровно настолько, чтобы видеть, и дал ещё одну очередь по месту, где, как ему казалось, прятался третий.

        —      «Шмель», «Гром» — что у вас? — крикнул Петров.

       —      Чисто, лестница перекрыта, — ответила рация. — Из подвала тихо.

       Третий попытался обойти дом слева. «Ястреб» увидел его первым — тень мелькнула за углом, и он выстрелил почти инстинктивно, не целясь, просто чтобы заставить того пригнуться.

       Получилось: третий нырнул обратно за забор, но теперь он был прижат, и не проявлял инициативы высунуться. А может был ликвидирован.

       Четвёртый — последний — не побежал и не стал обходить. Он встал за обломком стены и методично, не спеша, вёл огонь по окнам. Не прицельно — на подавление, чтобы не дать высунуться. Стрелял грамотно: короткими очередями, с паузами, меняя точку. Профессионал.

       —      Четвёртый — за обломком, — доложил Лис. — Держит нас, не даёт высунуться.

       —      «Сокол», — Петров переключил рацию, — сможешь снять?
Пауза. Потом голос «Сокола» — ровный, как всегда, будто он говорил о погоде:

       —      Вижу его. Кусок головы торчит. Дай секунду.
Секунда. Выстрел. Четвёртый замолчал.

       Тишина. Опять тишина — но теперь в ней не было настороженности. Была просто пустота, в которой оседала пыль и затихало эхо.

       Лис выпустил автомат из рук — не бросил, а просто ослабил хватку, и пальцы заныли, будто он только что разжал тиски. Он посмотрел на свои руки: грязь, порох, кровь — своя, чужая, уже не разобрать.

       —      «Ястреб», «Сокол» — осмотреть сектор, — приказал Петров. — Двоих проверить, может, кто жив. «Шмель», «Гром» — подвал, ещё раз, медленно. Все углы.

       Он повернулся к пленному. Тот лежал так же, связанный, и смотрел в потолок. Но теперь в его взгляде не было холодной злости. Было другое — растерянность. Его группа не дошла. Его наводка не сработала. Он сделал всё правильно, и всё равно проиграл.

       —      Сколько вас? — спросил Петров.

       Пленный молчал.

       —      Сколько ещё подойдёт?

       Молчание.

       Петров не стал давить. Он кивнул «Грому» — тот молча поднял пленного, как мешок, и усадил у стены, лицом внутрь дома.

       «Ястреб» вернулся через минуту, тяжело дыша:

       —      Двое — мёртвые. Один — ранен, в плечо, но живой. Четвёртый — убит. Оружие собрал: два автомата, пистолет, три гранаты. Рация — ещё одна. Та же частота.

       —      Ещё одна рация, — повторил Петров. Он посмотрел на Лиса. — Значит, не только он наводил. У них сеть. И они знают, что мы здесь.

       Лис стоял у окна, руки висели вдоль тела, автомат на ремне. Он смотрел на улицу — на два тела, которые лежали у забора, на лужи пыли, на разбросанные гильзы. И думал: вот так это и выглядит, когда милосердие стоило бы жизни. Они отпустили бы наводчика — он привёл бы сюда не четверых, а двадцать. И они все были бы мертвы.

       А потом он подумал о том мальчишке, которого перевязал. Который сказал «спасибо». Который лежал в комнате, раненый, и, может быть, тоже был наводчиком. Или нет. Или просто был. И Лис никогда этого не узнает.

       —      Сержант, — тихо спросил он, — а мы правда удержим высоту?
Петров посмотрел на него. Не как на молодого бойца, которому нужно внушить уверенность, а как на равного, которому можно сказать правду.

       —      Не знаю, — честно ответил он. — Но мы будем держаться. Пока можем. Пока есть силы. Пока помним, ради чего.

       И в этот момент где-то вдалеке, за линией фронта, снова грохнуло. Звук пришёл с задержкой, как эхо, и на секунду показалось, что земля дрогнула.

       —      Готовься, — сказал Петров. — Это только начало.

       Лис кивнул. Он не чувствовал себя героем. Он чувствовал себя человеком, который стоит на высоте 217, у разбитой стены, с автоматом в руках, и знает: сейчас начнётся снова. И он будет делать то, что должен.

       Не потому что хочет, а потому что некому больше.

       III

       На той стороне — в полуразрушенном доме, в квартале от того, который они только что взяли, — сидел человек и слушал тишину.

       Не ту тишину, которая бывает после боя, когда всё стихает и оседает. Другую — ту, в которой остаются только неправильные звуки: скрип половицы там, где никто не должен ходить, шорох там, где не должно быть ветра. Он слушал и думал.

       Его звали Тимур. Не позывной, это было настоящее имя. Он не любил позывные. Позывной — это маска, а он хотел, чтобы его видели. Он командовал группой из двенадцати человек, и теперь из двенадцати осталось семь. Четверо лежали у забора, пятый — связанный, в чужих руках. Наводчик. Тимур не злился на него.
       Наводчик сделал всё правильно — просто те, кто должен были прийти на его вызов, не справились. Или справились недостаточно быстро.
Тимур достал рацию, переключил канал. Тот, который знали все — запасной, для дублирования. Теперь он знал, что противник сидит на их частоте. Пусть слушают.

       —      Высота занята, — сказал он ровно, без эмоции. — Группа противника — шесть-семь человек, закрепились в доме. Один ранен, один пленён. Ждут подкрепления.

       Пауза. Потом ответ — короткий, отрывистый:

       —      Подкрепления не будет. Держи высоту. Любой ценой.

       Тимур выключил рацию. Посмотрел в окно — туда, где за серой пеленой пыли и кирпичной крошки стоял дом, который они потеряли. Он не знал, кто там сидит. Не знал, как их зовут, что они едят, о чём говорят. Но знал одно: они такие же, как он. Усталые, злые, голодные. И каждый из них думает, что высота — его.

       Он собрал семерых. Не для приказа — для разговора.

       —      Работаем так, — сказал он. — Сначала вызываю миномётный удар по зданию. Потом — две БМП с пехотой. Подожжём подвал соседнего здания — дым пойдёт вверх, окна затянет. Они нас не увидят. Идём на закате, когда солнце будет в их глаза. Они ждут, что мы полезем ночью. Мы пойдём в светлое время.

       Один из семерых — молодой, с усиками, которые он то и дело трогал пальцами, — спросил:

       —      А если не успеем до темноты?

       —      Успеем, — ответил Тимур. Не потому что был уверен. Потому что сомневаться при них не мог.

       Он отошёл к окну, отвернулся от своих, чтобы они не видели лица. За серой пеленой — дом, который нужно было вернуть. Или не вернуть, а просто взять заново. Разница небольшая. Он подумал: там, внутри, сейчас кто-то ест. Или курит. Или просто сидит, как он, и смотрит в окно, и думает, что тишина — это хорошо. А тишина — это не хорошо. Тишина — это просто пауза, в которую одна из сторон успевает пожалеть, что вообще сюда пришла.

       Тимур не жалел. Он злился. Злость была лучше жалости — она имела направление. Жалость вела в никуда, а злость вела вперёд. Он сжал кулак, почувствовал, как ногти впиваются в ладонь, и разжал. Потом повернулся к своим — и улыбнулся. Криво, одним уголком рта, но улыбнулся.

       —      Сделаем, — сказал он. — Сделаем, братики.

       И они ему поверили. Потому что хотеть верить — легче, чем не верить.


       Лис посмотрел на горизонт. Далёкий грохот затих, или просто ветер унёс звук в другую сторону. Воздух пах сыростью и остывающим кирпичом — слабо, горько, будто дом, который они только что взяли, медленно выдыхал накопленное тепло.

       Они сидели у стены — все шестеро. «Призрака» увезли, и без него группа ощущалась не меньше, а как-то больше — будто пустое место рядом с каждым напоминало, что вот так, в любой момент, может появиться ещё одно пустое место. Но сейчас никто об этом не говорил. Сейчас было то странное, хрупкое время, которое на войне называют «передышкой», хотя правильнее было бы назвать его «паузой между ударами».

       «Сокол» достал из рюкзака жестяную банку — тушёнка, «Белорусская», с синей этикеткой. Открыл ножом, поставил на плоский обломок кирпича. «Гром» подтянул к себе сухари. «Ястреб» молча разлил воду из фляги — по глотку каждому, себе — последнему.

       Ели молча. Жадно, быстро, не чувствуя вкуса, — просто потому что тело требовало. Потом, когда первый голод отступил, темп замедлился, и кто-то откинулся к стене, и кто-то закурил, и разговор начался не сразу, а как-то сам собой — с мелочи, с пустяка, как начинают течь ручьи весной: трещина в льду, капля, ещё одна — и вот уже ручей.

       —      У меня в Барнауле, — сказал Лис, — есть база отдыха. Ну, база… Дача отцовская, у него на Оби, в сторону Казённой заимки. Не дача даже — дом. Щитовой, старый, отец сам строил в девяностых. Крыша текла каждые два года, но он каждый раз говорил: «Ничего, подклею». И подклеивал. И снова текло.

       —      А ты там что делал? — спросил «Ястреб». Он сидел, вытянув ноги, и локоть его был замотан грязным бинтом, но он уже не обращал на него внимания.

       —      Да ничего особенного. Купался. Жарил шашлыки с друзьями. Пил пиво на веранде, смотрел на реку. Обь широченная там — вечером как зеркало, только небо в ней отражается, и кажется, что ты не на берегу, а где-то посередине, между небом и водой. Мимо баржи идут, волна доходит до берега минуты через три. Три минуты — и волна от чужого теплохода. Мне это нравилось. Что ты тут, а теплоход — где-то там, и между вами три минуты тишины.

       «Шмель» хмыкнул.

       —      Красиво рассказываешь, Лис. А у меня не база, а пятый этаж в Бийске, хрущёвка, кухня шесть метров. Но жена умудрялась на этих шести метрах такие блины делать — с творогом, с вишней, с мясом. С вишней — это было… — он замолчал, и лицо его под балаклавой дёрнулось, будто он улыбнулся, а может, наоборот, — и потом сказал тише: — Она каждое воскресенье пекла. Каждое. Даже когда я уже был здесь, она писала: «Я испекла блины, но ты не пришёл». Как будто я просто опоздал с работы.

       «Шмель» не рассказал, что последняя посылка от жены пришла месяц назад. В ней были носки, шерстяные, связанные вручную, и записка: «Ноги береги». Он носил их, но никогда не доставал при всех — берёг. Как будто носки были не просто носками, а чем-то, что связывал его с тем миром, где люди пекут блины по воскресеньям и пишут записки про ноги.

       «Гром» слушал, молчал. Он обычно молчал, когда говорили о доме, — не потому что не хотел, а потому что не умел. Другие говорили легко, а он — как будто нужно было через что-то перешагнуть, и он не мог. Но тут вдруг сказал:

       —      У меня отец рыбак. На Алтае, на Чарыше. Он меня с пяти лет брал. Я даже удочку держать не мог — он мне привязывал леску к палке, чтобы хоть что-то в руках было. Сидим на берегу, комары жрут, я злюсь, хочу домой, а он говорит: «Терпи. Рыба любит терпеливых». И знаете что? Он был прав. Самые большие щуки он ловил, когда сидел по четыре часа не шевелясь. Я-то не мог. Я и сейчас не могу.

       —      Четыре часа? — «Ястреб» присвистнул. — Я бы сдох.

       —      Ну, если ты щук ловить не можешь, то воевать-то как? — «Гром» впервые улыбнулся — коротко, криво, одной стороной рта, будто улыбка застыла, и ей нужно было время, чтобы разработаться.

       Все засмеялись — тихо, от души, а от облегчения, как смеются после бани: тело расслабляется, и звук выходит сам.

       «Ястреб» смеялся вместе со всеми, но внутри думал о другом. О том, что последняя фраза «Грома» — «рыба любит терпеливых» — звучала как-то глубже, чем он, может, хотел. Терпи. Жди. Не шевелись. И что-то придёт — может, не то, чего ждёшь, но что-то. «Ястреб» подумал: может, и вправду так. Может, и мы тут сидим, как на берегу, ждём, и нужно просто терпеть. Но аналогия была неточная — на берегу комары, а здесь пули. И щука не стреляет в ответ.

       —      А ты, «Сокол»? — спросил Лис. — Ты всё молчишь. Про себя ни разу не рассказал.

       «Сокол» помолчал. Потом сказал, не поднимая глаз:

       — Я в Горно-Алтайске жил. Работал в туристическом центре — водил группы на Белуху. Два года ходил, каждый маршрут знал как свои пять пальцев. Там есть место — Аккемское озеро, у подножия. Утром, когда солнце встаёт, Белуха розовая. Не белая, не снежная — розовая. Как будто её кто-то изнутри подсветил. И озеро — зеркало, и в нём — розовая гора, и ты стоишь, и вокруг тишина такая, что слышно, как сердце бьётся. Вот это… — он замолчал, подбирая слово, и не нашёл, и просто сказал: — Вот это я помню. Лучше, чем всё остальное.

       «Сокол» не добавил, что в последний раз он был там с женой. Что она стояла на берегу и плакала — не от горя, от красоты, и он тогда не понимал, как можно плакать от красоты, а теперь понял. Он не добавил, что когда уходил на фронт, она сказала: «Вернись, и мы поедем туда снова». Он кивнул. Они не поехали. Он не знал, поедут ли. Но Аккемское озеро и розовая Белуха стояли перед глазами яснее, чем высота 217, — и это, наверное, и было то, что держало его. Не лозунги, не приказы, не долг. Озеро.

       —      Красиво, — сказал Лис. — Розовая гора…

       —      Да, — кивнул «Сокол». — И тишина. Вот чего мне здесь не хватает — тишины. Настоящей. Не паузы между выстрелами, а тишины, в которой ничего не должно случиться. Просто — тишина.

       Петров слушал. Он сидел чуть в стороне, курил, и дым уносило ветром, и он смотрел на своих бойцов — молодых, грязных, уставших, — и думал, что вот этот момент, когда они говорят о реке, о блинах, о щуке и о розовой горе, — это и есть то, ради чего. Не высота. Не стратегическая точка. А вот это: люди, которые помнят, что за рекой есть другая жизнь, и хотят в неё вернуться. Петров не рассказывал о своём — о дочке, о первом сентября, о белом фартуке. Не сейчас. Это было слишком личное, слишком тёплое для того, чтобы делить его на шестерых. Но он слушал, и внутри что-то согревалось, как печка, в которую наконец подбросили дров.

       —      А ты, сержант? — спросил «Ястреб». — Ты чего молчишь?

       —      Я слушаю, — ответил Петров. — Мне нравится. У вас у каждого — своё. Река, блины, щука, гора. Каждый — из своего места. И вот вы здесь, вместе, из Барнаула, Бийска, Горно-Алтайска… И через десять минут снова встанете и пойдёте. Но то, о чём вы сейчас говорили, — оно с вами пойдёт. И это правильно. Это и есть то, что вас держит.

       Никто не ответил. Но каждый почувствовал, что сержант сказал что-то важное — не командирское, не уставное, а человеческое. И от этого стало теплее, чем от тушёнки или сухарей.

       —      Ладно, — Петров затушил сигарету о кирпич, поднялся. — Отдых закончился. Проверяем позиции, боезапас, связь. Через час может стать жарко.

       Лис остался сидеть у стены ещё на минуту. Он закрыл глаза и попробовал вспомнить Обь. Вечернюю, тёмную, с отражением неба. Но вместо неё пришёл другой образ — розовая гора, о которой рассказывал «Сокол». Белуха, подсвеченная изнутри. Он никогда там не был, но теперь знал, что если вернётся — поедет. Обязательно поедет. Посмотрит на эту гору, на озеро, постоит в тишине, в которой ничего не должно случиться.

       Потом открыл глаза, встал, поправил автомат и пошёл за остальными.

       IV

       Первый снаряд пришёл через сорок минут. Не предупредил — просто пришёл. Свист, нарастающий, как сирена, потом — удар, от которого вздрогнула земля и посыпалась штукатурка с потолка. Потом второй, левее. Третий — правее, с недолётом.

       —      Миномёт! — крикнул «Шмель». — Работают!

       —      Все в укрытия! — Петров уже был на ногах. — Рассредоточиться! Не кучиться!

       Бойцы разбежались по позициям — каждый к своему сектору, к своей щели, к своему обломку стены. «Гром» и «Сокол» заняли второй этаж — оттуда обзор дальше, но и опаснее. «Ястреб» и «Шмель» — у окон первого. Лис — у пролома в торцевой стене, откуда видна дорога и открытое поле за ней.

       Миномёт работал методично — три-четыре выстрела, пауза, поправка, снова три-четыре. Снаряды рвались вокруг дома, поднимая чёрные фонтаны земли и щебня. Один ударил в стену, метра на полтора ниже окна, где сидел «Сокол». Кирпич брызнул внутрь, и «Сокол» присел, прикрыв голову руками, — не от страха, а от инстинкта, потому что осколки кирпича летят, и могут ранить как ножи.

       —      «Сокол», цел? — крикнул Петров по рации.

       —      Цел, — голос «Сокола» был ровным, но с хрипотцой. — Стена треснула. Держит, пока держит.

       —      Наблюдай. Как увидишь вспышки миномёта — докладывай.

       Лис лежал у пролома и смотрел на поле. Сердце снова колотилось — но не так, как утром. Утром это был новый страх, чистый, незнакомый. Сейчас — привычный, как старый знакомый, которого ты не рад видеть, но уже знаешь, как с ним разговаривать. Лис подумал: вот и всё. Вот чему научился за один день — бояться, и это стало привычно. Гордиться тут нечем. Но и стыдиться нечего. Просто — факт.

       Миномёт замолчал. Тишина встала, как стена, — плотная, давящая, в которой каждый звук казался слишком громким. Потом — далёкий гул моторов. Несколько. Может, три, может, четыре.

       —      Техника! — «Сокол» со второго этажа, его голос пришёл сверху, из пробитого потолка. — Два БМП, примерно — метров шестьсот. Идут по дороге. Пехота за ними — человек двадцать, может, больше.

       —      Двадцать, — повторил Петров. — Деловито, как человек, который услышал «двадцать градусов мороза» и теперь прикидывает, что надеть. — Два БМП и двадцать человек. Нас — шестеро. «Шмель», у нас что есть?

       —      Два РПГ, три выстрела к ним. ПКМ — лента неполная, патронов сто. Остальное — автоматы, гранаты.

       —      Три выстрела, — Петров прикинул. — Хватит на два БМП, если попасть.
«Гром», ты стреляешь. Два БМП — два выстрела. Третий — на пехоту, если зайдут близко.

       —      Понял, — «Гром» кивнул. Лицо его было спокойным. Тем особым спокойствием, которое у «Грома» появлялось, когда всё вокруг рушилось. Будто внутри у него был якорь, тяжёлый, чугунный, и пока он цеплялся за дно, «Гром» не качался.

       «Гром» взял РПГ, проверил гранатомёт, протёр прицел рукавом. Руки не тряслись. Он подумал: вот для чего отец учил меня сидеть четыре часа не шевелясь. Не для щуки. Для этого. Для вот этой секунды, когда нужно вдохнуть, выдохнуть, задержать дыхание и нажать — точно, без дрожи. Рыба любит терпеливых. И БМП любит терпеливых. Он улыбнулся — коротко, криво, той самой застывшей улыбкой.

       —      БМП на дистанции четыреста, — докладывал «Сокол». — Триста пятьдесят. Идут ровно, не торопятся.

       —      Рано, — сказал Петров. — «Гром», не стреляй, пока не скажу. Подпустим ближе. Двести метров — оттуда точнее.

       —      Триста. Двести пятьдесят.

       —      Жди.

       —      Двести пятьдесят. Двести тридцать.

       —      Жди.

       Лис лежал у пролома и смотрел на поле. БМП были видны — две тёмные коробки, ползущие по дороге, и за ними — люди, рассыпанные по обочинам, перебегающие от кювета к кювету. Они не знали, что их уже видят. Или знали, но надеялись, что не успеют.

       Лис смотрел на них и думал: вот они. Двадцать человек. У каждого — мама, или жена, или собака, или квартира, или дача, или любимая барная стойка, или гитара с порванной струной, которую всё некогда поменять. Двадцать жизней, ползущих к дому, в котором шестеро. И сейчас он будет стрелять по ним. И они — по нему. И кто-то не вернётся. Может, он. Может, кто-то из них. И от этой мысли не стало ни легче, ни тяжелее. Просто — яснее.

       Война — это когда ты видишь врага и знаешь, что он — такой же, как ты. И всё равно стреляешь. Потому что если не ты — то он. И ты выбираешь — себя. Своих. И это не героизм. Это — выживание.

       —      Двести! — сообщил «Сокол».

       —      «Гром»! — крикнул Петров. — Первая БМП — огонь!

       «Гром» встал из-за обломка, присел на колено, прижал гранатомёт к плечу. Вдох. Выдох. Пауза. Выстрел.

       Звук был — не звук, а удар. Воздух разорвался, и за спиной у «Грома» поднялось облако пыли и газа. Граната ушла — быстро, ровно — и через секунду БМП вспухла чёрным, оранжевым внутри, и из неё повалил дым, густой, масляный.

       —      Есть! —  обрадованно сказал «Сокол», -  сверху накрыли.

       —      Вторая! — скомандовал  Петров. — «Гром», давай!

       «Гром» перезарядил. Быстро, точно — руки знали. Второй выстрел. Воздух снова ударил. Вторая БМП дёрнулась, как от толчка, и остановилась, и из неё посыпались люди — кто-то бегом, кто-то ползком, кто-то вылез, и здесь же упал на землю...


       На той стороне Тимур видел оба столба дыма. Первый — чёрный, масляный, густой: БМП горела по-настоящему, рвались боеприпасы. Второй — тише, спокойнее: машина не горела, а дымила, будто тлела изнутри. Он стоял у окна и смотрел, как горит его план — аккуратный, выверенный, с миномётом, бронёй и дымом. Миномёт отработал. Броня сгорела. Дым остался, но что толку от дыма без брони.
Он не выругался. Не ударил по стене. Повернулся к своим.

       Семеро смотрели на него. Молодой с усиками больше не трогал их пальцами — руки были заняты автоматом.

       —      Без техники, — сказал Тимур. Голос был ровный. — Идём пешими. Две группы — левая и правая. Зайдём с двух сторон одновременно. И трое пойдут в дальний обход, с тыла. Пока мы давим спереди, эти трое зайдут сзади. На обход нужно время — значит, сначала жмём что есть, а с тыла подойдут позже.

       —      А если не получится? — спросил кто-то.

       —      Получится, — ответил Тимур. И добавил тише, почти для себя: — Потому что по-другому нельзя.

       Он махнул рукой. Они двинулись...

      
       —      Пехота! — сообщил «Сокол». — Рассыпались! Движутся к дому, двумя группами, слева и справа!

       —      «Шмель», «Ястреб» — левая группа! - Скомандовал сержант. - Лис пойдёт  со мной, правая! «Сокол», «Гром» — сверху, работайте по площади!
Всё случилось быстро, за секунды. Петров командовал коротко, точно, без лишних слов, и каждый приказ был не приказом, а пазлом, который ложился в общую картину. Лис подумал: вот что значит хороший командир. Не тот, кто кричит громче, а тот, чьи слова сразу становятся действиями. У Петрова не было лишних слов. У него вообще не было ничего лишнего — только суть, только движение, только цель.

       Стрельба началась со всех сторон. «Шмель» и «Ястреб» били по левой группе — короткими, экономно, по два-три патрона. «Сокол» сверху работал из ПКМ — тяжёлый, гулкий стук пулемёта заполнил всё пространство, и лента шла, и гильзы падали, звеня о бетон. «Гром» перезарядил РПГ, держал последний выстрел наготове.

       Лис стрелял из пролома. Правая группа — человек десять, может, двенадцать — двигалась перебежками, используя воронки и остатки забора. Один выскочил из-за бетонного блока — Лис нажал, короткая очередь, и тот упал. Не убил — ранил, потому что тот кричал, и крик был высокий, тонкий, не мужской почти, и Лис почувствовал, как внутри сжалось, но не перестал стрелять, потому что рядом бежали ещё двое.

       —      Сержант, граната! — крикнул Лис.

       Петров увидел. Кто-то из противников бросил — не точно, граната упала в пяти метрах от стены. Петров пнул её — носком ботинка, коротко, зло, как футбольный мяч, — и она укатила за обломок, и рванула там, и осколки простучали по кирпичу, как град по крыше.

       —      Близко, — сказал Петров. — Слишком близко. «Гром», последний выстрел — по правой группе, если зайдут за угол!

       — Понял!

       «Ястреб» стрелял и считал. Не врагов — патроны. У него оставалось два магазина, потом — один. Потом — всё. Он подумал: если патроны кончатся, будет плохо. Но не сказал. Не время. Вместо этого — короткая очередь, ещё одна, и человек за забором присел, и «Ястреб» не знал, попал или нет, но тот хотя бы остановился, и это было уже что-то.

       Правая группа заходила с фланга. Лис видел, как двое перебежали за угол дома, метрах в тридцати. Близко. Слишком близко.

       —      Сержант, двое за углом!

       —      Вижу. «Гром», РПГ — по углу, сейчас!

       «Гром» встал, прицелился. Последний выстрел. Выстрел — и угол дома обрушился, кирпич и пыль встали облаком, и двое за углом — один упал, второй откатился, но поднялся и побежал назад.

       —      Отходят! — сообщил «Сокол».

       —      Не расслабляться! — приказал Петров. — Могут перегруппироваться. «Шмель», статус?

       —      Два магазина, — доложил  «Шмель». — И один РГД.

       —      У меня один, — сказал «Ястреб».

       —      У меня полтора, — проговорил Лис, разглядывая неполный магазин.

       Патроны. Всё свелось к патронам. Не к храбрости, не к тактике, не к высоте — к патронам. Если они пойдут ещё раз, хватит ли? Лис посмотрел на свой автомат, на магазин — счётчика нет, он прикинул на глаз. Шестнадцать, может, восемнадцать патронов. Полтора магазина. Это если стрелять экономно. Если не экономно — хватит на минуту. Минуту. Потом — нож, камень, зубы.
       Он подумал: вот до чего доходит. И не стало страшно. Стало — наплевать. Как на авторазборке, когда нехватку деталей перекрывал смекалкой: нет болта — найди проволоку. Нет патрона — найди, чем заменить. Хотя чем заменишь патрон? Ничем. Но думать об этом было легче, чем не думать.

       Минут двадцать было тихо. Противник отошёл — не далеко, за дорогу, в разрушенные дома напротив. Видно не было, но слышно — голоса, шорох, редкие одиночные выстрелы, больше для острастки, чем для результата.

       —      Перегруппируются, — сказал Петров. — Через двадцать минут пойдут снова. Или через час. Зависит от того, что у них за командир.

       —      А если у него подкрепление? — спросил «Ястреб».

       —      Тогда будет хуже, — ответил Петров. Без драматизма. Просто — факт.
    
       —      Но мы тут, и мы никуда не уходим. «Шмель», свяжись с батальоном. Пусть дадут артиллерию — если могут.

       «Шмель» щёлкал рацией, ловил частоту, шипел в микрофон. Связь была плохая — помехи, треск, обрывки чужих голосов, как призраки в эфире. Наконец — ответ: далёкий, хриплый голос, который сказал: «Принял. Работаем. Жди».

       —      Работают, — сказал «Шмель». — Но когда — не сказали.

       —      Значит, ждём, — Петров закурил. Затянулся, выдохнул. — И держимся.

       Они держались. Каждый — по-своему. «Гром» снова щёлкал затвором — привычный, успокаивающий звук. «Ястреб» перематывал бинт на локте — уже второй раз, хотя первый был ещё нормальный. «Сокол» смотрел в окно, и глаза его были стеклянные, но не пустые, а далёкие — там, в этой стеклянности, было озеро и розовая гора. «Шмель» сидел, обняв автомат, и губы его шевелились — не молитва, нет. Считал. Считал патроны, гранаты, минуты. Считал, потому что пока считаешь — живой. А когда перестанешь — тогда всё.

  Лис сидел у пролома и смотрел на небо. Оно стало темнеть — медленно, тяжело, будто нехотя. Фиолетовый краешек горизонта — единственный светлый кусок во всём небосводе.

       Он подумал: вот так, наверное, и выглядит конец дня. Не красивый закат, не золотое небо — просто тьма, которая наползает, и ты ещё жив, и рядом — свои. Этого сейчас спокойно. Вот именно, этого  достаточно.

       —      Движение! — сообщил «Сокол» резко. — Справа, вдоль дороги! Человек десять, может, пятнадцать. И ещё слева — человек пять. Идут одновременно!

       —      Два направления, — Петров встал. — Лис, «Шмель» — правый сектор. «Ястреб», «Сокол» — левый. «Гром» — сверху, автомат, патроны береги. РПГ есть?

       —      Нет, — ответил «Гром». — Расстрелял.

       —      Тогда — автомат. Стрелять только по явным целям. Каждая пуля — в человека, не в воздух.

       —      Понял.

       Петров посмотрел на своих. Шестеро. У каждого — по полтора, по два магазина. Один РГД у «Шмеля». И дом, который уже наполовину развален. Он подумал: это всё. Это — всё, что у нас есть. И этого должно хватить. Потому что другого нет. Он не сказал этого вслух. Он сказал:

       —      Готовы?

       —      Готовы, — ответили все. Не хором — кто-то раньше, кто-то позже, но ответили все.

       —      Тогда держим.

       Первые выстрелы разорвали тишину.

       V

       Лис стрелял. Короткими, по два-три патрона, целясь в военных, которые двигались вдоль дороги. Они шли — не перебегая, а прямо, как на учениях, и это было странно, и страшно, и непонятно — почему они не прячутся? Потом понял: потому что их много, и они знают, что нас мало, и идут нахрапом, рассчитывая задавить числом.

       —      «Шмель», гранату — по правой группе!

       «Шмель» бросил. РГД ушла — короткий бросок, навесом, и через секунду — взрыв, и крики, и кто-то упал, и кто-то побежал назад.

       —      Хорошо! — сказал Петров. — Левый сектор, как там?

       —      Держим! — ответил «Ястреб». — Но они близко! Метров пятьдесят!

       —      «Гром», по левым, сверху!

       «Гром» открыл огонь из автомата — длинными, по пять-шесть патронов, прицельно, из окна второго этажа. Пули били по земле перед наступающими, поднимая пыль, и те залегали — не все, но часть. Остальные ползли.

       Лис сменил магазин. Последний. В первом осталось — он не считал, может, пять, может, три патрона. Он отложил его рядом, на кирпич, — на крайний случай.
       Сейчас — второй, полный.

       Всё стало медленным. Не замедленным, как в кино, а именно медленным — каждый звук растягивался, каждый выстрел был отдельный, чёткий, как удар по наковальне. Лис видел пыль, поднятую пулями, видел силуэты, которые двигались, и видел руки — свои руки, на автомате, и они были спокойны, как у хирурга. Он не думал. Он делал. Цель — выстрел — цель — выстрел. И так — снова и снова, и мир сузился до прицельной планки и мушки.

       —      Сержант, сзади! — вдруг крикнул «Сокол».

       Все обернулись. Сзади, за домом, со стороны поля, — трое. Они зашли с тыла, тихо, пока все смотрели вперёд. Близко — метров двадцать, и бежали, и у одного — гранатомёт.

       —      «Гром», сзади! — крикнул Петров.

       «Гром» развернулся, но не успел — гранатомётчик выстрелил. Граната ударила в стену дома, ниже второго этажа, и стена обрушилась — не вся, но кусок, и «Гром» отшатнулся, и пыль, и крик, и «Сокол» схватил его за бронежилет и потянул от окна.

       —      «Гром» ранен! —  сообщил «Сокол». — Осколок в ногу!

       —      Я в порядке! — «Гром» попытался встать, но нога не держала. — Я в порядке, сержант!

       —      «Гром», лежи! Не дёргайся! — Петров бросил это через плечо, уже разворачиваясь. — Лис, «Шмель» — трое сзади! С тыла!

       Лис развернулся. Двое бежали к дому, третий — перезаряжал гранатомёт. Лис выстрелил — короткая очередь по первому, тот упал. «Шмель» — по второму, и тот тоже упал, но не сразу — завалился на бок, как подпиленное дерево. Третий бросил гранатомёт и побежал назад.

       —      Уходит! — быстро произнёс «Шмель».

       —      Не стреляй! — тихо проговорил Петров, уставившись на бегущего. — Береги патроны!

       Лис опустил автомат. Руки дрожали — мелко, быстро, как после электрического удара. Он посмотрел на них и подумал: вот. Вот она, цена. Трое сзади, двое спереди — и патроны кончаются, и «Гром» ранен, и стена рухнула, и ночь наступает, и они всё ещё здесь. И он — всё ещё здесь. И от этого «всё ещё» стало не страшно и не весело, а как-то одинаково — как ровная линия на кардиограмме, которая означает: живой. Пока живой.

       —      Батальон! — «Шмель» вдруг встрепенулся, прижимая рацию к уху. —
      
       Сержант! Батальон на связи! Готовят миномётный удар по координатам! Дают три минуты!

       —      Три минуты! — Петров. — Все! Держимся три минуты!

       Три минуты. Сто восемьдесят секунд. Лис посмотрел на часы — стрелки шли медленно, издевательски медленно, и каждая секунда была длинной, как час.

       Противник снова пошёл — теперь с двух сторон, и стреляли чаще, и пули били по стенам, по окнам, по потолку. «Ястреб» стрелял из левого окна — экономно, метко, но патроны таяли.

       «Сокол» перевязывал «Грома» и одновременно держал автомат на подоконнике, готовый стрелять одной рукой. «Шмель» бил короткими — раз, два, три — и считал, считал, считал.

       Петров стоял в центре комнаты и стрелял из обоих окон — переходил от одного к другому, короткими перебежками, и стрелял, и командовал, и его голос был единственной точкой опоры в этом хаосе. Лис подумал: если Петров упадёт — всё. Не потому что некому командовать, а потому что пока он стоит и говорит — мир держится. Он — точка, вокруг которой всё вращается. И если точка исчезнет — орбита разлетится.

       —      Минус два… — из рации донёсся голос «Шмеля», хриплый, перебиваемый треском помех. — Минус одна…

       —      Все — в укрытие! Головы опустить! — Петров не кричал, но в голосе было столько металла, что спорить никому бы и в голову не пришло.

       Первый миномётный снаряд ударил — не по дому, а по дороге, перед домом. Взрыв — чёрный, тяжёлый, и земля подпрыгнула, и стены вздрогнули. Второй — левее. Третий — прямо в группу домов напротив, и оттуда — крики, и тишина, и ещё удар, и ещё.

       —      Работают! — закричал «Шмель».

       Миномёт бил ровно, методично — снаряд за снарядом, накрывая позиции противника. Через минуту — тишина. Не полная — где-то ещё стреляли, одиночные, редкие, но не было того шквала, что минуту назад.

       «Ястреб», стоявший у окна, крикнул:

       —      Отходят! Вижу — бегут назад, к дороге!

       —      Не стрелять, — приказал Петров. — Пусть уходят. Берегите патроны.


       На той стороне Тимур стоял у окна и смотрел, как бегут его люди. Не все — но многие. Бегут по дороге, пригибаясь, спотыкаясь, и за ними встают чёрные фонтаны — это чужой миномёт работает по позициям, которые минуту назад были его.
Он не побежал. Стоял и смотрел.

       Молодой с усиками пробежал мимо окна — не увидел его, или увидел, но не остановился. Тимур не злился. Он думал: вот что значит «любой ценой». Не его цена. Их. Тех, кто бежит. Тех, кто не побежит уже никогда.

       Он подумал о квартире. Третий этаж, балкон, цветы на подоконнике. Мать поливала их каждую неделю. Говорила, орхидея ещё жива. Ему было всё равно на орхидею, но он был рад, что она жива. Потому что пока жива орхидея — жива и мать, и квартира, и всё то, к чему он вернётся. Или не вернётся.

       Он посмотрел на дом напротив — тёмный, побитый, всё ещё стоящий. Подумал: они там сидят, и мы здесь стоим, и между нами — дорога и сорок метров. И каждый из нас хочет одного — чтобы завтра не наступило. Чтобы это была последняя ночь. Чтобы можно было просто уйти.

       —      Тимур, — кто-то тронул его за плечо. — Надо уходить. Миномёт накрывает.

       —      Иду, — сказал он. Но постоял ещё секунду. Потом повернулся и пошёл за своими — в темноту, которая уже стояла между домами...

      
       Тишина. Не та тишина, что была перед боем — тревожная, наэлектризованная. Другая. Пустая. Выпотрошенная. Как дом, из которого вынесли всю мебель, и остались только стены и эхо.

       Лис опустил автомат. Пальцы свело — он разжимал их по одному, медленно, и каждый палец слушался с задержкой, будто принадлежал кому-то другому.

       —      «Гром», как нога? — спросил Петров.

       —      Перебинтовали, — «Гром» лежал у стены, бледный, но голос ровный. — Кость целая, кажется. Осколок прошёл по мясу. Кровит, но терпимо.

       —       Молодец, «Сокол», — похвалил Петров. — Быстро перевязал.

       —       Тренировка, — ответил «Сокол», и усмехнулся. — На Белухе тоже бинтовать приходилось. Туристы всякое вытворяли.

       —       Ладно, — Петров сел, привалившись к стене. Лицо его было серым, под глазами — тёмные полосы, как будто кто-то провёл углем. — Связь с батальоном — пусть пришлют эвакуацию для раненых и боезапас. И закрепляемся. На этот раз — основательно.

       VI

       Смеркалось. Небо, до этого мрачное, начало приобретать оттенки фиолетового и багрового, словно раненое, но всё ещё живое. Ветер стих, оставив после себя лишь тишину, нарушаемую редкими вспышками выстрелов где-то вдалеке. Высота 217 была удержана. Но цена, как всегда, была высока.

       Лис сидел, прислонившись к стене полуразрушенного дома, автомат лежал на коленях. Его тело ныло от усталости, но разум был ясен. Он смотрел на «Ястреба», которому перевязывали локоть — снова, потому что старый бинт пропитался грязью и кровью. «Ястреб» шипел сквозь зубы, когда бинт задевал край раны, но не дёргался — держал руку неподвижно и смотрел в стену, будто стена была интереснее перевязки.

       Рядом, с мрачным лицом, сидел сержант Петров, перебирая патроны. Раскладывал их на кирпиче — один за одним, считая монеты. Патронов было мало. Четырнадцать — в магазинах, ещё девять — россыпью. Двадцать три. На пятерых. Он не считал вслух. Просто разложил, посмотрел, сгрёб обратно.

       —      Хорошо сработали, парни, — голос Петрова был тихим, но в нём звучала усталая гордость. — Мы их остановили. Пока что.

       -      Они ещё вернутся, сержант, — сказал «Шмель», его голос был глухим. — Они не сдадутся так просто.

       —      Мы тоже не сдадимся, — ответил Лис, его взгляд был устремлён на темнеющий горизонт. Он чувствовал, как внутри него что-то изменилось. Утренний страх и растерянность сменились чем-то другим — не храбростью, нет. Скорее — пониманием. Он видел смерть, видел боль, но видел и то, как его товарищи, несмотря ни на что, продолжают бороться. Не потому что приказ. Потому что рядом — свои.

       —      Ты прав, Лис, — кивнул Петров. — Но сегодня мы показали им, что эта высота не сдаётся просто так. И что мы своих не бросаем.

       Он помолчал, потом посмотрел на Лиса.

       —      Ты сегодня был примером, Лис.

       Лис лишь кивнул, не в силах подобрать слова. Он чувствовал тяжесть этого дня, тяжесть потерь, но и какую-то новую, неведомую силу, которая родилась в нём в этот самый момент. Не силу — скорее упрямство. То самое, про которое «Гром» говорил: «рыба любит терпеливых». Может, и война любит упрямых. А может, просто — упрямые дольше держатся.

       —      Надо бы осмотреть периметр, — сказал Петров, поднимаясь. — Убедиться, что они не пытаются просочиться в темноте.

       —      Я с тобой, сержант, — тут же отозвался Лис, поднимаясь.

       Они пошли вдоль линии обороны, освещая путь фонариками. Разрушенные дома, воронки от снарядов, искорёженные деревья — всё это создавало жуткий, но величественный пейзаж. Ветер снова поднялся, принося с собой запах сырой земли и чего-то неуловимо горького.

       —      Помнишь, как мы сюда ползли утром? — спросил Петров, его голос был задумчив. — Казалось, что это будет вечность.

       —      А теперь мы здесь, — ответил Лис. — И мы не уйдём.

       Они прошли мимо позиции, где «Ястреб» чистил оружие, и тихий лязг затвора был единственным звуком. «Шмель» спал, свернувшись калачиком у стены, прижав автомат к груди, как ребёнок прижимает игрушку.

       «Шмель» спал, но сон его был неглубокий —  его тело и во сне  было готово к неожиданностям. Автомат лежал у груди, и пальцы даже во сне лежали на рукоятке. «Шмель» не знал об этом — но Лис, глядя на него, подумал: вот так, наверное, и выглядит настоящий боец. Не тот, кто не боится. А тот, кто боится, и спит с автоматом, и пальцы во сне помнят рукоятку. И проснётся за секунду, если крикнут.

       «Сокол» ел — сухарь и сгущёнку из тюбика, и лицо его было пустое, отсутствующее, как у человека, который делает одно, а думает о другом. Он думал о письме. О трёх фразах: «Я жив. Прости, что не пишу чаще. Люблю». И о том, что сегодня — он жив. Сегодня — точно жив. И завтра, может быть, тоже. И это уже — не мало.

       Они дошли до северной стороны дома, где стена была пробита осколком и в проломе темнели куски арматуры, закрученные, как проволока. Петров посветил фонариком внутрь — и остановился.

       В углу, на куске брезента, сидел пленный. Тот самый — наводчик, связанный, с кляпом во рту. Глаза его были открыты и блестели в свете фонарика, как у зверька, который попал в ловушку и не понимает, что будет дальше. Он не двигался. Только смотрел.

       Рядом, прислонившись к уцелевшей балке, стоял «Ястреб» — автомат на ремне, приклад опущен, но пальцы лежат на цевье, будто он каждую секунду готов поднять. Он не смотрел на пленного — смотрел в пролом, в темноту двора, будто ждал, что оттуда кто-то выскочит. Услышав шаги, коротко глянул на Петрова, чуть кивнул — мол, всё тихо — и снова уставился в темноту.

       Петров постоял секунду, потом снял кляп.

       —      Воды хочешь?

       Пленный кивнул. Петров дал флягу. Тот пил — жадно, захлёбываясь, вода текла по подбородку.

       — Как тебя зовут? — спросил Петров.

       —      Артём, — ответил пленный. Голос был хриплый, срывающийся. — Артём Кравченко. Днепропетровск.

       —      Давно тут?

       —      Третий месяц. Мобилизация.

       Петров кивнул. Не спрашивал дальше. Вернул кляп в рот. Пленный не сопротивлялся. Только сказал, прежде чем кляп вернулся на место:

       —    У меня сын. Два года. В марте три будет.

       Петров посмотрел на него. Ничего не ответил. Затянул кляп, повернулся и пошёл. Лис шёл за ним и молчал. «Ястреб» остался стоять у балки — такой же неподвижный, как и минуту назад.

       Лис думал о том, что Артём из Днепропетровска — не монстр. Не враг. Просто мужик, у которого сын, и сыну в марте будет три. И который третий месяц сидит в грязи, потому что так вышло. Как и они. Как и все.

       —      Сержант, — тихо спросил Лис, — а что будет с ним?

       —      Эвакуируют, — ответил Петров. — Допрос, если сможет говорить. Потом — как пойдёт.

       Лис кивнул. Он не стал спрашивать дальше.

       И ещё он думал о маме. О том, что не звонил четыре дня. Что она, наверное, не спит, смотрит на телефон, и экран тёмный, и никто не звонит. Он подумал: завтра позвоню. Если будет связь. Если буду жив. И от этой мысли — «если буду жив» — стало не страшно, а грустно. Тихо, по-настоящему грустно. Не за себя — за неё. За то, что она сидит там, в Барнауле, на кухне, и смотрит на тёмный экран, и не знает, что он лежит на земле, у стены, на высоте 217, и думает о ней. И что он жив. Пока жив.

       Ночь легла на высоту 217 — тяжёлая, глухая, южная. Лис лёг у стены, положил автомат рядом, закрыл глаза. Он не думал о подвиге, о долге, о Родине — он думал о том парне с испуганными глазами, о зайчиках на обоях, о тёплой чужой крови на руках. И о розовой горе на Аккемском озере, о которой рассказывал «Сокол». И о блинах с вишней, которые пекла жена «Шмеля» по воскресеньям.
И о щуке, которую ловил отец «Грома» на Чарыше, сидя четыре часа не шевелясь. И об Артёме из Днепропетровска, у которого сын, и сыну в марте три. И о том, что завтра будет новый день, и снова нужно будет встать, и идти, и стрелять, и, может быть, снова тащить кого-то из-под огня.

       Он уснул не сразу. Но когда уснул — спал крепко. Как спят люди, которые устали так, что тело отключает всё лишнее, и остаются только тьма и тишина, и тяжёлое, мерное дыхание...


       На той стороне, в темноте, в полуразрушенном доме, который был его штабом последние сутки, Тимур тоже не спал. Он сидел на полу, привалившись к стене, и считал своих. Не по головам — по именам. Осталось пятеро. Двое ранены — один тяжело, осколок в живот, и Тимур знал, что к утру его не станет. Молодой с усиками спал рядом, свернувшись, и усов во сне не было видно — просто детское лицо, почти мальчишеское, и Тимур подумал: сколько ему? Двадцать? Девятнадцать? Он не помнил. Не спросил. А теперь — поздно спрашивать.

       Он достал телефон — без симки, без связи, просто чтобы посмотреть на экран. Фотография: балкон, цветы, мать улыбается, щурится от солнца. Он посмотрел и убрал. Не потому что не хотел смотреть. Потому что смотреть — значит думать о том, что там. А думать о том, что там, — значит сомневаться здесь. А он не мог сомневаться. Не сейчас.

       Тимур закрыл глаза. Не чтобы спать — чтобы не видеть...


       Петров не спал. Он сидел у стены, курил последнюю сигарету, и смотрел на своих бойцов. Пятеро. Был шестым — «Призрак». Теперь пятеро. «Гром» — в госпитале. «Призрак» — тоже. Завтра может стать четыре. Или три. Или — не стать никого. Но пока — пятеро. И каждый — живой. И каждый — спит, или ест, или чистит автомат, и каждый — из какого-то своего места, из которого его вырвали и бросили сюда, на высоту 217. Река, блины, щука, гора, дочка в белом фартуке. Каждый держался за что-то своё. И это «что-то» было сильнее любого приказа.

       Петров затушил сигарету. Посмотрел на небо. Звёзды — холодные, далёкие, безразличные. Им всё равно. Они горят себе и горят. И, может быть, это хорошо. Может, хоть что-то в этом мире должно быть равнодушно к войне. Хоть что-то.
А ветер вернулся под утро — тихий, прохладный, и принёс с собой запах мокрой травы, и небо на востоке стало чуть светлее.
 
       Петров поднялся первым. Не потому что не спал — спал, но неглубоко, тем сном, в котором тело отдыхает, а ухо работает: каждый скрип, каждый шорох проходит через фильтр, и если звук неправильный — глаз открывается раньше, чем голова понимает, зачем.
       Так и сейчас: что-то скрипнуло — может, дверь, может, ветер, — и Петров уже сидел, и рука на автомате, и глаз скользил по комнате.
       Нет. Тихо. «Ястреб» спал у окна, подсунув под голову скатку бинтов. «Шмель» — калачиком, автомат прижат. «Сокол» — на спине, руки за головой, лицо к потолку, и дышал ровно, глубоко, будто спал не на разрушенном складе, а дома, в своей кровати.
       Лис — у стены, подбородок на груди, автомат на коленях, и лицо во сне было не молодое и не старое — просто лицо человека, который очень устал.

       Петров посмотрел на них и подумал: вот они. Пятеро. Вчера утром было шестеро, и каждый был просто имя — Лис, Шмель, Сокол, Ястреб, Гром, Призрак. А теперь каждый — история. Река, блины, щука, гора. И он не знает, что будет с этими историями через час. Но знает одно: пока они спят — они живые. И это уже здорово.

       Он вышел на крыльцо — или на то, что от него осталось, — и посмотрел на восток. Небо было серое, но не то мёртвое, свинцовое серое, что давило утром вчера, а живое — с румянцем, с тонкой полоской света по краю, будто кто-то провёл кистью очень осторожно, пробуя, можно ли. Можно. Рассвет не спрашивает, кто прав. Он просто приходит.

       Внизу, у дороги, уже суетились — подошедшее подкрепление, та самая колонна, что приехала ночью. Бойцы в свежей форме, с полными подсумками, и на лице у каждого — то выражение, которое Петров узнавал сразу: ещё не стреляли. Ещё не знают, как это. Ещё не видели, как человек падает и не встаёт. Они смотрели на дом, на разбитые стены, на воронки, и в глазах было любопытство, и тревога, и то особое предбоевое возбуждение, которое ещё не успело стать страхом.

       Из головной машины вышел капитан — не тот, вчерашний, другой, постарше, с седой щетиной и усталыми глазами. Он подошёл к Петрову, оглядел его — грязного, небритого, с тёмными полосами под глазами — и спросил:

       —      Вы держали эту высоту?

       —      Держали, — ответил Петров.

       —      Шестеро?

       —      Было шестеро. Двое ранены, эвакуированы. Четверо на позиции.
Капитан посмотрел на дом, на воронки, на разбитую стену второго этажа. Потом — на Петрова. И кивнул. Не как начальник подчинённому — как солдат солдату.

       —      Сменяем вас. Батальон разворачивается, занимаем оборону по всему периметру. Ваша группа — в тыл, на отдых.

       —      Пленный — в подвале, — сказал Петров. — Связанный. Наводчик. Рации две, блокнот уничтожен. Он передавал координаты, пока мы штурмовали.

       —      Займёмся, — капитан кивнул. — Что ещё?

       — Миномётная ячейка — за складом, северо-восточнее. Мы подавили, но проверьте, могли вернуться. И снайпер — менял позицию, работал из разных окон. Не нашли.

       —      Понял, — капитан сделал пометку в планшете. — Ваша группа может идти. Документы, оружие — по возвращении на базу.

       Петров вернулся в дом. Лис уже не спал — сидел, тёр лицо ладонями, моргал.

       —      Подкрепление? — спросил он.

       —      Подкрепление, — кивнул Петров. — Снимают нас. Идём в тыл.

       Лис посмотрел на него, и в глазах его было что-то, чего Петров раньше не видел — не радость, не облегчение. Скорее — недоверие. Как будто он ждал подвоха. Как будто тишина — это тоже оружие, и оно бьёт не сразу, а потом, когда ты расслабишься.

       —      Сбор, — сказал Петров. — Десять минут. Собираемся и уходим.

       «Шмель» проснулся мгновенно — будто кто-то щёлкнул выключателем. Сел, осмотрелся, увидел Петрова, понял. «Сокол» открыл глаза — спокойно, будто сам решил, что пора. «Ястреб» потянулся, поморщился от боли в локте и встал.

       Они собирались молча. Каждый — своё: автомат, подсумки, фляга, аптечка. Маленький, привычный ритуал, в котором каждый предмет ложился на своё место, как в хорошо упакованном рюкзаке. Лис поднял автомат, проверил магазин — полтора, как и вчера. Перевёл предохранитель. Повесил на плечо.

       —      Сержант, — сказал «Сокол», — а керамику можно?

       —      Какую керамику? — не понял Петров.

       —      Слоник. На подоконнике стоял. Маленький, с отбитым ухом.

       Петров посмотрел на «Сокола». Тот стоял, и лицо его было тем же — отрешённое, стеклянное, — но в глазах что-то дрогнуло. Может, впервые за сутки.

       —      Бери, — сказал Петров. — Только убери поглубже, чтоб не звенело.

       «Сокол» кивнул, зашёл в комнату, вышел со слоником, аккуратно обёрнутым куском ткани. Убрал в нагрудный карман, погладил — как «Призрак» поглаживал по карману с фотографией.
       Лис видел это и подумал: вот так и появляются талисманы. Не из металла, не из камня — из обычного керамического слоника с отбитым ухом, который стоял на подоконнике в разрушенном доме. И он будет с «Соколом» всегда. И когда «Сокол» будет смотреть на него, он будет видеть не слоника — он будет видеть этот дом, эту высоту, этот день. И тех, кто был с ним.

       Они вышли из дома. Впереди — БТР с открытым люком, и водитель махнул рукой: садитесь. Сзади — грузовик с тентом, и в кузове уже сидели бойцы из подкрепления, и кто-то курил, и кто-то спал, и кто-то чистил оружие, и каждый — из своего места, из своего города, из своей истории, которая ещё не началась по-настоящему. Ещё не началась — потому что они ещё не стреляли.

       Раненых увезла санитарная «буханка», подпрыгивающая на колеях, и двое санинструкторов, и носилки, и «Гром» сказал перед погрузкой: «Смотрите тут без меня», — и «Сокол» ответил: «Как иначе», — и «Гром» кивнул и закрыл глаза, и его увезли.

       «Буханка» рыкнула мотором, качнулась на ухабе и поползла по дороге, и звук мотора становился тише, тише — и пропал. «Сокол» стоял и смотрел ей вслед, пока она не скрылась за поворотом. Потом отвернулся, и ничего не сказал.

       Лис залез в кузов, сел на скамью, положил автомат между колен. «Шмель» — рядом. «Сокол» — у борта, спиной к стене, и рука — на нагрудном кармане, где лежал слоник. «Ястреб» — напротив, вытянул ноги, и локоть его был перевязан свежим бинтом — кто-то из медиков перебинтовал перед погрузкой.

       Петров сидел в начале кузова, у кабины. Он не смотрел назад — смотрел вперёд, через откинутый тент, на дорогу, по которой они ехали. Дорога была разбитая, колдобины, и кузов трясло, и все молчали, и каждый думал о своём.
Машина рыкнула, качнулась, и поползла — медленно, тяжело, как будто тоже устала.
       Высота 217 уходила назад — дом, воронки, разбитая стена. Лис обернулся и смотрел, как она уменьшается, как дома становятся меньше, как воронки сливаются в одну серую крапчатую поверхность. И подумал: мы уходим, а она стоит. Высота. Проклятая, проклятая и — теперь их. Не потому что они её взяли. А потому что они на ней были. И это уже нельзя изменить.

       —      Сержант, — сказал Лис, — а «Призрак»?

       —      «Призрак» в госпитале, — ответил Петров, не оборачиваясь. — Пуля навылет, но задело нерв. Рука висит. Врачи говорят — будет жить. Руку — не обещают починить.

       Лис кивнул. Он подумал о девочке в красном платье, с воздушным шаром. О том, что «Призрак» всегда шёл первым, потому что ему было ради кого. И теперь — рука. Левая, та, которой он гладил ткань кармана, будто по голове дочку. Может, будет гладить правой. Может — левой, если повезёт. А может — не важно, какой. Главное — живой. Главное — вернётся.

       Машина шла по разбитой дороге, и кузов трясло, и гильзы звенели под ногами, и запах — порох, пыль, пот, бензин — всё смешалось в один, который Лис уже не воспринимал как запах. Это был просто запах. Его запах. Тот, который останется с ним, даже когда он снимет форму и примет душ и наденет чистую рубашку. Запах въестся, как татуировка, — не на коже, а глубже.

       —      Лис, — вдруг сказал «Шмель». — Ты ... , ты вчера, когда корректировщика заметил — берцы, куртка, рация... Как ты увидел? Я рядом стоял, и ничего.

       —      Не знаю, — ответил Лис. — Просто... не так стоял, наверное. Ракурс. Я чуть левее был, и свет падал на ноги. И берцы — они же сразу в глаза, если знаешь, как выглядят армейские берцы. А он «местный». Зачем местному берцы?

       —      А куртка?

       —      Куртка — чистая. Слишком чистая. Мы все в грязи, в пыли, а он — чистый. Будто не из этого дома вышел, а из машины. Или из штаба.

       «Шмель» кивнул. Помолчал. Потом сказал:

       —      Я бы не заметил. Честно.

       —      Я тоже — вчера бы не заметил, — сказал Лис. — Месяц назад — точно нет. Тут... просто по-другому смотришь. На всё. На людей, на дома, на дороги. Начинаешь видеть то, что раньше проходило мимо. Как на авторазборке — я поначалу не отличал «приоровский» бампер от «калиновского», а через месяц — на ощупь, в темноте. Здесь — так же. Только ставки другие.
«Ястреб» хмыкнул:

       —      Ну, бампер — это да. Это серьёзно.

       Все засмеялись, тихо, устало.  И этот момент, этот смех был важнее, чем любой доклад, любая награда, любой приказ. Потому что смех — значит живые.
       Значит — есть ещё в них что-то, что война не забрала.

       Машина шла. Дорога петляла между разрушенных домов, мимо разбитых фонарей и поваленных деревьев, мимо бетонных блоков и колючей проволоки, мимо всего, что было мирным и перестало быть мирным, и теперь было просто фоном, декорацией, привычным пейзажем, который уже не шокировал, а просто — был.

       Лис смотрел в окно тента и думал. Не о бое, не о высоте, не о пленных и не о миномётах. Он думал о маме. О том, что через тридцать минут они будут на базе, и, может быть, там будет связь, и он позвонит. И скажет: «Мам, я живой. Всё хорошо». И она скажет: «Ты не звонил четыре дня. Я не спала четыре дня». И он скажет: «Извини». И она скажет: «Ты звони. Просто звони. Хотя бы раз в неделю. Хотя бы раз в три дня. Хотя бы — когда можешь. Но звони». И он скажет: «Хорошо».

       И будет звонить. Каждый день, если получится. Каждый второй, если нет. Но все равно будет  звонить. Потому знает, что она будет сидеть в квартире на кухне,  и разглядывать тёмный экран,  переживая, что нет звонка от него...  А он — живой. И об этом, обязательно он скажет.  Не про бой, не про высоту, не про зайчиков на обоях. Просто: «Я живой».

       Потом он подумал о другом. О том мальчишке, раненом в ногу. «Может, тоже работал где-нибудь. Может, гонял на машине. Может, ему мама говорила: „Позвони". И он звонил. Через раз». Эти слова, которые он думал вчера, в комнате, с автоматом в руках, — они не ушли. Они сидели внутри, как заноза, и Лис знал, что не вытащит их, потому что они — часть его теперь. Часть того, что с ним стало. Он перевязал врага. Поил из своей фляги. И не пожалел. И не пожалеет. Потому что парень — был человек. И он, Лис, — тоже был человек. И в этом — всё.

       А ещё он думал о Тимуре. Не знал, что его зовут Тимур — не знал имени, не знал лица. Но знал, что на той стороне — кто-то такой же, как он. Кто-то, кто тоже не спал, тоже считал своих, тоже смотрел на звёзды и думал: хоть что-то в этом мире должно быть равнодушно к войне. И этот кто-то — тоже был человеком. И у него тоже была мама, или жена, или дочь, или сын, или просто квартира, в которой цветы на подоконнике. И он тоже хотел вернуться. И тоже не знал — вернётся ли.

       Лис не сказал этого вслух. Не потому что нельзя — потому что не было слов. Не было таких слов, которые могли бы объяснить, что ты видишь в враге — себя. Что война — это не «мы» и «они», а «мы все», и каждый — из своего места, и каждый — хочет домой. Но он это думал. И, может быть, это было важнее, чем сказать.

       Машина замедлилась. Впереди — база. Ворота, блокпост, мешки с песком, и часовой в каске, который махнул рукой. Кузов качнулся, остановился.

       —      Приехали, — сказал Петров. Голос был ровный, но в нём звучало что-то новое — не облегчение, нет. Скорее — тихое удовлетворение. Не от победы, а от того, что все, кто сел в машину, — вышли из неё. Все — на своих ногах. Это уже немало. На войне — это много.

       Они выгрузились. Стояли у машины, грязные, уставшие, и смотрели друг на друга — не как обычно, мимоходом, а прямо, в лица. Как будто видели впервые. Или как будто в последний раз. На войне — всегда может быть последний раз.

       —      Хорошо сработали, — сказал Петров. — Без героики. Просто — хорошо. Каждый. И «Призрак», и «Гром» — они тоже. Я запишу всех. Каждого — по имени. Так надо.

       Он помолчал, потом добавил:

       —      Идите. Душ, жратва, сон. Завтра — разберём. Сегодня — отдыхайте.

       Они разошлись. «Шмель» — к связи, звонить жене. «Сокол» — в сторону, за угол, где никто не увидит, и достал слоника, и смотрел на него, и губы шевелились — не молитва, нет. Просто слова, которые он говорил кому-то, кто не мог услышать. Может — себе. Может — жене. Может — озеру. «Ястреб» — к медикам, показывать локоть, и уже расстёгивал бинт на ходу, и морщился, но шёл.

       Лис стоял у машины. Он не шёл в душ, не шёл к медикам, не шёл никуда. Он стоял и смотрел на небо. Оно было уже не серым — светло-голубым, с лёгкими облаками, и солнце стояло невысоко, и свет был мягкий, тёплый, и от этого света стало тепло — не телу, а внутри, там, где всё эти часы было сжато и холодно.

       Он достал телефон. Включил. Сеть появилась — две полоски, слабые, но есть. Он нажал на контакт «Мама». Поднёс к уху. Гудок. Гудок. Гудок.

       —      Алло? — голос был быстрый, испуганный. — Алло?

       —      Мам, — сказал Лис. — Это я.

       —      Господи, — она выдохнула, и в этом выдохе было всё: четыре дня, четыре ночи, тёмный экран, бессонница, страх, молитва, тишина, и — этот звонок.
    
       —      Ты живой?

       —      Живой, мам. Всё хорошо.

       —     Ты не звонил. Четыре дня. Я считала. Каждый день считала.

       —      Знаю. Извини. Не было связи.

       —      Ты целый? Ранен? Что у тебя?

       —      Мам, я целый. Всё хорошо. Я просто... работал. Не было связи. Теперь есть. Я звоню.

       Тишина. Потом — всхлип. Тихий, короткий, который она тут же задавила, потому что мамы не плачут при детях. Даже по телефону. Даже когда четыре дня не знали — жив или нет.

       —      Ты позвони завтра. Обещай.

       —      Обещаю. Каждый день буду звонить. Каждый день.

       —      И ешь. Ты ешь?

       —      Мам, я ем. Тут даже тушёнка есть. «Белорусская», с синей этикеткой. Нормально.

       Она засмеялась — мокрым, дрожащим смехом, и он тоже улыбнулся, и от этой улыбки стало тепло, и захотелось плакать, но не от горя — от того, что она есть. Что она — на том конце провода, в Барнауле, на кухне, и ждёт, и верит, и — не спит. И теперь, может быть, наконец уснёт.

       —      Мам, я перезвоню завтра. Ладно?

       —      Ладно. Я буду ждать.

       —      Пока.

       —      Пока. Сынок.

       Он отключил мобильник. Постоял. Две полоски сети мигнули и пропали. Посмотрел на темный экран. Он убрал телефон в карман, и почувствовал, как что-то тяжёлое, что давило на плечи все эти сутки — не бронежилет, не автомат, а что-то другое, невидимое, — медленно, нехотя, начало отпускать. Не совсем. Не до конца. Но — начало.

       Рядом появился Петров. Молча встал, закурил. Затянулся, выдохнул, и дым ушёл вверх, в голубое небо, и растворился.

       —      Позвонил? — спросил он.

       —      Позвонил.

       —      Хорошо, — Петров кивнул. — Это правильно. Звонить — правильно.

       Он помолчал, потом сказал — тихо, не глядя на Лиса:

       —      У меня дочка. Шесть лет. Идёт в первый класс. Я обещал быть на первое сентября. Не был. Она позвонила — жена дала телефон — и спросила: «Папа, ты приедешь?» Я сказал: «Нет, дочка. Не приеду. Но я позвоню». Она сказала: «Хорошо, папа. Только не забудь». — Петров затянулся, и сигарета дрогнула в пальцах, и он стиснул её крепче. — Я не забыл. Я позвонил. И она сказала: «Папа, я тебе стих выучила. Слушай». И начала читать. Про осень. Про листья жёлтые. Про школу. И я стоял и слушал, и вокруг стреляли, и я стоял и слушал, как дочка читает стих про осень, и ничего — ничего — не мог сказать. Только «молодец, дочка». И «я тебя люблю». И всё.

       Лис молчал. Не знал, что сказать. Просто стоял рядом. Петров не ждал ответа. Он ждал, что кто-то будет рядом. И — был.

       —      Всё, — Петров затушил сигарету. — Иди. Отдыхай. Завтра разбор полёта.

       Лис кивнул и пошёл. В душ, в чистое, в тишину. И по дороге думал: вот так, наверное, и заканчивается день на войне. Не победой, не поражением — звонком домой. Стихом про осень. Жёлтыми листьями, которые ветер гоняет по разбитым дорогам. И слоником с отбитым ухом, который лежит в нагрудном кармане. И блинами с вишней, которые кто-то печёт по воскресеньям в Бийске, на кухне шесть метров. И щукой, которую ловят на Чарыше, сидя четыре часа не шевелясь. И розовой горой на Аккемском озере, подсвеченной изнутри, — такой, что от неё плачут. И орхидеей на подоконнике, которая ещё жива. И тёмным экраном телефона, на котором четыре дня не было ни одного звонка — а потом появился один. И он — всё изменил...

       Рассвет не спрашивает, кто прав. Он просто приходит. И пока он приходит — мы живые.