Данливи

Данливи  родился в Бруклине, в семье ирландских иммигрантов, и первые годы его жизни прошли в Уэйкфилде, а затем семья перебралась через долину реки Бронкс в Вудлон. Там, среди густого ирландского квартала, мальчик, которого окрестили Джеймсом Патриком, рос, впитывая запахи отцовской цветочной лавки и слушая истории, которые, казалось, были сотканы из тумана и старой веры. Он был вторым из трёх детей, и его отец, Патрик, держал магазин, где пахло сырой землёй и срезанными стеблями, а мать, Маргарет, хранила уклад, в котором дисциплина соседствовала с чувством вины, столь знакомым каждому, кто вырос в тени католической церкви.

Джеймс Патрик, которого сверстники звали просто Майк, учился в разных школах, но, как признавался он сам, знания никогда не давались ему легко. Он был подростком с крепкими кулаками — в юные годы он даже боксировал в Нью-Йоркском атлетическом клубе, — и эта телесная память о боксе, о необходимости держать удар, о том, как важно вовремя уклоняться, позже отзовётся в его прозе: резкой, короткой, как выдох, и вместе с тем — музыкальной.

Служба на флоте во время Второй мировой войны стала для него не просто эпизодом биографии, а разрывом, после которого началась другая жизнь. Он демобилизовался и в 1946 году отправился в Дублин — не как турист, а как студент Тринити-колледжа, воспользовавшись льготой для бывших военнослужащих. Там он изучал микробиологию, хотя душа его, вероятно, была далека от пробирок и питательных сред. Дублин конца сороковых был городом, где нищета и поэзия жили в одном доме, где пабы служили не местом для выпивки, а клубом для тех, кто пытался переписать мир за стойкой. Данливи вошёл в этот мир, как входят в холодную воду — с задержкой дыхания, но без колебаний.

Именно там он встретил Гейнора Криста — человека, который станет прототипом Себастьяна Дэнджерфилда, того самого «Рыжего», чьё имя прогремит на обложках запрещённых книг. Крист был из Огайо, из состоятельной семьи, но вёл жизнь, которую можно было бы назвать богемной, если бы это слово не звучало слишком мягко. Он пил, брал в долг, очаровывал и предавал, и в его присутствии Данливи чувствовал ту самую смесь отвращения и восхищения, которая позже стала двигателем его прозы. В «Истории Рыжего» Данливи подробно рассказывает о своём детстве в Нью-Йорке, учёбе в военно-морской академии, бурной молодости в послевоенном Дублине и о борьбе за публикацию романа, который сначала отвергли все издательства.

Роман «Человек с огоньком» был начат ещё в студенческие годы, но завершался он уже в Нью-Йорке, куда Данливи вернулся, чтобы попытать счастья. Рукопись кочевала по редакциям, оставляя за собой следы отказов. Американские издатели единодушно отвергли книгу, и тогда Данливи отправился в Париж, где в 1955 году «Олимпия Пресс» выпустила роман в серии, которую трудно было назвать иначе, чем порнографической. Это стало началом долгой судебной борьбы за права на книгу, за её повторное издание, за право называть себя автором того, что критики позже назовут одним из величайших комических романов XX века.

Сам Данливи говорил: «Писательство — превращение худших моментов своей жизни в деньги». В этой фразе — весь он: циничный, точный, не позволяющий себе сентиментальности, но при этом до боли честный. И ещё: «Когда у тебя нет денег, проблема — еда. Когда есть деньги — секс. Когда есть и то и другое — здоровье. Если всё просто отлично, ты начинаешь бояться смерти». Эта иерархия страхов, знакомая каждому, кто хоть раз оставался без гроша, звучит как приговор не только эпохе, но и человеку, который слишком хорошо знал цену всему.

В 1967 году он принял ирландское гражданство. С начала семидесятых он жил в Левингтон-Парке — старинном поместье на берегу озера Оуэл близ Маллингара, где было одиннадцать ванных комнат и крытый бассейн, купленный на гонорары от «Рыжего». Там он и провёл остаток жизни, почти не покидая поместья, как человек, который нашёл свой последний остров и не желает его покидать. «Я всегда пытаюсь спрятаться, — признавался он в одном из интервью. — Я не выхожу в мир...».

Он умер 11 сентября 2017 года в больнице Маллингара, в возрасте девяноста одного года. И если искать ему эпитафию, то, пожалуй, лучше всего подойдут его же слова: «Когда я умру, я хочу разложиться в бочке портера, и чтобы его подавали во всех пабах Дублина». Это не поза, не бравада — это последняя улыбка человека, который всю жизнь превращал хаос в текст, а текст — в свободу, и который так и не научился говорить о самом важном иначе, чем через иронию.

Он оставил после себя больше дюжины романов, пьесы, рассказы, и в каждом из них — эхо Дублина, эхо Нью-Йорка, эхо тех послевоенных лет, когда всё было возможно и всё было потеряно одновременно. Его прозу называли «строгой, но гибкой», в ней слышались отголоски Йейтса, Марвелла, Донна и даже Чосера. Но прежде всего это была его собственная интонация — рваная, насмешливая, не позволяющая читателю расслабиться, заставляющая вслушиваться в паузы между словами, где и пряталось самое главное.

Теперь, когда я думаю о нём, я вспоминаю не факты, а запахи: запах старой бумаги в Левингтон-Парке, запах ладана в дублинской церкви, запах земли после дождя в Бронксе. И голос — низкий, с лёгкой хрипотцой, произносящий фразу, которая могла бы стать его завещанием: «Избавьте ум от знаний, когда ищете удовольствия. Или начните думать — и найдёте много боли». Он выбрал и то и другое. И заплатил за это сполна.

https://t.me/Musat71  ссылка на ТГ канал