Коробка

1

       Дмитрий Фомич Неплюев – мой дядя. Помнится, однажды перед походом в театр Ираида Григорьевна, его супруга, окидывая взглядом нескладную фигуру мужа, воскликнула:
       - Смешной ты у нас, папочка!
       И будто с намерением немедленно исправить положение она принялась сдувать пылинки с его костюма. Её слова не были новостью для дяди, не зря же он не любил зеркал. Бывало, взглянет бегло - нет ли изменений в лучшую сторону? - и поскорее отвернётся или отойдёт прочь.
       До некоторой степени изъяны телосложения скрывало длинное одеяние, в каком он предпочитал выходить из дома. По этому поводу возникла даже шутка: «Дядю Митю без пальто не видал ещё никто».
       Больше всего внешний вид портили брюки. Независимо от покроя и качества ткани они имели обыкновение - дядя из упрямства не носил подтяжек - сползать гармошкой и нижней частью подметать улицу.
       А ноги Дмитрия Фомича, сразу уж надо сказать, здоровы были без устали днями ходить хоть по дорогам, хоть по болотам и лесам. В ходьбе он до сих пор достаточно крепок; пусть с усилием, но держит шаг.
       Десять лет назад он похоронил жену, и в тот же год подошёл ему пенсионный возраст. Не дрогнув, он шагнул через этот незримый рубеж и продолжил ходить на службу, теперь уже не отсчитывая годы.
       Не всё ещё в нём было растрачено; нудная конструкторская работа, как ни странно, не осточертела ему, хотя мысль о том, что эта работа стала содержанием его жизни, не доставляла ему никакого удовольствия.
       В молодости он, разумеется, никак не предполагал, что привяжется к этому роду деятельности, а вышло так, что сначала его привязали, а со временем он привык и, можно сказать, сам привязался.
       Выглядел дядя моложе своих лет, хотя был полностью седой и имел несколько утомлённое лицо.
       - На тебе, Фомич, ещё пахать и пахать! - посмеивались сослуживцы. - И мыслей таких не держи, чтоб идти на пенсию! Работай, пока не прогонят! А тебя не прогонят, такие ценные кадры на дороге не валяются, ты башковитый! Да и чем тебе на пенсии-то заняться? Помысли-ка? Не придётся ли тебе в одних трусах с утра до вечера шлёпать по квартире из угла в угол, только себя и время томить. Готов ты к такому сценарию?
       Звучали и другие голоса:
       - Не опротивел ли тебе этот завод, Фомич? Одна и та же проходная, одни и те же бумажки каждый день – терпение адское надо иметь! За двоих хочешь отбарабанить? Своё ты давно выработал, пора и на отдых!
       - Я на службе и отдыхаю, - ухмылялся он.
       - Знаем мы, как ты отдыхаешь! Меру, друг, надо знать, о себе подумай! Всех денег всё равно не заработать.
       - Какие деньги! О чём вы говорите!
       Он молчалив, наш дядя Митя, робок, застенчив и осторожен, ровно боится чего-то. По идее, и нужно бояться! Если даже о собаке, которая друг человека, нельзя твёрдо знать, откусит она нос, когда с визгом встаёт на задние лапы, или только лизнёт в знак благорасположения, так что уж тут говорить о людях! Чужая душа – потёмки, да и в своей никто ещё не разобрался. Животные тем и ценны, что не умеют врать, а люди способны на всякую гадость, которая придёт им в голову. И это ужасно!
       И есть среди них очень настырные, ходят по домам, лезут в душу, цепляются с разговорами о конце света и берутся научить, как спастись. Спасателей такого сорта развелось тьма тьмущая. Поди узнай по наружности, что у них на уме.
       Вот этот, например, тип – на вид вполне себе гомо сапиенс, а тем не менее ни с того ни с сего взял, да и оттолкнул в магазине моего дядю плечом, словно дядя предмет неодушевлённый. Почему уж заодно не двинул кулаком в лицо? Он бы и двинул, пожалуй, если б меня не было рядом. Я ему ещё тогда сказал: «Ты что - одурел?»

2

       По своей натуре дядя Митя - накопитель. Столовое серебро, ковры, книги, хрусталь, посуда - этого добра у него в достатке, но больше всего книг. Собирание их шло с охоткой, и после суеты дня он находил утешение в перелистывании дорогих сердцу томов.
       Иметь их во множестве при себе, с волнением брать их в руки, сжимать крепко и вместе с тем ласково, оглаживать корешки, нежно проводить ладонями по переплёту, а затем постукивать по нему костяшками пальцев, словно вызывая на свет неведомых духов, сокрытых среди страниц – это ли не утончённое наслаждение, которое дарила ему цивилизация!
       Да, было время, когда книги радовали и служили украшением квартиры, а теперь вот наводили уныние, и он боролся с искушением выкинуть их, с таким тщанием собранных, на помойку.
       Придуманная жизнь, как ни горько сознаться в этом, проживалась им в молодые годы. По-другому не сказать, если, кроме собирания книжек и разных других вещей, и заняться ему было нечем.
       Сколько времени он проводил в книжных магазинах, рассматривая макулатуру, расставленную на полках, с надеждой выискать что-либо, достойное внимания!
       Часто покупка свершалась, если в книге обнаруживалось всего лишь несколько строк с необычной для тех зашоренных времён мыслью. Дома это место неоднократно перечитывалось, производились розыски других подобных строк, способных хоть как-то взбодрить угнетённый однообразием ум, что имело сходство с поиском грибов в лесу, – нашёл один, осмотрись, неподалёку должны быть ещё.
       Но грибная примета в отношении книг редко срабатывала. Мысли давно уже в них не росли семьями, а лишь в одиночку - некие афоризмы или ляпы. И те и другие наводили на дядю скуку.
       Дядя Митя - интересный собеседник, терпеливый. С ним хорошо помолчать. Когда ему о чём–то рассказывали, он не задавал лишних вопросов, поскольку слушал вполуха, пребывая в это время где-то в отдалённых краях, и, если б не его скромность, он бы давно расстался с собеседником. Такой уж он был человек, что первым никогда не говорил «до свидания!»
       - Ты, поди, перечитал всё, что у тебя есть, рассказал бы что-нибудь интересное, - подтрунивали над ним.
       Ответ был одним и тем же в течение многих лет: он не читатель и быстро устаёт от чтения, потому что в большинстве случаев плохо понимает прочитанное. Никто всерьёз не воспринимал его слова.
       - Зачем тогда книги покупаешь?
       - Затем, что привычка, вроде курения, выпивки или катания хлебных шариков! Каждому своё!
       Тёща тоже не понимала, для какой цели он таскает в дом макулатуру. Всю квартиру захламил – не повернуться. Для чтения достаточно было бы одной городской газеты. Что он мог ей возразить? Она тысячу раз права, ей рассудительности не занимать. И почему только не она заседает в правительстве?
       И эта неглупая женщина, ничуть не склонная к скандалам, однажды едва не впала в грех, который, случись бы, мог нарушить мир в семье. Прожив детство и молодые годы в нужде, она с трепетом относилась к вещам и деньгам, и ей тяжело было видеть, как зять тратится на книги, которые сам не читает и которые никому в семье не нужны. И она задумала морально воздействовать на него.
       Но прежде, чем приступить к осаде Дмитрия Фомича, у неё хватило ума обсудить вопрос со Степанидой, соседкой по подъезду. Беседа между ними привела к неожиданному результату. Они сошлись на том, что Дмитрий Фомич во всех отношениях так хорош, что учить его - только портить, и не стоит из-за каких-то книжек рисковать семейным спокойствием. Пусть уж он носит в дом, что ему угодно. Хуже будет, если он, не приведи Бог, начнёт скрытничать, пьянствовать или косить по сторонам.
       У тёщи после общения с соседкой словно просветление в мозгах наступило. Расчувствовавшись, она за вечерним чаем, прочитав в уме молитву, без видимых на то причин вдруг заявила:
       - Книжному шкафу, пожалуй, не место в боковушке, не лучше ли передвинуть его в большую комнату.
       - Конечно! Это было бы очень правильно! - не веря своим ушам, отозвался зять.
       - И книги в нём должны быть только самые хорошие, - продолжила тёща свою загадочную мысль, не заикнувшись о том, что эту идею ей подала всё та же Степанида.
       При этих её словах дядя Митя чуть не упал со стула.
       - Что-то с ней стряслось! – подумал он, но не стал допытываться причин перемены в её умонастроении.
       - Этот разговор мне нравится! - весело вскричал он и расцеловал её, а заодно супругу и детей.
       Для закрепления достигнутого единодушия женщины выпили по рюмочке, а дядя позволил себе три. Дети весело запрыгали; перестановка мебели – это же так интересно!
       Выбор книг для гостевой, парадной комнаты вызвал у дяди массу противоречивых мыслей. Какие же из его книг самые хорошие: с крепкими, красивыми переплётами, привлекательные по содержанию или же, наконец, умные, философические? Но вовремя вспомнив о том, что выбирает книги не для себя, а для тёщи, он остановился на первом варианте и не ошибся.
       Не все люди воздержанны на язык. Некоторые, находясь в состоянии возбуждения, вызванного чрезмерной дозой алкоголя, позволяли себе намекать Дмитрию Фомичу на ограниченность его интересов и пустоту жизни.
       Эти неугомонные сатирики исходили в своих суждениях из сравнения нашего героя с неким обобщённым типом деляги, сочетающем в себе качества выпивохи, бабника и балагура.
       Дмитрий Фомич не таков. Он не курил, политикой не интересовался, из еды и выпивки культа не делал, запоями не страдал, на любовниц средств не тратил, автомобиля, дачи и даже моторной лодки не имел. И от спорта был далёк. Одним словом, зачем жил, непонятно.
       - Чем, уважаемый, занимался весь день? - спрашивали его.
       - Да ничем собственно!
       - Но что-то же ты делал, коли пришёл с опозданием в гости, тебя же ждали.
       - Что делал, что делал? Ничего не делал! С утра собирался вовремя прийти, да вот прособирался.
       - Не может быть, чтобы совсем ничего не делал. Ты же умный, погляди, какая у тебя вместительная голова, чем–то она наполнена!
       - Согласен, чем-то она набита.
       - Наверное, умом!
       - Ум не определяют по размерам кепки.
       - Кто тебе поверит! Твоя кепка, как аэродром - наверное, самая большая в городе!
       - Не в этом дело!
       - А в чём тогда?
       - Спроси об этом кого-либо другого.
       Со своей супругой Ираидой Григорьевной дядя прожил тридцать пять лет. Выросли дети, выучились, разъехались. В преждевременной кончине супруги он винил себя, не уберёг.
      О женщинах он думал разное и в первую очередь то, что они неумны, но к Ираиде Григорьевне это никак не относил, она была вне критики и сравнений. Она была его Ираида - и этим было всё сказано!
       Как-то раз одна из прежних подружек, находясь в заметном подпитии, спросила его, действительно ли он, такой умница, любит Ираиду, доверчивую и простую. У неё на языке вертелись другие слова, но она не осмелилась их произнести. Но он-то прекрасно понял, что имелось в виду, и в ответ сказал:
       - А при чём тут любовь?

3

       Дядя Митя всегда давал в долг, кто бы и сколько бы не попросил. Ираида Григорьевна также не умела отказывать. Он был при деньгах, и, зная это, к нему постоянно обращались и на работе, и по месту проживания - кто в долг брал, а кто просил разменять крупную купюру.
       Правда, если клянчил подаяние на выпивку какой-либо забулдыга из числа соседей или случайных знакомых, то он давал неохотно; его огорчало, что деньги пропадут впустую, а всего вероятнее пойдут во вред.
       Кстати сказать, дяде были не интересны песни наших дней, но без исключений не обошлось. Пример тому - Булат Окуджава.
       «Дай передышку щедрому хоть до исхода дня».
       Каждый раз, когда дядя одалживал кому-либо деньги, он вспоминал эти слова поэта и с досадой спрашивал себя: что же такое написано на его лице, что безошибочно притягивает к нему просителей.
       А как могло быть иначе, если природа наградила его физиономией простачка? Бывая на рынке, он в полной мере ощущал ущербность своей внешности, ибо не было там ему прохода от настырных барышников, жаждущих сбыть ненужный или бракованный товар.
       Сам он только в исключительных случаях брал в долг, ибо панически боялся по забывчивости вернуть взятое, и, чтобы этого не произошло, записывал свой должок на бумажки, рассовывая их по разным карманам.
       Случалось и так, что кто-то, не возвратив старый долг, просил о новом одолжении. Для дяди Мити наступали трудные минуты - нужно было лицом не выдать себя.
       Упрекнуть должника, каким бы не было его отношение к нему, он не мог ни при каких обстоятельствах. Оконфузить человека в такой ситуации – всё равно, что унизить; так поступить не позволяла совесть. Эти неприятные эпизоды долго помнились ему вопреки всякой логике, ведь все невозвращённые долги он по умолчанию прощал.
       Были, однако, случаи, когда он отказывал, если речь шла об очень крупных суммах. В те дни он чувствовал себя скверно, мучительно оправдывая себя. Почему именно у него, а не у кого-то другого, люди считают возможным просить большие деньги? В этом видел он некоторого рода насмешку, ему казалось, что заёмщики уж слишком откровенно принимают его за простофилю. Он знал, как некоторые из этих людей повели бы себя, если б ему пришлось стать просителем.
       Допустим, кому-то приспичило купить автомобиль. Покупай, пожалуйста, если средства позволяют, а если в кармане пусто, то и жить надо соответственно. А иначе получится, что он, Неплюев, как дурак (только почему как?), зарабатывал деньги не для себя, а для некоего господина N, который вознамерился разъезжать в авто на неплюевские деньги.
       К тому же возврат крупных сумм всегда превращался в нездоровую шутку над здравым смыслом. Выдавал он деньги за один раз, а получал их обратно всегда частями, и этот процесс растягивался на годы. В этом случае деньги для него превращались в мелочь, фактически растворившуюся во времени.
       Совестливые заёмщики, впрочем, предлагали ему брать с них проценты, чтобы компенсировать понесённый им моральный ущерб, но об этом он и слушать не хотел. Он не ростовщик.
       Возникал банальный вопрос: почему у Дмитрия Фомича имелись деньги, а у тех, кто просил, денег всегда не хватало? Люди же были одного с ним круга, одинаковой с ним материальной обеспеченности. Понятно, что у каждого человека свои проблемы, но главная причина была достаточно ясна.
       На продуктах питания его семья никогда не экономила, но в остальном жила скромно, попусту не шиковала и не сорила деньгами, а те, другие, легкомысленные господа, проявляли расточительство, позволяли себе ненужные траты на необязательные покупки и поездки, руководствуясь принципом: один раз живём. Не мешало бы им быть серьёзнее, должны же они понимать, что иначе выветривается почва, на которой произрастает справедливость. Один раз живём! Лукавая отговорочка.
       Не будучи скрягой, дядя Митя заботился о накоплении денежек.
       Один пересмешник своеобразно выразился:
       - Дмитрий Фомич – это тот человек, который много знает о слове «деньги».
       Мысль заковыристая, но вряд ли верная по отношению к дяде Мите.
       Тем не менее думать о деньгах ему было приятно. Он мне сам в этом признался. Ещё приятнее было мечтать, что ему вдруг привалил миллион или лучше два, а ещё лучше – нет, не лучше! Больше двух не нужно, зачем?
       На два миллиона с учётом оставшихся сбережений можно было бы купить квартиру младшей дочери. Сколько же ей, бедняжке, перебиваться в однокомнатной халупе с совмещённым санузлом - что может быть противней! – а коридорчик такой убогий, что когда дядя Митя входил в него, то занимал его целиком.

4

       Дядя Митя был аккуратен и разборчив в еде. Каждый день он появлялся на рынке в поисках средств пропитания. Неизменно покупались укропус (так он называл укроп), лукус (лук), огурчики и всевозможные хлебцы. Баловался и творожком.
       Подсчёты в уме производил он куда проворнее, чем продавщицы, оснащенные калькуляторами. Про себя он называл некоторых из них «воронами» за недоумие и наглость одновременно, и, если одна из этих особ допускала просчёт в его пользу - редко, но и такое бывало – то он заставлял её пересчитывать.
       Она, конечно, думала, что её подозревают в обсчёте, и, брызгая слюной, бросала уничтожающие взгляды на дядю, но он был твёрд, как прокурор, и возвращал ей излишек в полученной им сдаче. Надо было видеть лицо этой сконфуженной «вороны», как она терзалась, не находя слов ни для ругательств, ни для благодарности!
       Когда же его обсчитывали и обвешивали, а классика торговли состоит в сочетании того и другого, он со смирением наблюдал за подобными действиями, но претензий не выставлял.
       Однажды я видел, как Дмитрий Фомич покупал бананы.
       - Когда я поедаю банан, то чувствую себя обезьяной, - признавался он мне, но не отказывался от обезьяньего корма.
       В бананах есть калий и магний, без которых дядя не мог жить, так он внушил себе.
       Итак, он - в магазине, а за прилавком - высокая симпатичная девушка, ещё новенькая в торговле. Дядя попросил четыре банана. Она достала из-под прилавка связку из пяти штук и спросила, не хочет ли он взять все. Цвет бананов не понравился дяде - уж, слишком зелёные! – и он не захотел их брать (по-моему, совершенно напрасно). Тяжко вздохнув, он показал рукой на жёлтые бананы, которые порознь и без хвостиков лежали на прилавке.
       Девушка объяснила, что жёлтые бананы без хвостиков она продаёт только в довесок к зелёным, ей не расчёт продавать жёлтые отдельно от зелёных, она получила и те, и другие по весу, то есть с хвостиками, но у жёлтых бананов - на то они и жёлтые! - хвостики отвалились.
       Дядя, выслушав её говорение, от комментариев воздержался. Простодушие продавшицы очаровало его.
       - Где же эти хвостики? Приложите их, коли они идут по весу, пожалуйста, к моим бананам! - любезно предложил он.
       - Я их уже выбросила, - смутилась девушка.
       - Как вы опрометчиво поступили! – опечалился дядя. - Тогда наломайте для меня хвостиков от зелёных бананов!
       Продавщица смотрела на дядю так, будто он пригласил её к себе на чашку кофе, лицо её покраснело. Не поднимая головы, она, как могла быстрее, взвесила четыре злополучных жёлтых банана и в сердцах кинула сдачу на тарелку, для этой цели предназначенную.
       Дядя, не прикоснувшись к тарелочке, сразу же отошёл к выходу.
       Бедная девушка! С такими личностями, как Дмитрий Фомич, нельзя теряться и краснеть. Надо быть находчивей! Следовало бы догнать его, не дать ему уйти с поднятым носом, остановить его истошным криком на весь магазин:
       - Мужчина, мужчина! Вы оставили свои деньги!
       Дядя Митя временами непредсказуем, и если уж чем увлечётся, то очень настойчив и последователен.
       Так, находясь уже в годах и преодолев врождённую неспортивность, вздумал он кататься на коньках, чтобы составить компанию пятилетней дочурке. Дочка выросла, окончила школу, затем университет, вышла замуж, переселилась в южный город, где зимой ненамного холоднее, чем у нас летом.
       А он между тем по старой памяти, как только зальют каток, принимался скользить по льду, как заведённый манекен, и воображал, что катается не один, а с нею. На катке он находил примирение с окружаюшим миром и верил, что, в конечном счёте, всё у нас образуется в достойном виде. Каток был местом, где душа его отдыхала, как она у него отдыхала летом в лесу.
       И он ходил на каток каждый день, не беря во внимание ветер, снег или мороз, и катался бы, я не сомневаюсь, до нынешних дней, если бы не авария, случившаяся с ним на льду.
       Как это получилось, он не мог толком объяснить. На что он загляделся, о чём задумался, размечтался? На ровном месте и не столнувшись ни с кем, во время простого поворота, он вдруг запутался ногами и упал самым ужасным образом - лицом на лёд, с руками за спиной. Будто кто-то сделал ему подсечку и бросил на лёд.
       Пронзительная боль сковала его челюсти – бедные зубы! Ему показалось, что с ним произошла катастрофа, он не мог ни понять, ни принять того, что случилось. Свет померк в его глазах, по щекам потекли слёзы. За что он так наказан? Ах, конечно, есть за что!
       После этой беды он не бывал на катке ни разу.

5

       Дядя прогуливался при любой погоде. Шагал он не спеша, зимнее пальто хорошо держало тепло, на голове - ушанка, стужа и ветер ему нипочём. Европу, сказали по телевизору, занесло снегом, и ударили неслыханные морозы, а нам ничего, мы постоянно живём в холодильнике, ходим, а иногда и спим в валенках, и нормально себя чувствуем.
       Европе откуда знать, что надёжнее всего от мороза защищает вата: фуфайка, штаны, рукавицы, ушанка – всё на вате. Они бы там удивились, узнав, что у нас только два времени года: зима и лето. Если есть снег, значит, зима, нет снега - лето. Изюминка нашего климата в том, что тёплые дни лета (никто не говорит - жаркие) гарантированы лишь в последней декаде июля.
       Путь дяди Мити к дому пролегал мимо книжного магазина и автобусной остановки. Рядом с магазином через проезд высился сплошной забор с железными воротами, за которыми скрывалась некая воинская часть.
       Двое детей обретались на площадке перед воротами: мальчик лет шести-семи сидел, поджав ноги, на лежащей тут бетонной свае; девочка, постарше, стояла рядом с ним.
       Они взглянули на дядю Митю, и, когда он поравнялся с ними, девочка подбежала к нему. Он остановился.
       - Дяденька, как проехать на улицу Х? - спросила она чуть слышно.
       - Вы заблудились?
       - Да.
       - А как вы сюда попали? Ведь улица Х отсюда далеко - в другом конце города.
        - Мы просто гуляли и вот забрели сюда.
       - Долго же вы гуляля, совсем замёрзли, нос-то, смотри, посинел. Вы что, там живёте?
       - Да.
       - Садитесь на автобус номер три и поезжайте до универмага. Знаете где?
       - Знаем.
       - Там и сойдёте.
       Девочка не трогалась с места. Дядя догадался - у детей нет денег на проезд. Ну, это не вопрос, на двоих нужно 20 рублей, - и он, расстегнув пальто, полез за кошельком. Девочка показала рукой на мальчика - ему билет не требуется. Её слова тронули дядю.
       - Не надо, так не надо, а я тебе всё равно дам, держи!
       У него не оказалось мелких денег, и он протянул ей пятидесятирублёвку. Она недоверчиво посмотрела на него и не хотела брать. Он засунул денежку в её карман.
       Одета она была неважно - тоненькое и не по размеру пальтецо. Мальчик вообще весь продрог. Дмитрию Фомичу стало совестно, что он в тепле, а дети мёрзнут. Он уже не мог пройти мимо, будто ничего особенного не видел, и с жалостью смотрел на мальчишку, дрожащего от холода.
       Девочка не спешила отходить к брату, словно ждала ещё чего-то.
       - Что-то не так? - спросил дядя. - Скажи!
       Она переминалась с ноги на ногу.
       - С вами что-то случилось?
       - Нас дома никто не ждёт.
        У дяди перехватило дыхание.
       - Но вы же не одни живёте?
       - Одни.
       - Тогда вот что – идёмте-ка со мной, я живу рядом, вы согреетесь и расскажите мне всё по порядку.
       Девочка не решалась поверить своим ушам, она смотрела то на брата, то на дядю.
       Он привел их к себе. Был заварен свежий чай, и чай, как всегда, удался на славу, потому что дядя Митя никогда, тем более для гостей, не жалел заварки.
       Из скудных дядиных запасов появились на столе кусочки сыра, сливочного масла, малиновое варенье и мёд. А булочек и хлеба дети насчитали пять сортов, каждого сорта понемногу. Конфет он в доме не держал, но зато была раскрыта шоколадка и безжалостно поломана на дольки, которые получились кривыми многоугольниками.
       За чаем дети ожили, и дядя узнал, что они из детдома. Девочку звали Катей, мальчика – Лёшей, он учился в первом классе, а Катя - в седьмом.

6

       Существование дяди в последние годы было пресным и однотонным. Таким уж он родился, что мало был способен совершать бесполезные или сомнительные действия, хотя неведомая сила порой тянула его к глупостям, и тогда в душевной смуте поднималась в нём уверенность, что он жил и живёт неправильно.
       Ведь были в прошлом интригующие моменты, обещавшие некий поворот в жизни, но он всегда отступал назад, боялся показаться сумасшедшим или смешным. Во всех этих случаях, так или иначе, были замешаны женщины – обстоятельство, вызывающее в нём протест. Он бы предпочёл другие причины для перемен, причины, исходящие из потребностей души. А душа его, похоже, по-настоящему так и не проснулась, всегда и повсюду она была как бы взаперти.
       При всём благоразумии Дмитрия Фомича временами его будоражил позыв, необходимость одоления которого становилось для него проблемой. Это был зуд тихого, тайного шутовства, тяга к розыгрышам.
       Любил он порассуждать о человеческой психике, о разных подделках и мистификациях. Осведомлённость его по этой части была очень обширной.
       Розыгрыши с выпивкой принадлежали к числу самых простых. Достаточно было поставить у мусорных баков бутылку вина и, скрывшись за углом или деревом, задержаться на несколько минут. И тогда можно было наблюдать забавную пантомиму, которую разыгрывал тот, кто находил эту бутылку. Бутылку можно было оставить и на столике, за которым пенсионеры играли в домино или в карты.
       Аналогичные шутки он проделывал и в книжных магазинах, оставляя на полках свои книги, специально для этого принесённые с собой. Однажды клюнуло сразу же, и он получил возможность наблюдать за развитием эпизода.
       Один молоденький морской офицер в присутствии дяди Мити взял с полки две его книги и, обрадованный неожиданной удачей, поспешил с ними к кассе.
       Там очень удивились:
       - Откуда вы взяли эти книги?
       Офицер показал откуда.
       Не может быть, сказали ему и стали объяснять, что эти книги в дефиците (отлично понимаю, сказал офицер), они были в продаже полгода назад, а на этих зкземплярах – вот, смотрите! – стоит штамп букинистов с ценой в два раза выше номинала.
       Сложилась ситуация, близкая к абсурдной; заинтересовалась даже уборщица, вышедшая из подсобки.
       Офицер требовал решить вопрос в его пользу, он готов был заплатить тройную цену. Явилась директриса, важная и разодетая. О ней никак нельзя было сказать, что она не зарабатывает на европейское платье. Она как будто приплыла из другого мира. Офицерик как-то странно притих, не осмеливаясь ей противоречить, кажется, он забыл, где находится, а она, удостоив его благосклонным взглядом и, повертев в руках книги, которые он считал уже своими, сунула их под прилавок.
       Губы её приоткрылись и произнесли вердикт, с которым все согласились:
       - Подождём неделю. Кто-то рассеянный оставил. Возможно, объявится.
       Иногда дядя Митя выписывал печатные издания на адрес кого-либо из знакомых или родственников, а потом с серьёзным лицом обсуждал с ними, как это могло получиться.
       А такие пустячки, как подбрасывание небольших шоколадок или конфет в ящичек рабочего стола женщин, практиковались дядей постоянно, но никогда в той комнате, где он сидел сам.
       Никто из домашних не подозревал о его проделках. Если бы они узнали, ему бы так влетело, что он бы никогда не отмылся. Во многих случаях дядя Митя очень рисковал попасться врасплох, но свои игры оставил не сразу.
       Заслуживает упоминания история с секретаршей отдела, в котором он служил. Звали эту даму Варварой. У него с ней не сложились отношения. Она бесцеремонно вела себя с ним и всегда смотрела искоса, словно подозревала, что он способен совершить что-то неприличное.
       Это раздражало его, и он, назвавшись другим именем, отправил ей письмо, в котором объяснился в любви и просил о встрече в магазине сладостей «Алёнка». К назначенному часу дядя Митя прибыл на место и едва не столкнулся в дверях с Варварой - она как раз выходила из магазина. От неожиданности он вздрогнул и закрыл глаза, вдруг она, взбешённая его проделкой, плюнет ему в лицо или набросится с кулаками. Она бы так и сделала, если б знала, кто её разыгрывает.
       Холодно поздоровавшись, они разошлись. Она перешла на противоположную сторону улицы и, понаблюдав за мужчинами, которые входили в магазин, вернулась обратно. Дядя был терпелив и дождался, когда минут через десять она снова вышла на улицу.
       «Достаточно с неё!» - сказал он себе и отправился домой. Второе письмо к Варваре он сочинять не стал, он чувствовал, что и с первым-то переборщил. Стало стыдно за совершённый поступок.
       Прошла неделя. Как-то по делам зашёл он в приёмную начальника отдела. Там было несколько человек, они что-то оживлённо обсуждали. При его появлении кто-то воскликнул:
       - Спросим Неплюева, он всё знает.
       Оказывается, Варвара разгадывала кроссворд по древней Греции, и присутствующие помогали ей, перебивая друг друга, угадывать слова, но никто не знал, как назывался юноша, который проходил военную службу.
       - Эфеб, - сказал без заминки дядя Митя.
       С этим словом в кроссворде всё сошлось.
       И свершилось чудо - с этого дня Варвара стала улыбаться ему.

7

       И вот неожиданный случай столкнул его с детьми. Если бы речь шла о мёрзнущих котятах, то он без особых колебаний приютил бы их, хотя кошки ему были без надобности. А тут – дети! Голова закружилась от неразрешимых проблем, заколебались основы его существования.
       Детдом располагался неподалёку от рынка. Катя не обманывала дядю, когда сказала ему, что их дом находится на улице Х. Они на самом деле хотели бы побывать в квартире, где жили недавно, хотя после смерти матери там стало невозможно находиться. Отчим - пьяница, от детей отказался, работа у него была связана с разъездами, и дома он ночевал не всегда. Вокруг него постоянно крутились опустившиеся личности.
       Надо отвести детей в детдом, с горечью подумал дядя Митя. Их уже там, наверное, числят в бегах и будут искать. Дети приуныли, но покорно согласились.
       И дядя Митя сдал их туда, откуда они ушли, и просил не наказывать детей. С воспитательницами он завёл разговор о том, чтоб детям было разрешено приходить к нему. У него немало книг, настольных игр и все условия для подготовки к урокам, он им смог бы помочь, если потребуется.
       На него посмотрели с сомнением и не советовали затрагивать эту тему. Никто не даст согласия отпускать детей, должен же быть какой-то порядок, детдом отвечает за них, и если они отобьются, то в этом не будет ничего хорошего.
       Стать опекуном ему вряд ли позволят, найдётся множество причин не разрешить, в том числе, его возраст и ограниченные финансовые возможности. У него нет жены, что также вызывало вопросы, если учесть возраст девочки.
       Когда он уходил, одна из уборщиц отвела его в сторону и прямо предупредила, что для него будет лучше, если он забудет этих детей. Они из неблагополучной семьи, возможна плохая наследственность, он многого о них не знает, хотя бы того, что Катя уже не девочка, она имела сношения с одним из собутыльников отчима.
       С печальными мыслями вернулся дядя Митя в свою квартиру, которая представилась ему теперь пустой конурой, опустился в кресло и сполна ощутил своё ничтожество.
       И вспомнились ему заискивающие взгляды девчонки, смысл которых он трактовал теперь по-иному. Трудная ночь предстояла ему. Он выпил коньяка, чтобы заснуть. Тяжёлые и путаные сновидения навалились на него.
       Вот будто бы дети пришли навестить его и много дурачились, а потом он повёл их обратно в детдом. Не торопясь расстаться, они жались друг к другу и почти не двигались с места.
       Вдруг Катя бросила ему в лицо жестокие слова:
       - Как вы нас достали, дядя! Идите к себе домой! Мы уж одни как-нибудь.
       Впереди виднелся высокий детдомовский забор из железных прутьев, но под ним в некоторых местах были понаделаны подкопы, чтоб можно было пролезть.
       Ему обидны Катины слова, а им наплевать; они перебежали улицу на ту сторону, где забор, и двинулись вдоль него к калитке - там звонок. Он стоял и смотрел, как они удаляются.
       И вдруг эта дерзкая парочка, словно подхваченная ветром, понеслась, встряхивая волосами и выкрикивая непонятные звуки. О чём они могут кричать, если знают так мало слов? Что они за существа такие - прямолинейные, недоступные пониманию, потерявшиеся дети будущего века! Какой вихрь их гонит и куда? Навстречу какой заре мчатся они без страха и мечты?
       А он, Дмитрий Фомич Неплюев, останется позади! Он человек из скисшего теста, отживший реликт, ископаемое. Как быстро он стал им! Кажется, недавно был он такой же, как они. Нет, никогда не был!
       Другой его сон был близок к бреду. Катя пришла к нему одна в невообразимо пышном и широком платье. Он не скоро пришёл в себя, боясь не неё взглянуть, и когда решился найти её глаза, то она, заждавшись этого взгляда, приклеилась губами к его рту.
       Потом откинула голову:
       - Ты дал мне 50 рублей, я не останусь в долгу!
       - Не смей так говорить!
       - Моё право!
       - Сучка! – прокричал он.
       - Да-а, я такая! - гордо пропела она.
       И прянула на него краснота ковра, заколыхалось платье, как шатёр, и накрыло их. Всё, что было ею, не вмещалось разом в зрение, он видел то её голову с пересыпающейся по плечам гривой волос, то белизну крошечных грудей. Промелькнули шары её глаз, раздутые ноздри, оскал ровных зубов, поднялась копна на голове, забились в диком танце тонкие ножки, заскользило тщедушное тельце.

8

       Проснулся Дмитрий Фомич поздно. Состояние отвратительное; такое впечатление, что он заболел. Уж не свихнулся ли он?
       Надо проветрить мозги, и лучшее средство – встать на лыжи. Поторопись, лежебока, сказал он себе, зимний день короток. А потом надо не забыть позвонить Наде - есть у него одна хорошая знакомая - и напроситься к ней в гости, пусть она полечит.
       Конец февраля – лучшее время для лыж, ветра нет, мороз щадит, солнце. Всё блестит и сверкает, как в волшебном царстве, и возвращаться в город нет никакого желания. Дома - тоска, но возвращаться придётся, на этот счёт двух мнений не возникает. Ах, он же ещё к Наде собирался!
       Как только багровое светило опустится за город, всё потемнеет вокруг и станет угрожающе чуждым, и потянется робкая человеческая душа к батареям отопления, к электрической лампочке и к общению с милой женщиной.
       Но торопиться назад не следует, времени ещё достаточно, если судить по солнцу. Тихо, как черепаха, полз по лыжне дядя Митя и где-то посередине обратного пути вздумалось ему выйти через сосновый лесок к железной дороге – это полкилометра в сторону, ничего страшного.
       Красавицы-сосны порадовали глаз, на что он и рассчитывал, но тащиться по снежной целине было всё-таки тяжело. Когда он поднялся на насыпь к рельсам, то был в поту.
       Вдали на фоне заката чернели постройки города. Надо решить: идти ли по насыпи или же вернуться на лыжню. Вторично бороздить снег ему не хотелось, и он двинулся вдоль рельс.
       Пройдя немного, он заметил в кустах лежащий плашмя на снегу цветастый полиэтиленовый пакет. Пакет не был порван и заманчиво поблескивал. Дядя стал вспоминать, когда был последний снег. В тот день снегопада не было, а прошедшим днём была метель. Значит, пакет пролежал здесь всего несколько часов, и он либо спустился с неба, либо был выброшен из поезда. В день проходит три поезда, но не исключено, что был и товарник. Вот и всё движение – не густо!
       - Пусть он себе лежит, где лежит! - подумал дядя Митя. - Наверняка в нём пищевые отходы - что ещё могут выкинуть!
       Пакет, однако, дразнил своим рисунком – яркая девица в брюках с приспущенной талией и оголённым пупком. Ему померещилось, что это Катька. Он погрозил ей кулаком и тронулся на лыжах дальше. Ради какого удовольствия он должен спускаться с насыпи в кусты и вязнуть там в снегу?
       Отойдя метров сто, дядя вдруг пожалел, что не посмотрел, что же там в пакете. Он бы ничего не потерял, если бы это сделал! По-прежнему смущал аккуратный вид пакета - он не был скомкан, и ничто в нём вульгарно не оттопыривалось. Никак не похоже, что внутри отбросы, там находилось что-то плоское – коробка, папка, книга, альбом.
       Дмитрий Фомич повернул назад, прибавив хода, потому что надвигались сумерки. И засмеялся над собой. Хорошо, что никто не видит, как он суетен. А Бог-то всё видит, от него не скроешься! И как Он только терпит наши глупости!
       И кто это придумал, что человек – разумное существо! Сущая чепуха, нас всегда тянет к ненужному и опасному. Где ж тут разум?
       На вытянутой руке и с великой острожностью дядя Митя пошевелил пакет лыжной палкой. Не взорвалось – будь пока доволен этим! Определённо - пакет не был пуст. Но что же в нём?
       А в нём была большущая коробка из-под конфет, перевязанная накрест ленточкой. Дядины руки задрожали от нетерпения. Ему, мечтателю до корней волос, подумалось, что в коробке деньги. И это испугало его, ведь он не способен толково ими распорядиться.
       Фломастером на коробке с нижней стороны корявым почерком было написано: «Если недохватит, добавим!»
       Характер надписи предупреждал, что не следовало бы раскрывать коробку. Но сделав один шаг, дядя обрёк себя на следующий. И, как бывает в таких случаях, его ждало разочарование.
       Поделом тебе, Дмитрий Фомич, коли уж ты так беден умом! В коробку была уложена взявшаяся ледком коровья лепёха. Алабушка, сказала бы тёща Анисья Петровна.
       Постоял он над своей находкой минутку или две, подивился завитку на её поверхности, напоминавшем спираль Архимеда, и, осмотревшись по сторонам, медленно двинулся к дому в сгущающейся темноте.
       Он всё понял. Что тут было не понять!