Летите, голуби, летите

…Спасибо, что конца урокам нет,
Хотя и ждешь с надеждой перемены.
Но жизнь – она особенный предмет:
Задаст вопросы новые в ответ,
Но ты найди  решенье непременно.
Спасибо, что конца урокам нет.

Алексей Дидуров «Школьный вальс».


С первого дня третьей четверти я начала преподавать английский. Мне дали не очень большую нагрузку, только два седьмых класса, восемь часов в неделю. Остальные часы ушедшей в декрет учительницы взяла себя ее коллега, то ли не решившись дать мне много часов, то ли пожелав увеличить свою нагрузку и заработок. Так – значит, так. Одно немножко напрягло меня:  прочитав списки своих семиклассников, я поняла, что всех их знаю, как и они меня, потому что это были ребята из наших корпусов и двора. Многие отличались хулиганскими нравами. Я была всего на восемь лет старше них. Да и вообще общий двор – это как единое королевство. Наша семья вызывала во дворе двойственное отношение. С одной стороны, нас уважали, даже хвалили за то, что мы хорошо воспитаны, что среди нас не было ни хамов, ни шпаны, все отличались незлобивыми характерами, в основном хорошо учились. Но с другой стороны – был у нас, по дворовым  понятиям, один очень серьезный изъян, который  позволял любой шпане смеяться над нами, оскорблять, издеваться. Наш папа еврей, мама русская, но в  «придворном обществе» нас почитали и называли просто жидами. Дома, когда мы рассказывали об этом родителям, они всячески старались успокоить нас, убеждали не обращать внимания. Теперь я была взрослой, и то старое, вроде бы, должно было совсем исчезнуть, тем более что за партами передо мной сидели те, кто в мои подростковые годы были совсем малышней. И, тем не менее, я  понимала, что такое ведь идет из семей, а там хорошо помнили, «кто мы такие» и, следовательно, «кто такая» я.
И еще проблема. Одно дело – если ты просто житель своего дома и двора, и совсем другое – если пришла учить «однодворцев», «командовать ими». Я это почувствовала в седьмых классах сразу, с той минуты, как переступила порог и завуч представила меня по имени и отчеству. Кто-то фыркнул, кто-то присвистнул. Но завуч грозным оком глянула на них, и весельчаки присмирели.
На третий или четвертый день моей работы в школе произошел неприятный инцидент, который я помню всю жизнь.
В седьмом классе «А» мне работалось легче, там за последней партой сидела моя младшая сестра Таня, ученики с этим очень считались и относились ко мне спокойно, не называли на «ты», точнее, не называли поначалу никак, но все-таки «ты» в стенах школы  сказать мне никто не решался.
Куда труднее пошли дела в седьмом «Б». Он вообще был гораздо менее дисциплинированным и «радивым», как говорят учителя, и не было у тех ребяток  сдерживающей силы, чтобы не дать распоясаться какой-нибудь мерзости по отношению ко мне. И пока я торопилась к ним на уроки, жаждая даже самого тупого сделать «англичанином», пока тщательно готовилась к каждому уроку, вспоминая всё, чему и как учили меня собственные учителя, в этом классе, что называется, готовился заговор. Или бунт. Или мятеж, если класс уподобить средневековому кораблю.
И вот я прихожу на урок в тот запомнившийся мне навсегда день. Здороваюсь. Кладу на стол классный журнал, свои рабочие материалы. Я всё продумала и сейчас дам замечательный урок. Жаль, что у меня только сорок пять минут – в классе сорок человек, а обучить надо всех… Но ничего. Будет и работа с текстом, хотя бы чтение, перевод и несколько моих вопросов, на которые кто-то сможет ответить. Десять минут на работу со словами; пусть это и немного, но несколько слов и выражений мы освоим. Дальше – грамматика. Тут сложнее: грамматика практически всем дается трудно. Ничего, я смогу объяснить так, что правило поймут. Начинаем.
Слышу, как несколько человек вырывают из тетрадей страницы. Ну, конечно, тетради есть не у всех, собираются записать правило на листочках. Ничего. Это я отлажу потом.
Еще не повернувшись лицом к доске, где мне нужно кое-что записать и даже вычертить схему, замечаю хитрые улыбки сразу на нескольких лицах. Видимо, никто и не собирается углубиться вместе со мной в дебри и сложности английской грамматики. Ничего, вот сейчас я всё вычерчу на доске, объясню - и дело пойдет!
И тут я неожиданно чувствую, как что-то маленькое, остренькое дотронулось до моего плеча. Не обращая внимания, продолжаю объяснять тему. И снова непонятный «укол», уже в другое плечо. И еще один, в спину, меж лопаток. Что это?
Оборачиваюсь к классу. И в эту минуту происходит невероятное. Со всех сторон в меня летят бумажные голуби. Так вот что означал звук вырываемых из тетрадей страниц! А я-то думала… Пока я стояла у доски, совершенно растерявшись от неожиданности и наглости такой выходки, голуби откровенно летели в меня из самых разных уголков класса. Каждое попадание в меня сопровождалось настоящей ржачкой. Попал голубь в плечо – ура! Попал прямо в лоб – двойное ура! А вот мазнул по волосам и успел, как при двойном сальто, попасть еще и куда-то в бок… И тот факт, что я стою к ним лицом, вижу каждого, никого не смущал! Казалось, только тщательно вычерченная на доске схема хочет поддержать меня, но что она, что я могли сделать против сорока дикарей, разбушевавшихся, забывших честь и совесть…
Не понимая, что же мне делать, но очень боясь расплакаться, я быстро собрала свои тетради, книги, схватила сумку и журнал и выскочила в коридор. Никто меня не остановил, не сказал другим: «Что же вы делаете!» Нет.
За дверью класса я совсем растерялась. Куда идти? Куда бежать? Хотелось только в одно место на всей земле, домой, чтобы рассказать там о невероятном оскорблении. Но как я могла уйти домой? Я же на работе… Надо было пойти в учительскую, поставить на место журнал. И я отправилась туда, как побитая собачка…
И тут прямо навстречу мне вышла – будто материализовалась из воздуха! – наша завуч Лидия Ивановна,  полная, свежелицая женщина миловидной внешности, очень здоровая на вид, будто лишь вчера переехала из деревни на работу в город. Подскочила ко мне в одно мгновенье: «Что случилось?» И я, видимо, от неожиданности, горько расплакалась. И сейчас помню, что меня по-настоящему бил колотун, что плечи ходили ходуном, я плакала в голос и пыталась что-то объяснить, но у меня ничего не  получалось…
- Ну, вот, я же говорила! – сказала она наконец. – Идите в учительскую, а я скоро приду. Да не забудьте поставить журнал в нужную ячейку, не то еще и это добавится…
И я потащилась в учительскую, а она, сделав два довольно ловких для своей полноты прыжка, распахнула дверь моего класса, откуда доносилось здоровое ржанье, и возмущенным генералом вошла вовнутрь, закрыв за собой дверь.
Помню, как я вдруг вся сжалась. Нетрудно было представить себе, какой страшный разнос там сейчас начнется. Вообще-то Лидия Ивановна никогда не повышала голос, говорила спокойно, почти тихо, даже если разносила какого-нибудь ученика в пух и прах. От этого ее почти приглушенного голоса любого пацана, о девчонках и не говорю охватывал настоящий страх, потому что она была довольно жестоким человеком и если решила кого-то наказать, это делалось совершенно по-большевистски, очень сурово. Она в принципе была крайне недовольна тем, что меня взяли на работу: и школа непростая, и я слишком молода и неопытна. Она постоянно делала мне замечания, а если давала советы, то они больше были похожи на выговоры, часто за что. Не так иду по школе – «мало похожа на учителя». Не так разговариваю с учениками – «как подружка, а не как педагог». Больше всего меня донимали ее замечания и приказы в те дни, когда я была дежурной по третьему этажу. Все работавшие там учителя дежурили по очереди, раз в неделю и у меня выдавался такой день. Сложно! Едва закончив урок, я должна была пулей выскакивать в коридор и сразу начинать следить за порядком. А такая «мелочь», как необходимость хотя бы мысленно перестроиться на совсем другой урок, вообще в расчет не принималась: учитель должен быть, как машина, перестраиваться с урока на урок автоматически – ночью разбуди, и то должен был тут же отбарабанить все свои уроки того дня…
Больше всего меня допекало, когда в минуты моего дежурства и весьма внимательного обозревания, что и как происходит в разных уголках школьного коридора, вдруг откуда-то возникала Лидия Ивановна. Обычно - когда я шла мимо мужского туалета. Как она угадывала такой момент? И тотчас начинала громко разносить меня: «Почему вы идете мимо туалета мальчиков? Почему не проверяете, как там дела? А вдруг кто-то курит? Или драку учинил? А вы прогуливаетесь! Вы что – не учитель? Почему молчите? Так вы учитель или не учитель?!»
И она решительно распахивала передо мной дверь мужского туалета, едва ли не заталкивая меня туда… Но я вырывалась, оставаясь в коридоре. Никакими силами я не могла преодолеть своей самой что ни на есть естественной женской – еще девичьей! – стеснительности. Как это так – я войду в мужской туалет проверить, кто и что там делает? Многие мальчишки-старшеклассники были на голову выше меня, уже почти взрослые мужчины… Нет, нет, хоть расстреляйте меня – я туда не пойду!
Лидия Ивановна рычала на меня и решительно, по-коммунистически сама заходила в мужской туалет. Только что оттуда доносился какой-то хохот, но теперь он мгновенно стихал, зато слышался громкий и отчетливый голос завуча: «Ага, накурено! Это ты, Петров! А ну – вынимай руку из кармана! Папироса! Я так и знала»…
Может быть, это было дерзко, но я спешила отойти прочь и вернуться к своему дежурному дефилированию по коридору. Завидев завуча, которая уже вышла из мужского туалета, я быстренько делала какие-то дурацкие замечания ребятам: не так идешь, не так говоришь – слишком громко, вынь руки из карманов… Поровнявшись со мной, Лидия Ивановна обязательно говорила: «После уроков зайдите ко мне в кабинет!» Учиняла мне очередной разнос. Потом повторяла такие разносы на педсоветах. Но «на эту тему» я оставалась «глухой», она ничем не могла пронять меня, заставить проверять обстановку в мужском туалете, вспомнив, что я «все-таки учитель», иначе мне вообще в школе не место…
Сейчас, пока она выясняла ситуацию в моем седьмом «Б», я дошла до учительской. Там никого не было. Я поставила журнал в ячейку и села на стул в уголке. Звонок прозвенел  через двадцать минут, учительская стала заполняться. Меня еще очень мало знали (пока работала в  продленке, это было как бы отдельное ведомство), поэтому особенно не с кем  было и поговорить, посоветоваться. Вот только мои прежние учителя… Одна из них, Нина Сергеевна, милейший человек, который когда-то учил меня истории, тут же  подсела ко мне, обо всем расспросила, схватилась за голову: «Какие паршивцы! Их надо наказать так, чтобы неповадно было!» Я молча слушала ее, ни словом не возражала, думая  про себя, что, конечно, надо их наказать, иначе я просто не смогу там больше работать; и вообще вопрос: смогу ли я дальше работать в этой школе? А добрейшая Нина Сергеевна пыталась как-то оправдать «этих дураков»: мол, они не по злобе так поступили, а по глупости, так что я не должна особенно расстраиваться…
Мы не успели договорить, как в учительскую капитанским шагом вошла завуч и презрительно-решительно поманила меня пальцем. Приказала мне через пять минут спуститься к ней в кабинет. Ну, что ж, спущусь… Я не ждала ничего хорошего, и не столько для дурачков из седьмого «Б», им-то за что давать хорошее, сколько для себя. И пока шла вниз, больше всего думала о том, что сейчас она скажет мне: это безобразие, точно-преточно, произошло из-за того, что я веду себя «не как учитель»…
Едва спустившись по лестнице до первого этажа, где находился кабинет Лидии Ивановны, я сразу увидела, что у ее дверей стоят, весьма понурившись, несколько семиклассников. Мне противно было даже  проходить мимо них! Так и не взглянув ни на кого, я вошла в кабинет завуча. Лидия Ивановна сидела за столом красная, возмущенная. Пару слов о том, что я все-таки неправильно веду себя, она сказала, но основной ее пафос сводился к тому, что «этих подонков надо сурово наказать». Я не возражала… Она встала из-за стола, позвала семиклассников в кабинет – очевидно, отобрала зачинщиков  и организаторов голубиного полета. Когда они устроили пальбу бумажными голубями мне в спину и в лицо, показалось, что пуляли все, а завучихе, видимо, удалось быстро понять, кто именно всё придумал и командовал этой акцией. Может быть, дело было даже не в ее особом педагогическом опыте, а в том, что хорошо знала, кто из «ребятишек» способен на такое.
- Мы не будем обсуждать этот вопрос с самого начала, - сказала она, - всем и всё понятно. Безобразие они допустили такое, что это несовместимо со званием ученика советской школы. Они должны понести самое суровое наказание. Конечно, я могу двух-трех исключить из школы, вызвать сюда родителей, написать кое-кому из них на работу и им, особенно партийным, попадет так, что они сами наведут порядок со своими детками…
С каждым ее словом «детки» понуривались, если можно так выразиться, все сильнее. Легко было представить себе, что с любым из них сделают дома  родители, накрученные партийным руководством на работе. Да в котлету превратят! Но завучиха была права – вот уж выдался редкий случай, когда мне нечего было ей возразить!
- Но они оскорбили вас, - продолжала она, поворачиваясь ко мне, - и вы сама должны придумать им любое самое строгое наказание. А я, не сомневайтесь, вас поддержу! Можем и директора сюда пригласить…
Как я помню этот момент и сейчас! Я сидела, потупившись точно так же, как мои ученики. Мне не хотелось смотреть на них – было очень противно! Но вместе с тем что-то в моей душе резко сопротивлялось тому, что завуч призывала меня к справедливой, но все-таки жестокости.
Не знаю, сколько минут я молчала, время тянулось невыносимо медленно. Однако никакое решение не шло мне на ум. Было просто плохо, очень плохо. Мне. Как было пацанам и одной девчонке-заводиле, я не знаю. Не думаю, что слишком сладко. Но мне не хотелось даже смотреть на них, особенно на нее, потому что как девочка она должна была хотя бы попытаться остановить безобразие, а она, похоже, стала там чуть ли не бандершей.
- Ну же! – сказала завуч, повышая тон. – Решайте! Они заслуживают…
- Я… Мне…
Она сказала или я услышала в своей душе ее  привычно грозное: «Вы учитель или не учитель?» Наверное, я вдруг почувствовала себя такой же, как эти семиклассники, хотя, если бы меня поставили в этот ряд, я все-таки встала бы подальше.
- Ну же! Что сделаем? Кого будем исключать? Чьим  родителям звонить на работу?
- Давайте просто запишем им замечания в дневники, а сурово наказывать подождем, – сказала я, не поднимая головы и совершенно не в силах смотреть на них. – Я думаю, они ничего злого не имели в виду, просто неудачно побаловались.
Так и не подняв глаза ни на них, ни на завуча, я вдруг увидела, что они подняли головы, оторвав свои взгляды от пола. Завуч смотрела на меня в величайшем изумлении. Семиклассники – недоуменно. А я… я…
- Вы соображаете, что делаете?! – взвилась завуч в следующую секунду. – Это же форменные бандиты, а вы с ними в доброту играете?
Я промолчала.
- Так что – не будете пересматривать свое глупое решение? – спросила она.
Я покачала головой. Какую-то минуту в кабинете стояла мертвая тишина. Потом Лидия Ивановна встряхнулась:
- Но уж записи в дневниках я сделаю сама! – зловеще пообещала она. – А вы поставите вторую подпись, свою.
Так и получилось, и минут через десять все они потащились домой, тяжело неся свои портфели, словно в них положили кирпичи. А меня завуч пилила еще долго, пыталась вызвать  раскаяние, признание в собственной глупости и слабости. Но я не каялась, слушала молча. Потом и сама потащилась домой.
Там, конечно, всё рассказала, до мельчайших подробностей. Все возмущались. Мама отругала: «Вот ты вечно такая, слишком добренькая!» Но папа возразил: «Что ж поделаешь, мы с тобой сами воспитали ее такой». Я боялась, что тут же начнутся разговоры о том, что зря я пошла работать в школу, что неплохо бы вернуться в НИИ. Нет, об этом речи не было.
Я, конечно, долго не могла уснуть той ночью, совершенно растерялась. Не жалела о том, что так слабо наказала юных негодяйчиков, которые действовали совершенно сознательно. Но я просто не знала, как надо поступить, а жестокость завуча мне претила. Никакого особого героизма или, скажем, педагогической мудрости в этом моем решении не было. Одно я понимала: что жестокое наказание повлечет за собой еще более жестокие последствия; «ребяткам» не просто слишком сильно достанется дома, но впредь они будут совершать другие мерзкие поступки, причем более сознательно. Я хорошо знала публику нашего двора. Конечно, все семьи разные, но у нас там в основном жили семьи рабочих ближайшего завода и много где нравы были весьма жёсткими.
Ничто не проходит без последствий, хороших ли, плохих. Мне было очень трудно снова прийти на урок в этот класс. Не шла – почти несла себя туда. Понимала, что, кроме самой ситуации с бумажными голубями, я в глазах учеников оказалась глупой слабачкой. И вдруг подумалось, что, может быть, как мне доказывала завуч, я и впрямь совсем «не учитель»?
 Так или иначе, но настала секунда, когда я вынуждена была открыть дверь седьмого «Б» и войти в класс, ни на кого не глядя. Сухо поздоровалась, села, открыла журнал, проверила отсутствующих (их не оказалось). Предложила всем открыть учебники на определенной странице. Выйти к доске и снова что-то объяснять им, вычерчивая серьезные схемы, не решилась. Если бы мне в спину снова полетели голуби, я бы, возможно, выбежала из класса, потом из школы и никогда больше не вернулась на педагогическое поприще. Мне ничего не хотелось – отсидеть урок, и всё.
В классе было очень тихо. Каждый, чье имя я называла,  прочитывал или переводил кусок текста. Говорить с ними на языке не хотелось, ничего не хотелось. За весь урок я так и не подняла на них глаз, а когда прозвенел звонок, сухо попрощалась и пошла к двери. И тут чей-то мальчишеский голосок напомнил:
- А задание? Вы забыли дать нам задание.
- Переведите вторую часть текста, - сказала я, не возвращаясь к столу.
- А письменно? – напомнил кто-то еще.
- Напишите по десять вопросов к тексту, - сказала я первое, что пришло в голову.
- А мы не умеем…
Я уже вышла в коридор и быстро-быстро удалялась прочь.
Но оказалось, что всё кардинально изменилось! Они вдруг стали… шелковыми! Очень вежливыми. Называли меня только по имени и отчеству, будто я жила вовсе не по соседству с ними, а  пришла совсем из другого мира. Вся их шпанистость как испарилась. Теперь с каждым уроком приходить к ним становилось все легче. Я и не заметила, как вернулась к прежним занятиям: охотно объясняла им грамматику и любые трудности, вычерчивала на доске схемы, записывала ключевые слова, сложные фразы. И за спиной, если стояла лицом к доске, слышала только, как они сопя записывают все важные сведения. Они всё внимательно слушали и… понимали! Отвечали с радостью. Исправляли замеченные друг у друга ошибки. Просили хоть немножко говорить с ними по-английски. А доска к каждому моему уроку была вымыта теперь так, будто ее драили всем классом (раньше было ужасное свинство). На уроках царила приветливая атмосфера. И хотя в моей душе оставалось напряжение, я поняла, что неожиданно, невольно, совсем не нарочито выиграла тот жутковатый поединок и теперь работала в седьмом «Б» совершенно нормально.