Доля ангелов

Доля ангелов.
—---------------------



Что мог бы дать миру поэт? Поэт есть лишь иллюзорность мгновения. За этим же мгновением нет ничего кроме условного рефлекса ума, который напоминает о том, что одна, возможно прекрасная, некая заколдованная иллюзорность была… Была несомненно. И останется её причудливый, тонкий как почти несуществующее , противоестественное, единоличное и неприкаянное…
И разве сиим удастся жить? Останется ли эта иллюзорность мгновения как недосягаемый идол внутреннего ощущения. Нечто такое, что позволит всегда быть необязательностью в мирской отважности столовых приборов, мебели для комнат, бойлера на кухне, старых заброшенных на самый верх шкафа игрушек в бесформенном коконе толстого полупрозрачного пакета. И если поэт видит такой пакет на верхушке вертикального длинного шкафа на съемной квартире чужого, неприветливого города, на квартире ещё не подключённой к коммунальному отоплению (ибо сентябрь прожорлив на остатки отголосков бывшего лета), то непременно разложит их на чужом диване для того, чтобы понять сущность вещизма как поры, эпохи для кого то отдельно взятого, в то, что является основой которую  позже этот тип личности, объявит своим “всем”! Совершенно всей жизнью (на тот момент ещё “будущей”), и она придастся сама себе как нечто чистое, не имеющее опыта, пустое на уклонения и избегания неприятных дел и разговоров. Нечто среднее между праведностью и истинной нечистотной низостью, лицемерием, вынужденной и потому допустимой подлостью.
И для чего разложить чужие старые игрушки? Чтобы повторить все что было угодно меланхолическому укладу чистого ума, поклоняющемуся идолу иллюзорности мгновения? Для того чтобы вызвать бессмысленное в безвозвратности дежавю! Точно зная, что невозможно повторить его в себе лишь… И потому всю жизнь стараться воплотить это чувство уже виденного и пережитого за вечность секунды, уже не в себе лишь.. Стать этим мгновением и накрыть им весь внешний костяной скелет мира. Сделать весь мир тем, что не получится повторить в “себе лишь”…
А потому не стоит трогать пакет со старыми чужими игрушками. Лучше мягко курить в желтоватый потолок синильной кислотой и смолами исходящими от сигареты, и небрежно, но неукоснительно скидывать пепел в небольшую железную кружку, отведенную именно под это дело. При этом слыша как та, которая до волнительности самого пугающего и яростного явления – бытия, если угодно, просто жизни, возится с рубашкой которую обязательно нужно постирать. И есть лишь один способ для того, чтобы привести одежду в состояние гигиенической чистоты – сегодня. Потому как кроме этого противопоставленного мигу иллюзорности, объективного состояния времени, совершенно точно, на текущий момент, не существует никакого другого, являющегося чем либо кроме предположительностей и допустимых предположений.
Денег хватило на две ночи в холодных, но безветренных стенах кирпичной пятиэтажки, пятнадцать сырых картофелин, три луковицы и пачку длинных макарон. В общей копилке “вещизма”, как проявления целой эпохи для кого то отдельно взятого, также находились привезенные с собой полпачки сырых и очень лениво тянущихся к больному горлу сигарет, каждая из которых так и норовит погаснуть от малейшего намека на бездействие губ, и ещё шесть пакетиков черного чая, заводским методом запечатанные в отдельный конвертик, каждая.
И если бы кто то сказал, что мол, есть унизительное и нелепое в этой унизительности, схожее с бродяжничеством… Да чего там – простое бродяжничество, неприкаянное движение без осмысленности, похожее на созерцательное глядение в пристанище окна, на незнакомый двор, чужие ещё живые после лета, рассады цветников под окнами, детские горки в количестве одной на пять подъездов, оставленные хозяевами велосипеды, утеплившихся к осени людей которых скорее всего, никогда больше не доведётся встретить – невольно возникает мысль о сомнении. О сомнительности движения когда важность остаётся лишь вопросом ничуть не отличным от неё же, но после, по прошествии двадцати, тридцати, сорока лет мимо красивых и ещё годных для поэзии эпох отдельных лиц, двадцати шести летних эпох влюблённых друг в друга и в саму эту холодную безразличность мира, людей. Людей одним из которых является поэт, а вторым – поэтесса. И нет для них подтверждающих документов в форме графических строчных записей, как бы говорящих о тех кто их сделал – “ это поэт!”. Ибо есть мгновение длящееся всю жизнь, но принимаемое за ошибочность одного мига, и последующее навязчивое желание поймать его, хоть бы на незначительный для социально адаптированного человека, интервал что можно запечатлеть умом как фотоснимок плёночным устройством фотоаппарата.
И когда двое влюблённых двадцати шести летних решивших лишь всего то узреть какое то настоящее, без настроения фальшивости, без лакированности взрослых людей, чувство юмора самого мироустройства, когда ни к чему вредить своей душевной структуре обязывая её совершать не желаемое, они податливы ветру течения электричек и незримости иллюзорного тепла от наружных батарей на стенах самой недорогой квартиры в чужом городе.
 Уже достаточно холодно. И если накрываться всеми найденными одеялами, то существует возможность пережить неприветливую ночь. А оплата упала в руки избыточно окрашенной в блонд, бальзаковского возраста хозяйке, за две такие ночи.
Тут был ребёнок? Очевидно, ведь игрушки на шкафу говорят про это больше, чем любая возможная устная информация. Хотя этот небольшой пакет, могли отправить сюда на пенсию. Так сказать, долеживать  собственный пластиковый век на крыше вещевого шкафа, словно нечто заброшенное в высоту для незначительности в низменном начале протекающей жизни. И это низменное начало не имеет никакого отношения к гаснущей от сырости сигарете в руке поэта. Оно не имеет отношения к, наверное, унылому рисунку обоев, почти отвалившемуся корпусу розетки дополняющему этот бесцветно - цветочный орнамент защищающих от ненастья ранней осени, стен второй комнаты.
Не относится такое состояние почти определённости всего являющего собой жизнь, к сожалению организма выраженному мучительным сухим кашлем, особенно в моменты предшествующие засыпанию.
У Аньки есть аспирин. И она способна стать лучшим эквивалентом медицинского вмешательства любительского свойства, для второго человека двадцати шести лет возрастом… Ибо она – первый из них! И она уже постирала его рубашку. Он – угловатый и хилый. Отсутствие любви к предмету физической культуры и гравитационным усилителям напряженности для мышц ( речь о турниках), определяют его худые плечи и кажущиеся неразвитыми лопатки. Но и не нужна решившимся на обыкновение побега, мускулатура подъездного атлета - соседа, с вечно занятым высокомерностью и каким то неотложным но и не торопящим его делом.
И вряд ли существует большая возможность предсказать узнавание этого поэта, в те времена, когда он усатый и щекастый, с красными подкожными капиллярами на этих самых, интенсивно по привычке выбритых щеках, завернутый в песчаный строительный бушлат, станет кричать не отнимая рук от руля аккумуляторного погрузчика:
– Лена, да пошла ты на х.. й! Пусть стоит тут! Я их перетягивать по сто раз не буду!
И Елена Станиславовна, кладовщик со стажем, сможет лишь развести руками, чуть чуть лишь бросив ему какое то неуверенное недовольство.
И он вспомнит про то, что в его заднепроходном отверстии растворяется свежая свеча от симптоматики геморроя, а они стоят больших денег. И разве есть ему деликатное стремление к правоте или свободе. Тем более правоте и свободе кого то из окружающих на строительном объекте, людей. Да хоть бы желание Елены Станиславовны, расставить контейнеры с материалом в более приемлемом, для неё, порядке.
И не узнать бы его через тридцать лет. И даже через пятнадцать, куда то, как бы естественным путем без агрессивности или противления, пропадёт редкая тонкая бороденка неформала - бродяги. Неряшливые нечесаные кудри, годные лежать под видавшей ветры и пыль бейсболкой, отойдут в невозможность быть.
Но Анька не верит в будущее своего второго человека. Хотя зрит его ясно и предсказывает как самую непреложную истину, которая не станет быть чем то другим кроме как единственной правдивой. Ведь ей невыгодно признать неизбежное, сейчас. Разве бывает какое другое исчисление происходящего, кроме естественного в своей системе координат настоящего – сегодня ?
И во рту пахнет железом. Быть может это от черного пакетированного чая. И она делает то, что желает сделать любящая женщина для себя. Она приобнимает обнажённые худые плечи своего поэта, и прижимается лбом к его тёплой груди. Из стен торчат холодные батареи, и больше нет денег даже для покупки билета на электричку, но существует несколько важных проектов мировоззрения. И один из них, самый яркий в осенней тоскливости и мерзости не отступного холода, – сегодня. То, самое легендарное в отношении настоящего и презирающего лицемерность как способ не признавать это же лицемерие, “сегодня”.

“Пасмурная тень, лишь частичка Пути Млечного. Что жизнь моя? Один день! Небольшой филиал вечного…”

Так и хотелось оставить слова на обоях, и видит Бог, единственное обстоятельство открывшее невозможность этого , представляло из себя банальное отсутствие шариковой ручки.
 И если  вернуть тот вечер, в двадцать часов, сорок девять минут, когда дорого стоящий (за отсутствием следующей сиим путем более экономичной электрички), плацкартный вагон, протокольно высадил двоих двадцати шести летних людей, на пустующую холодную станцию провинциального, маленького города, то взору предстала бы картина пустоты, но наполненная ей, как отдел песочных часов, вытесняющий из себя песок. Эти часы лишь наполняют себя пустотой, ошибочно принимаемой за опустошение. И никто не станет утверждать, что в пустоте может существовать самая настоящая суть наполненности.
Их двое. Они легко одеты в дорожные ветровки, и с ними почти нет никаких вещей. На нем надета рубашка явно нуждающаяся в стирке. И если присмотреться в свет зажженной спички, то становятся видны объявления о ночлеге. И вот когда на станции нет никого, и высокие два фонарных столба, обрамляющие собой остановочный пункт, едва едва дают рассеянный свет от слабости не достающий до земли, и ещё нужно найти телефон чтобы набрать номер указанный на болтающейся бумажке приклеенной кажется ещё до начала исторического времяисчисления, – тогда может родиться тот самый миг иллюзорный, прячущийся за мгновение, чтобы отвести от себя подозрение в своём постоянстве. Он проводит всего себя сквозь века, надевая маску незначительного момента во времени. Вечность мимикрирующая под мгновение, под минуту, для того чтобы остаться инкогнито. Ибо она истинна и потому не станет открывать себя для всех и каждого. Ей нет нужды во всеобщем созерцании и сопутствующем этому состоянии умиротворенного хаоса, понимания и саможалости отдельно взятого человека, в иллюзорности мгновения.
И вот, они лишь вдвоем на пустой железнодорожной станции. Во владении их немного денег, пол пачки сырых сигарет и шесть пакетиков черного чая. У Аньки есть аспирин. Её второй человек, часто кашляет, и скорее всего этот сухой кашель, особенно сильный в моменты предшествующие сну. Мерцает фонарный свет. Он рассеянный и почти бесполезный. Но все таки он позволяет увидеть двух ангелочков, которых кто то, из непонятных целей нарисовал фломастером прямо на металлической рамке в которую принято вклеивать объявления. И сейчас, особенно под вечер, достаточно зябко. И два одиноких человека отдают свое тепло в атмосферу пустующей железной дороги и пути ведущего в город. Самостоятельно можно теперь ощутить, как вытесняется песок из отсека песочных часов, наполняя себя тем, что в свою очередь, вытесняют песчинки. И лишь поэт, скажет в эту минуту:
– Это доля ангелов!
И Анька спросит:
– Что?
– Мы сейчас отдаем долю ангелов. Знаешь, как в процессе приготовления элитного виски. Какая то часть прекрасного напитка испаряется и без этого не обойтись. Ценнейший продукт уходит в высоту отдавая свою сущность. Это называется “долей ангелов”. И мы как бы испаряемся сейчас. Немного и не интенсивно. Но без этого не обойтись! Чувствуешь, как тихонько уходит ввысь тепло?

И Анька чувствует, как она продрогла.
– Еще полминутки, хорошо? – он просит для того, чтобы полюбить мгновение, ибо оно теперь будет “долей ангелов”, навсегда. И казалось бы, в этом “навсегда”, столько ограниченного временем. Всего то полминуты.
Они идут искать таксофон, чтобы договориться о ночлеге. Станция совсем опустела.
—----------------------—------------—----------------
Сентябрь 2026г.