Комната

                КОМНАТА  (18+)

                фантасмагория
                в бордово-синих тонах


                1

   И вот неизбежно приходит закат; у самого горизонта красное громадное солнце, устало зевая, дрожит. Прозрачная синева, разлитая ещё там и здесь, поёт звонкими голосками, щедро сыплет кольца из серебра. Но вот безбрежная скатерть над головой начинает темнеть, наливается фиолетовым и густо-бордовым, чем-то загадочно и, пожалуй, так несбыточно новым. Облака, алые перья их, остановились, будто заглядевшись на чудо вокруг и вдруг исчезнут совсем, и глубина откроется страшная до самой дальней, начавшей мерцать звезды. Зелёные, жёлтые, чёрные гигантские лоскуты лесов и полей нарезаны внизу на круглых холмах. Белым и голубым под небом горит игрушечная лента-река, и весь мир плывёт и кувыркается в ней. Закружился весь мир и летит. И куда-то вдруг всё, прогремев, прокричав, прошумев, убежит. Погаснет пожар и ослепительное, оглушительное наступает безмолвие.
   Сквозь прозрачную, газовую вуаль дымки летит самолёт, сверкают на солнце стёкла кабины, бешено вьются пропеллеры на длинных с красными звёздами крыльях.
   "Мы с тобой вроде как бы сегодня миллионеры, штурман, слышь?"- в кабине, вывернув шею, кричит пилот в кожаном шлеме на голове, стараясь перекричать грохот моторов; руками в тугих перчатках, подравнивая, бережно тянет штурвал влево-вправо, вперёд, на себя; унты, тёплые куртка и брюки, меховой воротник, на лоб прилепил очки, похожие на круглые лягушачьи глаза. Улыбается. Гладко выбрит. Не молод, но и не стар. Снова глядит в выдутый, чуть зеленоватый колпак окна. За стеклом - белый океан, наполненный синими и бордовыми быстрыми струйками. Штурман с таким же чёрным блестящим черепом, что и у командира, кивает. Прыгают, вертятся на приборной доске перед ним остроносые стрелки, под стеклянными крышками, словно мячики, катятся цифры. "Да уж, свезло,- тоже смеётся; совсем ещё мальчик, отпустил для солидности под смешно оттопыренным носом две жиденькие полоски усов.- Хороша каша, да не наша... Вот счас бы развернуть самолёт да - в Америку! Погуляли бы на славу..."- ноздри его трепещут, как бабочки. "Э, э... Ты это брось, Петро,- взгляд командира становится серьёзным.- А ещё комсомолец... Пошутил я... Какая к чертям ещё Америка? Нужны мы им там, как зайцу стоп-сигнал, с нашими неконвертируемыми дензнаками..." "А где это в уставе комсомольском написано, что мечтать запрещается? Совсем не запрещается!"- мягкие, карие глаза штурмана делаются круглыми и наивно-удивлёнными. "Пожалуй, ты прав. Мечтать оно дело безобидное, хотя..." Самолёт начинает трясти, он, точно пространство под ним подрезали гигантским ножницами, проваливается в воздушную яму. Румяные щёки штурмана бледнеют. Командир оглядывается на него, смеётся. "Что - страшно? То-то. А ему Америку подавай..."- он игриво грозит пальцем виновато примолкшему пареньку. На пупырчатой металлической коже боковой панели над ними прилеплен портрет усатого пожилого вождя в маршальском мундире, обвитый чёрной траурной рамкой.
   
   За круглыми иллюминаторами в салоне - катится оранжевый шар, сыплет и сыплет красными искрами; а приглядишься когда - один он и стоит неподвижно в целом мире, а всё другое - облака, небо, земля в самом низу медленно движутся и как бы вращаются. Зелёные голые рёбра обшивки, вдоль швов - залпы круглых заклёпок, и кажется, что внутри гигантской рыбы очутился. В синих ушанках, в синих тулупах и в синих валенках пятеро милиционеров расположились кружком на ребристом полу; в руках - автоматы с круглыми металлическими животами; трут рукавицами носы, хлопают себя по плечам. Холодно в поднебесной вышине. "Вот так, бляха-муха, угораздило,- жалуясь на свою службу говорит, почти кричит, один, нос у которого самый длинный и кривой.- Кто-то домой к жёнушке под тёплый бочок спать пойдёт, а тут сиди на железном полу, мёрзни..." "Тоска зелёная, и правда,- добавляет в тон ему второй, у которого нос, наоборот, так мал, что его едва заметно под нахлобученной на лоб мохнатой шапкой.- И холодрыга такая лютая, точно Крещенские морозы, до которых ещё далеко, уже наступили. В общем, полный трындец." Изо рта у него сизым облаком пар валит. "Будет тебе не трындец,- поучает третий в очках-велосипедах над пышными пшеничными усами,- сколько километров до земли, поди не меньше десяти... Мороз, чай, там снаружи недюженный, само космическое пространство совсем рядом." "А ты там был, в ентом самом пространстве?- усмехается четвёртый, засовывая папиросу в зубы и снова под осуждающие взгляды остальных её высовывая, пряча в помятую пачку.- Откуда ты знаешь, что оно такое холодное? Может, там, наоборот, геенна огненная?" Усатый только рукой в рукавице досадливо махнул. "Дурак, как есть,"- сказал, отворачиваясь. А пятый, у которого глаза из-под шапки напряжённо сверкают, сидит поодаль, молчит, точно воды в рот набрал, автомат покрепче к себе прижал.
   Ревут надсадно моторы. Трясёт, точно не самолёт это по прозрачному воздуху идёт, а телега по разбитой просёлочной дороге.
   На брезентовые, туго набитые деньгами мешки бросили крышку военного ящика. "Сань,- кличут того,- иди  козла забьём на высадку?" "Не хочу,"- губы того беззвучно сказали, качнул из стороны в сторону головой. "Ну, как хошь, дело твоё; значит, играем без тебя пара на пару..." Сыпанули камни из картонной коробки, носатый, сбросив рукавицы, стал камни уверенно и ловко мешать. Каждый взял своё. Болтали, смеялись, делово поглядывая в свои ладони. "Рыба!,"- кто-то весело кричит, да так стукнул по доске, что все камни на ней подскочили; все показывают свои камни, кто с радостным удовлетворением, а кто с явной досадой. Снова ладонями завертели пластмассовый водоворот. Говорили: "Выгружаем, сдаём груз по этапу... Дуплетик поставлю... Значит, выгружаемся, и - назад, авось к полудню назад успеем... Двоечка пошла... Главное, обед в столовой  не пропустить... А я лысого подброшу, что - ха-ха - съели?.. Эх, курить охота... Нельзя курить - вот это, братцы плохо... Да-а... Рыба!.. Что - опять?.. Твою ж мать..." Оранжевая, ржавая пыль на стекле сверкает, шатаются, толкаются стены, пол, точно живые. Солнце, наконец, садится за горизонт. В салоне, задрожав, зажигается тусклый желтоватый свет из лампочек, завинченных пластмассовыми колпаками, тотчас лица милиционеров накрывает густая тень; не глаза, не рты - а тёмные ямы. Никто не заметил, что пятый, "Санёк", куда-то пропал.
   В хвосте самолёта, залитой синей, почти чёрной волной он выхватил из отворота тулупа пакет, тонкими проворными пальцами развернул и выхватил из него динамитные шашки, похожие на длинные толстые карандаши, изалентой прилепил к ним часовой механизм, завёл его - стрелка на циферблате дёрнулась и побежала. Затолкал адскую машину поглубже под брезент, в самый угол накрытых ими военных ящиков. Ладони его слегка дрожали. Щёлкнул затвором автомата, посылая патрон в патронник; с трудом сунул плечи в лямки парашюта, припрятанный здесь же за брезентовой пирамидой, защёлкнул на груди металлическую пряжку. Мельком выглянул, внимательно взглянув на ничего не подозревающих своих сослуживцев, увлечённых игрой. Взял в руку автомат и тяжело вылез, держась другой рукой за переборку, подошёл. Все в недоумении подняли на него глаза, руки с зажатыми в них камнями замерли в воздухе.
   "Ты чего, Сань?"- спрашивает тот, который в очках, самый старший по возрасту из присутствующих. Чёрная грозная дырка ствола смотрит на них. Чуть волнуясь, приказывает: "Мешки с деньгами к моим ногам, быстро!" "Да куда ты денешься, дурачок? Замыслил невыполнимое..."- смеётся усатый. "У него, гада, парашют, всё предусмотрел..."- кто-то из-за его спины отвечает. Стали мешки из-под валенок тянуть, пожилой движением руки остановил их, кричит, подняв вверх лицо, искривив набок рот: "Да ты что, стервец, делаешь... Это же народные деньги... Зарплата учителям, инженерам. рабочим, строителям, сотням людей, семьи их, малые дети... Остынь гад... Лучше положи оружие по-хорошему, никто из нас не расскажет про случай этот... Не то будет по-плохому, под расстрел пойдёшь, поймают, как пить дать, тебя... Воспитала, вскормила тебя страна на свою голову..." И тут глухо прозвучала короткая очередь, из пробитых дырок в потолке, врываясь внутрь, засвистел воздух. Все непроизвольно пригнули головы. Дверь в кабину пилотов приоткрылась, выглянули две испуганные, растянутые вбок и вниз физиономии, и дверь тотчас захлопнулась, бешено завертелась горбоносая ручка. Самолёт дёрнуло, и он ощутимо пошёл на снижение.
   Увязал мешки с деньгами верёвкой к ноге, тяжело попятился к выходу, открыл рывком дверь. В салон, зашумев, загрохотав, ворвался ледяной дымный ветер, рокот моторов сделался сильнее, почти оглушил. И упал спиной в чёрный, ревущий проём.

   Хлопок - и белый купол парашюта, дёрнув, раскинулся над головой в чёрном, густом молоке неба. Внизу ничего не видать - крутится серая и бордовая рыхлая карусель, точно кипящая гречневая каша в чугунном горшке. Жужжание металлической птицы становится тише, и вдруг - ослепив, вспух оранжевый огненный шар, и следом оглушительно грохнуло, ударила волна горячего воздуха, стропы парашюта спутались, купол сдулся, обмяк, и странный парашютист, похожий на огромного пухлого жука с четырьмя лапами и длинным хвостом, вскрикнув, камнем отправился вниз.

                2

   ... Яркая вспышка... Грохот... Темнота...
   Игнат с перекошенным от ужаса лицом вскочил с кровати, выпучив глаза, завертев взлохмаченной головой и торчащими по сторонам ушами, ошалело огляделся кругом. В голове ещё стоял грохот и чей-то жалобный, протяжный крик; так полыхнуло - от края и до края.
   Синий квадрат широко распахнутого окна нежно светился, пульсировал чистотой и непревзойдённой свежестью. Мохнатые листочки на ветках, заглядывая в комнату, кивали своими крошечными головками. Звенели радостно и бравурно птицы, приветствуя новый день, стрелами проносились мимо. Вдаль, насколько хватало глаз, уходили островерхие, ржавые крыши домов. Бескрайний, чистейший купол неба горел на самом верху.
   Слышны были озабоченные голоса прохожих, нетерпеливо квакали автомобили, звенел проходящий трамвай, требовательно и свирепо свистел в свисток постовой милиционер, заливисто и игриво хохотали женщины, торопливо стучали каблучками по асфальту.
   Игнат, сидя и завернувшись по плечи в одеяло, ещё минуту покачался в постели, повертел вокруг головой. На тумбочке, точно молотком по железу, стучал огромный будильник на ножках, чёрные усы стрелок почти соединились возле цифры "10". "О, нет,- простонал Игнат,- опять опоздал..." Он резво вскочил, вдел ноги в домашние истерзанные шлёпанцы, подтянул повыше длинные синие пузырчатые трусы, заправил в них белую майку, из которой торчали наружу два плоских бледно-розовых соска, и отправился пить воду на кухню, откуда громко вещала радиоточка и приглушённые слышались голоса его родителей. Услышав папин чем-то недовольный  бас, Игнат замедлил шаг и, приклонившись вперёд, выставив острое глянцевое ухо, прислушался. "... седьмую пятилетку выполним досрочно,- хорошо поставленным баритоном бравурно вещал диктор радио,- так решили работницы ивановской ткацкой фабрики, их поддержали... А сейчас прозвучит симфония номер четыре Петра Ильича Чайковского в исполнении..." Забрызжели скрипки и вилончели, ударил барабан, совершенно заглушив голоса папы и мамы Игната. Приоткрыв дверь, виновато потупив глаза, он тихо вошёл на кухню.
   И здесь тоже, на кухне, в открытое окно, торжествуя, врывалось утро, горячие солнечные линии лежали на подоконнике, воздух был свеж и сладок. За столом отец в голубой прозрачной тенниске и волнистых брюках, закинув ногу на ногу, читал газету; перед ним стояла, дымясь, широченная чашка чая, расписанная по бокам русскими узорами... "А-а, явился не запылился, сынок... Выспался? Иди, скорее садись, твоя мама тебе ням-ням приготовила... Я бы на её месте..."- со злой иронией пробасил отец; недовольно встряхнув газетой, он снова скрылся за ней. Мама улыбалась навстречу Игнату полным розовым ртом. "Не будь слишком предосудителен к нашему крокодилёночку,- пропела она газете и толстеньким пальцам на ней,- ну, погулять человеку хочется... Кто из нас в наши с тобой молодые годы того не хотел? Непременно он возьмётся за ум, засядет за книжки и на следующий год уверенно пройдёт в институт, так ведь, Игнаша?" "Угу,"- пробубнил Игнат, набирая из крана полную кружку воды. Газета ещё раз недовольно, резко хлопнула и произнесла каменным голосом: "Этот, с позволения сказать, балбес призывного возраста благодаря кое-чьим неуёмным заботам о нём скоро превратится в настоящего трутня. В то время, когда страна, напрягая все свои силы... Все люди, как люди, а этот... Я в его годы..."- дальше слова превратились в грозное, утробное урчание. "Батя, ладно тебе..."- стараясь тоже говорить басом, изогнув страдальческую морщину на лбу, выдал Игнат, уселся за стол. Тотчас на тарелке перед ним возникли свежеиспечённые, горячие оладьи с аппетитными корочками по бокам, а на блюдце - тёмно-бордовое вишнёвое варенье; задымилась изящная чашечка чая; вся посуда была из одного весьма дорогого сервиза. "Быстро ешь,- теперь чуть построже, но всё-таки отзывчиво и нежно сказала мать,- а папа позвонит на завод и скажет, что у тебя уважительная причина..." "Никуда, Зина, я звонить не буду,- так заорал отец, что на стене зазвенел оцинкованный таз,- пусть его к чёртовой матери с треском выгонят с работы за систематические опоздания... Привык, понимаешь, прикрываться отцом... В армию осенью отправится служить, как миленький..." Мать спорит, но уже тише и покладистей: "Что же, Вася, разве твой сын виноват, что у него папочка большой-пребольшой начальник? Тут, наоборот, радоваться надо... Его и правда могут выгнать с работы - страшно даже подумать об этом! Какой позор..." Игнат изобразил бровями шторм негодования: "Мать!.." "Так, вареньица погуще набирай..."- мама волнуется. В дверях появляется отец, затягивает на шее галстук, набрасывает на плечи пиджак, между коленями зажат парусиновый пухлый портфель; лицо светлое, круглое - прошла, миновала волна негодования. "Так, я в главк, машина, наверное, уже у подъезда." "Правильно, отец говорит,- мать меняет тон на ещё более строгий, но всё такой же примирительный,- время сейчас такое, что никто панькаться не будет! Так, поел? Быстро одеваться!" Игнат, обжигаясь горячим чаем, спешит. "Игната бы на завод подвёз,"- вдогонку отцу говорит мать . "Ничего, на трамвае доедет,"- отец машет рукой.

   Грохнув дверью, Игнат скатился по лестнице вниз, и тут снова ему сон его вспомнился - так отголосок чего-то недоброго под черепом ахнул, что он чуть носом в асфальт не въехал. "Гнат..."- кто-то из-за спины скрипучим голосом его позвал; он обернулся: никого. Надо же,- подумал,- почудится... И тут из-под ног у него выскочила и запрыгала по земле, точно футбольный мяч... отрубленная голова... Игнат, ни жив, ни мёртв, зажмурил глаза. Когда он, щурясь, медленно их открыл - перед ним ничего пугающего не было, так - трава, сор, сморщенные окурки столетней давности . Он заторопился.
   На улице яркий свет ударил со всех сторон, поднялся разновеликий - синий, зелёный, красный, жёлтый, маленький и большой и ещё больше - мир до самого неба. Крыши домов стали недосягаемо высоки. Голуби, взлетая из-под самых ног, легко и чуть презрительно хлопали крыльями. Солнечным негасимым потопом было облито всё мироздание.
   Но.
   Переполненный злыми утренними пассажирами трамвай звенел и дёргался на поворотах. С безбилетчиками ругалась - гав, гав, гав - кондуктор в чёрном берете. Игната прижали к железным перилам у самого входа, толкали его и злобно шипели в его адрес все - и входящие и выходящие, истоптали ему ноги. Потные, горячие тела пассажиров неприятно кусались. Игнату хотелось спать, глаза его то и дело закрывались, он едва держался, чтобы не свалиться на пол. В голове мелькали обрывки сновидений: старуха, ворона, чёрное дождевое небо, отрезанная голова, комната... Ужасная голова смотрела на него с немым укором, и глаза её были перевёрнуты наоборот.
   Через плотно забитый телами салон ловко пробивалась кондуктор с грозным ликом карающего ангела, неумолимо приближаясь к Игнату, и он, с трудом выудив из кармана медяки и передав их по цепочке, приобрёл у водителя проездной талон.
   "Держите гада!- истошно закричал женский голос из глубины вагона,- кошелёк у меня хотел упереть, вон он, к выходу пробирается..." Все с любопытством потянули вверх подбородки, никто даже не шелохнулся. Зашипели на остановки двери, и воришка, низкорослый паренёк в надвинутой на глаза кепчонке, беспрепятственно выскочил из вагона и растворился в толпе. Некоторые бабы угрюмо заворчали: "Спасу от этих прощелыг нет... Бездельники, тунеядцы... На заводе рабочих рук не хватает, а они прохлаждаются, лёгкой жизни возжелали... Хороших и честных в войну всех поубивало, одно дерьмо осталось вонючее... В милицию сдать!.. Расстреливать таких надо..." Игнат на секунду почувствовал гордость, что он совсем не бездельник, а что ни наесть настоящий рабочий человек, пусть даже пока в своей специальности неопытный и неумелый - ничего, пройдёт время, научится!.. На всякий случай он проверил, на месте ли в кармане брюк его кошелёк. Едва в салоне освободилось сидячее место, как Игнат мгновенно, зорко углядев свершившееся, растолкав претендентов на поманившее к себе удобство, пролетев, точно на крыльях требуемое расстояние, влип в измятый многими задами дерматин, уронил голову на грудь, закрыл глаза, тотчас все звуки схлынули, и тревожный сон поглотил его. И опять полетело вокруг него: старуха, каркающая стая ворон на голых ветках засохшего дерева, тёмная мрачная комната, скачущая по земле страшная отсечённая голова...

   Возле проходной Игната ждал мастер цеха, нервно который прохаживался взад-вперёд у заводской проходной, заложив руки за спину; подскочив, недовольно зашипел, пребольно ущипнув Игнату под рубахой локоть: "Опять опоздал... Подведёшь ты меня, парень... Сколько же я буду тебя перед начальством выгораживать?" Потащил его внутрь здания, крепко ухватив за рукав рубашки. Жёлтая солнечная дуга выгнулась над крышами низких одноэтажных домиков рабочей окраины. Волнующиеся шапки деревьев - зелёное на голубом. Старую щербатую и пыльную булыжную мостовую ещё не успели покрыть новомодным гладким асфальтом, и ноги Игната выдали неровную чечётку на беспорядочно разбросанных, угловатых камнях. Вахтёрша за стеклом понимающе улыбнулась. Игнат засыпал густой тёмно-рыжей чёлкой глаза, стыдясь их поднять.
   В громадном металлообрабатывающем цехе оглушительно стучали и звенели станки, сыпались искры из-под электродов сварщиков, в своих крагах и тяжёлых защитных масках похожих на средневековых рыцарей; стеклянный высокий потолок вибрировал мутным, но всё же вполне достаточным для работы светом, оранжевые и жёлтые косые полосы которого протянулись от верха до самого дна, до облитого чёрными масляными лужами бетонного пола, уставленного ровными рядами станков. Робочие, опустив головы в кепках, безостановочно точили и ковали детали.
   "Если бы не Пал Василич,- стал в ухо Игнату кричать мастер, уколов щёку жёлтыми прокуренными усами,- полетел бы ты у меня, милый мой, отсюда вверх тормашками... Не хочется заслуженного человека подводить, орденоносца... Говорит: сынка нужно воспитать в коммунистическом духе, чтобы от рабочего станка, с самого низа, начал свой жизненный путь... Беспокоится... А сынок-то - вона, лоботряс лоботрясом..." Они, толкаясь локтями, взобрались по узкой витой металлической лесенке на антресоли, где располагался участок по ремонту электродвигателей. Здесь царило бабье царство. Полтора десятка немолодых женщин в косынках и синих теххалатах у металлического длинного стола быстро, ловко орудовали пальцами, вставляя медную жёлтую проволоку из мотков в узкие пазы электродвигателей, на Игната взглянули с явной неприязнью. На стене дребезжала вездесущая радиоточка, излучая волны непонятно чего.
   Она сидела на отдалении, в углу у стены, выкрашенной в серо-зелёный цвет. Совсем молоденькая, лет восемнадцати, не более; тяжёлый русый узел был увязан у неё на затылке; белая чистая шея, мягкие ямочки на чуть полноватых щеках; взгляд её зелёных ласковых глаз - одна сплошная сладость, радостное наваждение; тонкие, но сильные пальцы, вёрткие и хваткие кисти рук; за застёгнутым до самого горла халате - высокая грудь. Игнат смотрел на неё, оторваться не мог. Она заметила, чуть приулыбнулась ему, у него возле сердца стали покалывать ласковые, сладкие льдинки. Её звали Ксюша, Ксения.
   Его учили, как нужно правильно электромотор чинить, как - то, как - это; он ничего не слышал, слышал только её звонкий голосок, льющийся со стороны, заливистый, с игривыми нотками смех. "Игнат, ты слушаешь?"-  строго спрашивала его наставница предпенсионного возраста, заглядывая ему в лицо. "А? Что?"- не мог понять он, что от него хотят, вертел головой. Над одним крошечным мотором целый день просидел, все пальцы себе об острые металлические края того изодрал.
   Он как чужой был здесь, не ко двору пришёлся.
   Инструмент выпадал из рук, голова его то и дело медленно опускалась на грудь, веки слипались, нестерпимо хотелось бросить всё, уйти. Чётко думать мог только об одном: дом, кровать, мягкие подушка и одеяло... Лбом ложился на горячую, занемевшую руку, проваливался куда-то очень глубоко, грохот станков затихал, пока не исчезал совсем... Тёмная комната... Кривоглазая седая старуха с одним зубом во рту... Стая ворон...
   "А, блатной наш явился... Просыпайся давай..."- Игната словно по затылку резанули. Он поднял голову, тотчас шум, грохот обрушились на него; изо рта у него безобразно подтекла слюна, он быстро отёрся рукавом; на щеке у него отпечатались красные некрасивые рубцы; один глаз его никак не хотел открываться. Первая мысль его была - только бы Ксюша его таким не увидела. Но - о ужас - весь участок, и она тоже, смотрели на него, только злую, ядовитую насмешку на лицах он видел.
   Длиннорукий, кособокий детина, в промасленной спецовке стоял позади него, переминаясь ногами в тяжёлых ботинках, дёргал коленями; очень был похож на гориллу. С ужасом Игнат заметил, что на спине у того стоит огромный острый горб, а на рябом лице глаза смотрят в разные стороны; ноги у страшного горбуна были разные, одна короче другой; засаленные волосы, толстые, как проволока, взъерошены. Горбун огрел Игната по плечу тяжёлой красной лапищей, приклонился к нему, пригрозил, обдав кислым ветром изо рта: "На Ксюшу - запомни - не заглядывайся, тут много до неё желающих..." Игнат, выпучив глаза, на мгновение перестав видеть перед собой, меленько закивал головой, не мог вымолвить ни слова. Горбун, отойдя от Игната, стал танцевать кривыми ногами возле девушки, она в ответ на его шуточки, изречённые кривозубым его ртом, искренне хохотала; они оба с издёвочкой поглядывали на Игната. Игнат, громыхнув стулом,  вскочил и полетел вниз в курилку курить.
   В душной, заплёванной комнатушке, в синих облаках дыма на истёртой многими задами лавке сидели высохшие от беспробудных пьянок три сорокалетних мужика с чёрными зубами и деловым, размеренным тоном вели разговор; крошечное мутное окошко светилось наверху под самым потолком. Игнат вставил в зубы Беломор, чиркнул спичкой, прислушался. "А я вот такое думаю,- выплёвывая дым, говорил один, совершенно не заметив появления Игната.- Если, эта, мужику взять и отрезать ему яйцы, у него будет стоять?" Второй делово надул щёки: "Тонкий вопрос... Неа, не будет... В них, в яйцах, у мужика вся его сила и есть... Слыхал, может, про этих, как их чертей,- явнухов, мать их в дышло; так у них этих двух делов, которые между ног,- нету. Перед ними хоть целый взвод голых баб посади - ноль эмоций... И голос такой тоненький становится,- мужик, оттянув себе небритую кожу на горле, запищал: пи-пи-пи,- прямо бабский..." "Тока бы не голову,- потрясённо говорит третий.- Голову отчекрыжь - всё, кранты, тут уж ничего работать не будет, я так думаю..." Игнату то ли от спёртого воздуха, то ли от услышанного дурно стало; бросив недокуренную папиросу в ведро, едва не плача, он выскочил вон.

                3
   
   Вечером ноги Игната сами понесли на детскую площадку в соседнем дворе. В гастрономе, расположенном в цокольном этаже его дома, он прикупил две бутылки креплёного вина. На лавке возле деревянного покосившегося грибка, раскрашенного  под мухомор красным и жёлтым, его поджидали дружки, были уже навеселе, курили и балагурили. Тёплый ветерок нежно касался лица, тёмные кубы кустов и деревьев возвышались слева и справа, превратившись в неприступные стены и башни. Вокруг жёлтого фонаря на столбе кружились мотыльки. Игнат вынул из мягкой матерчатой сумки вино, разлил его по стаканам. "Ну, вздрогнули!"- сказал Тимур Феткалов, заводила и большой любитель почесать свои кулаки о чужие физиономии, широкоплечий, высокий, громкоголосый. Выдохнув, залпом осушил стакан, кадык у него на горле три раза вверх-вниз дёрнулся. Все выпили, выпил и Игнат - мелкими глотками процедил сквозь зубы колючий горько-сладкий нектар, вытер рукавом мокрые губы. Налили по второму, затем по третьему, закурили - папиросами тоже угощал Игнат. Посыпались шутки-прибаутки, громкий смех, мат-перемат. Сверху блямкнули закрываемые окна; кто-то злобно крикнул, разгоняя эхо: "Вот сейчас милицию!" В ответ грянуло дружное лошадиное ржание, весело вместе со всеми дико ржал и Игнат; ему стало хорошо, очаровательно; дома, деревья, детская опустевшая карусель, похожая на раскидавшего тонкие ноги доброго паука, гриб-мухомор тронулись с места и поплыли в путешествие вокруг него; зажглись на небе от края и до края золотые и рубиновые зёрна. "Ты зачем, чувак, на завод пошёл вкалывать,- спросил его белобрысый Сашка Иванов, давно не стриженая голова которого горела ярким факелом в вечернем синеватом полумраке улицы.- Твой батя что - купить не мог тебе место в институте?" Игнат неопределённо дёрнул плечами. Зачем куда-то в заоблачные дали стремиться, тратить попусту свои силы и энергию,- просветлённо думал он, подняв лицо и глядя на сверкающие наверху звёзды,- если всё и так вперёд движется, идёт своим чередом; мама и папа всегда рядом, в обиду не дадут, в беде не бросят... Разумеется, что отец его пообещал палец о палец не ударить, чтобы помочь с поступлением в институт, и сдержал своё слово, Игнат предусмотрительно умолчал. "Не знаю,- соврал он, нестерпимо краснея в темноте от своего вранья.- Наверное, я хочу сам всего в жизни добиться" "Ну и молодец, красава,- был ответ, его одобрительно стали хлопать по плечам,- рабочая жизнь она весёлая, шебуршная, отработал смену и - пей-гуляй в своё удовольствие... А то - за книжками весь век сидеть, иксы-игреки, падежи, тьфу... Тоска зелёная, непроглядная..." Все они, трое, дружки его, и Колька Самсонов тоже, работали на одном с Игнатом заводе, в горячем цехе штамповщиками. Тимур стал шутя задираться к нему: "А-ну, давай!.."- махал возле носа у него кулаками. Игнат нехотя отбивался, драться ему не хотелось, со звенящей тоской думал, что завтра, нет, наверное - сегодня уже - рано вставать, тащиться на работу, кошмар... Он почувствовал в душе обиду: везде ноль уважения к нему, маменькому и папенькому сынку; неудачник... Он отошёл в сторону, стал думать о Ксюше, улыбнулся. Он видел, как она смотрит на него, на секунду оторвавшись от работы,- с затаённым интересом, как бы вглядываясь ему в самую душу, внимательно изучая его; он стыдливо уворачивался от её взгляда, почему? Ведь ему хотелось на неё смотреть, видеть её дивную красоту, и даже подойти к ней, поговорить с ней о чём-нибудь. Боялся чудовищно физически сильного горбуна со странным именем Кондрат (его все за глаза Квадратом прозывали), её бессменного телохранителя, который шутя поднимал двухпудовые громадины электромоторов, сгружая их на тележку с длинной изогнутой ручкой, которую сам же и транспортировал для последующей установки в различные цеха? Её многочисленных ухожёров, десятками которые наведывались к ней в течение смены, принося ей различные дары - от букетиков алых цветочков до кулинарных деликатесов из заводской столовой?  Наверное. Но не это было главное. Он был совершенно неопытен в любовных делах, хотя частенько фантазировал себе такое... - вот в чём было дело. Едва существо противоположного пола оказывалось ближе, чем на метр от него, у него начинались учащённые сердцебиения и ужасное, отвратительное головокружение, пол качался у него под ногами; слова лезли изо рта совершенно неудобоваримые, скорее похожие на коровье мычание, он опускал голову, чтобы не видеть ни столь желанных им - до умопомрачения - алых губ, ни голубых глазок, ни припудренных носиков небесных созданий; и когда он снова поднимал голову... возле него никого не было...
   В подъезде Игнат с трудом, держась за стену, поднялся к себе на этаж, испытывая изнуряющие пульсации в висках и спотыкаясь, долго елозил ключом вокруг замочной скважины, пока, наконец, попал в неё; сквозь ядовитый туман видел свои ноги и руки, словно они были не его, а кого-то другого, нехорошего и злого, двигались самостоятельно; прихожая, коридор, наполненные какими-то до смеха ненужными  вещами, проплыли мимо него. На кухне горел свет, мать не спала, ждала его.

   ... Старый бревенчатый дом... Серое хмурое небо над ним... Стая  ворон облепила засохшее дерево... Не трава под ногами, а чёрная, липкая смола... Седая тощая старуха в рваном платке на плечах... Вот повернулась, смеётся беззубым ртом... Из куста покатилась к ногам отрезанная голова, машет облитыми красным ушами... Тёмная комната... Яркий росчерк, молния, синее, бордовое  пламя...
   Очнувшись, Игнат вскочил на постели, тяжко, протяжно подвыл; выпрыгнув из-под одеяла, стал искать босыми ногами тапки на холодном полу. О, только не это! Снова проспал! Взобралась слишком высоко часовая стрелка будильника... За окном - яркое, золотое утро, синее небо, перезвон птиц. Но всё это как-то далеко, очень невесело.
    В кухне отец пил чай и читал газету. Поднялся, не взглянув на Игната, не поздоровавшись с ним, вышел. Солнечные полосы лежали на подоконнике. Игнат долго пил воду из кружки. Из синих семейных трусов торчали его голые худые колени. Дождавшись, когда, наконец, возникнет припухшее лицо сына, мать, поглядывая на дверь, негромко заговорила: "Игнатушка, но нельзя же так... Твой отец злится, и, по-моему, правильно делает... Хватит уже шляться невесть где по ночам, у тебя же теперь работа..." Игнат, стукнув задом, упал на стул, тупо смотрел перед собой. "...он трудился, как вол,- выкладывая еду на тарелку перед Игнатом, тоненьким голоском тараторила мать,- и представь себе, добился многого - твой папочка... И ты тоже сможешь, только нужно взять себя в руки, собраться..." Игнат хрипло выдавил из себя, засыпав волосами глаза: "Сон этот нехороший опять мне приснился." Мать, наклонив голову, тревожно изломав брови, спросила: "Сон? Какой сон?" Лицо её вдруг стало очень печально, тихо пропела: "Не пей, не надо, сынок..." "Причём тут это?"- вспылил Игнат, чувствуя, что мать угодила в самую точку. Ему снова стало обидно за себя, у него задрожали губы. Захотелось к Ксюше прижаться, обнять родную, её, улететь с ней далеко-далеко, за моря и океаны, чтобы своя собственная жизнь была, своя любовь, свой дом, только своя песня. Или простым матросом уйти в океан: шторм, брызги в лицо, а он на палубе, расставив ноги в брюках-клёш, крепко стоит, смотрит в туманную даль...
   Ему перехотелось есть.
   На стене о чём-то бравурно верещала радиоточка: "...американские империалисты... поджигатели новой войны... не дадим миру обрушиться в пропасть!.."

   В переполненном трамвае пахло потом, сивухой и чесноком. На задней площадке кто-то попытался закурить. Учуяв табачный дым, точно пожарная сирена, взвыла кондуктор. На остановки в толпе мелькнул синий картуз с кокардой, и нарушитель мгновенно скрылся. Игнат едва стоял на ногах, повис на поручне, хотелось воды, лечь в постель, уснуть. При мысли о вине у него мутилось в желудке, во рту набегала противная слюна. Правда, зачем пил? Его безжалостно толкали со всех сторон, и он в ответ тоже толкал, шипел. Трамвая еле тащился, долго стоял на остановках, выпуская и впуская людей. Было душно, тяжко. Пылал раскалённый лоб. Представил шумный, суетливый, пропахший машинным маслом и металлической стружкой цех, насмешливые, осуждающие взгляды работниц, злобного горбуна Кондрата-Квадрата, заплёванную курилку и едва не потерял сознание. Люди Игнату казались большими назойливыми комарами, и неизбежно кусаются.
   У проходной его уже поджидал мастер участка, прохаживаясь на длинных полусогнутых ногах взад-вперёд, нервно дёргал жёлтыми колючими усами. Увидев Игната, плюнул в землю и выругался вполголоса.
   На рабочем месте чугунная голова Игната то и дело падала на руку, веки медленно, сладко закрывались, звуки начинали меркнуть, уходить. Но едва только поскрипывала - скрип, скрип -  под ногами строгого мастера лесенка, он, каким-то образом слыша шаги того, подхватывался и, как ни в чём не бывало, посвистывая губами, принимался деревянной щепой всовывать в пазы проклятого, больно кусающего его за пальцы электромотора медную проволоку. Грохот, визг станков, обрушиваясь, едва не ломая ему барабанные перепонки.
   Женщины его особо не трогали, зная, что отец у него шишка немалая; даже, наверное, немного посему чурались его, побаивались: мало ли какое коленце папинкин сынок выкинет, если ненароком обидным словцом или ещё как-нибудь задеть за живое его - отдувайся потом за содеянное; за спиной его шептались, посмеивались - это да, но едва попадали в его, Игната, поле зрения - тотчас лица их делались серьёзными, а пальцы начинали ещё проворнее летать вокруг железных ребристых чудовищ. Он навечно чужой был здесь, вот так.
   Ксюша лила в него свет своих зелёных, почти голубых чистых  озёр смело, открыто, смущая его, заставляя краснеть до самых ушей; мысленно он уже тысячу раз объяснялся ей в любви, обнимал её, целовал... Но подойти к ней, оказаться рядом с ней у него смелости не хватало.
   "Эй, профессор,- бросил Игнату, ковыляя мимо, горбун, опустил свою каменную ладонь ему на плечо,- смотри, белы ручки свои не опачкай... Спишь? Уж не вредитель ты какой..." Он никого не боялся, этот словоохотливый квазимода, кроме одной Ксении, сместить его с его места было невозможно - ниже его должности разнорабочего, или говоря по-простому "эй, подай-ка-принеси" и опуститься было некуда; к тому же он был незаменим в цеху, в любом уголке которого в течение дня можно было его встретить, работал за троих, имея страшную силу в своём уродливом, наоборот перевёрнутом теле, легко поднимал железные болванки невероятного размера и подвешивал их на крюк подъёмного крана. "А что ты вечером делаешь, Ксюха?.. А кино любишь смотреть?- кружась вокруг девушки, гнусаво гудел на весь участок он, не спуская с неё своих похотливых маленьких поросячьих глазок.- Поцелуешь меня, Ксюша-Ксюша, юбочка из плюша?" Она была ласкова с ним, незлобива, шутила в ответ, а горбун, как видно, и не надеялся на её взаимность, зная своё страшное, неприглядное уродство,- так, выхлёстывал языком всё, что в его узколобую башку придёт. Однако сердце Игната, когда слышал он пусть мнимые, но настойчивые заигрывания Квадрата, наполнялось чёрной, ядовитой ревностью. Так бы и скинул того с антресолей вниз головой! Но погибнуть в лапищах-тисках ненавистного горбуна, разумеется, ему никак не хотелось.
   Наклонив голову, тайком утирая слёзы отчаяния, Игнат закружился вниз по лесенке.
   В курилке сквозь мутное окошко свет едва пробивался. Засиженная мухами лампочка тускло горела под потолком. Мужики, пыхтя папиросами, между собой, не спеша, вели разговор. "Слыхал, может, такое?"- говорил один. "Ну?"- отвечал другой. "Х.. гну,- совершенно без злобы в голосе, скороговоркой продолжал первый.- Есть такие мужики, которые нарождаются с тремя этими самыми..." "Ну?" "Х.. гну... С тремя яйцами, ёвнухи называются..." "Ну?" "Да не нукай, заладил... Так они, эти, до баб дюже охочие... Посади перед одним таким взвод голых баб - мгновенно их оприходует..." "Ну?"- теперь с восхищением говорит второй. "Вот тебе и "ну"... Чудеса в решете..." "А наша-то, Ксюха, с обмоточного участка - хороша,- говорит третий.- И не замужем. Хоть иди и сватайся к ней..." "Так ты ж женат, дурень,- смеются мужики.- Вот узнает твоя Клавка о таких твоих словах - несдобровать тебе..." "А что я - я ничего,- дёргает плечами,- и помечтать уже нельзя..." " А, может, ты этот - ёвнух трёхяйцовый, до секса ненасытный?"- мужики, задрав щербатые рты весело хохочут. Игнату сквозь землю хотелось провалиться.
   Вечером, после работы, Игнат, как повелось, встретился с дружками на детской площадке. На этот раз пили ядрёный первач, закусывали чёрным хлебом и перьями зелёного лука. У Игната после выпитого начались в мозгах какие-то вспышки; и синее, фиолетовое небо, и синяя земля закружились у него перед глазами, перевернулись. Он вдруг, сам не ожидая того, выдал: "Быдлы вы неотёсанные, вот вы кто..." Дружки его на секунду примолкли. Игнат гнусаво прочитал им короткую мораль, говоря с мамиными нравоучительными интонациями в голосе,- что человеку надо расти в духовном, нравственном плане, что серость и бескультурье кругом. "Всё?"- спросили его. Он вместо ответа на вопрос показал им жирную фигу. Ему кулаком звезданули в глаз, он не успел прикрыться. Он въехал носом в прохладную траву и на мгновение забылся.
   И видит он: Тихо... Небо наверху совсем тёмное, потухшее... Чёрные деревья стоят, не шелохнутся... Старый, тесаный из брёвен, покосившийся набок дом с вывернутыми наизнанку окнами... В доме пыль в палец и бескрайние коридоры... Комната... Откуда ни возьмись старуха колченогая на крыльце, поворачивает бледное до синевы лицо... Старуха взмахивает платком, сдёрнув тот с тощих плеч, и вот она уже ворона с длинным клювом - кар-рр... Хочет Игнат бежать прочь - а не бежится... Он скользит ногами в чём-то густом, бордовом, липком... Из-под ног у него выкатывается голова в размазанных на лбу мокрых волосах и глядит на Игната мутными белками... Искры сыпятся, растёт, рвётся вверх огонь, ожигая ему лицо...

   Ударил, точно медный колокол, будильник. Игнат подпрыгнул в постели, огляделся. Как он попал домой - не помнил совсем. Потрогал рукой припухшую щёку, вскрикнул от боли. Ах, вон что было... Из-под шкафа, из синей глубины, на него смотрела отрубленная голова, всё внутри у Игната захолонуло. Он бросился кулаками тереть себе глаза. Голова под шкафом пропала.
   Было раннее утро. Будильник своими чёрными усами показывал 6.30. Работа на заводе начиналась в восемь. Игнат облегчённо вздохнул, сунул босые ноги в домашние тапки.
   Он бесшумно подкрался к кухне, прислушался. Родители негромко говорили о нём. "Пропадёт мальчик, сопьётся... Доведут дружки до цугундера,- говорила мать.- В милицию на них заявить, что ли? Избили человека..." "Не надо лишнего шума,- возразил отец.- Мне на службе это совсем не зачтётся... Времена сейчас, сама знаешь, какие тревожные..."
   Игнат кашлянул, вошёл. "Доброе утро,"- прохрипел, устремился к водопроводному крану. "Что? Доброе?- тонким, неприятным голосом вскрикнул отец.- Постыдился бы говорить, обормот! Кто это тебя так разукрасил?" В зеркале буфета Игнат увидел, что под глазом у него горит огромный фиолетовый финдиль. "Да ну их,"- пробурчал, впился зубами в край кружки. "Бросай дружбу водить с бандитами,- настоятельно сказал отец, беря со стола газету, разворачивая её,- они же, дружки твои, настоящие бандиты - такие и убить могут..." Он, закрывшись газетой, углубился в чтение. Мать подавленно вздохнула.
   Радиоточка на стене торжественно перечисляла трудовые достижения страны. Крыши на противоположной стороне улицы сияли. На подоконнике курлыкали голуби. Игнату отчего-то стало жалко родителей, а себя - ещё больше. Он твёрдо заявил: "Не буду больше с ними встречаться!" "И пить всякую дрянь давай бросай, взял привычку..."- прозвучало с той стороны газеты. У матери задрожал подбородок, она тоненьким голосом из себя выплеснула: "Ты такое сегодня ночью вытворял... Просто страшно... Матом ругался, в прихожей упал... Отец отнёс тебя на кровать... Ты хоть помнишь что-нибудь?.." "Помню,"- соврал Игнат, усаживаясь за стол. На тарелке перед ним появились поджаристые, румяные сырники и сметана. "В то время, как страна..."- с треском скомкав газету, грозовым голосом начал отец. "Не надо, Паша,- тихо перебила его мать,- я сама." Игнат приготовился умирать. Отец, недовольно засопев, снова закрылся газетой. Мать, страдальчески заламывая у груди руки, сказала: "Мы с отцом считаем, что тебе нужно сменить обстановку." Отец, не выдержав, взорвался, швырнул газету на стол, у него под майкой колыхнулись полные груди, лицо налилось бордовой краской: "Да выпороть к такой матери, и дело с концом! Хватит с ним панькаться!" Родители, не обращая теперь внимания на Игната, на повышенных тонах стали спорить о правилах воспитания. Игнат стал быстро орудовать вилкой, чтобы под шумок исчезнуть незамеченным. "Что за кошмар один и тот же тебе снится, расскажи папе?"- повернув к нему раскрасневшееся лицо, спросила мать. Игнат с набитым ртом рассказал. У матери в глазах загорелась тревога. "Не иначе с бабушкой что-то неладное, чует моё сердце, Паша... Плохой знак сон этот... Да и мне тараканы сегодня снились - фр-р-р побежали, так и рассыпались по стене...- она закрыла лицо руками.- Ой!.." Поднимаясь из-за стола, отец махнул пухленькой ладошкой: "Сказки всё это, сентиментальная дребедень!"- и вышел из кухни. "Нет-нет,- во след ему крикнула мать, она уже не могла остановиться.- И писем из деревни давно нет; то каждую неделю весточку шлёт, пишет подробно, как у неё дела, а то - молчание... Беда какая..." Отец крикнул из ванной с зубной щёткой во рту, перекрикивая шум воды из крана: "Вот пусть твой обормот и съездит к своей бабке, проведает её... Смена обстановки, как ты говоришь, выйдет..."
   В окне струилось жёлтое, тёплое, пушистое солнце.
   Мать повернулась к Игнату, который тоже уже хотел выходить. "Сядь, сынок,"- остановила она его, на лице её было написано горестное страдание. "Никуда я не поеду, ещё чего!"- недовольно скривился Игнат. "Ты должен проведать бабушку,- настойчиво стала говорить мать.- Мало ли что могло случиться... Отдохнёшь как раз, развеешься... На недельку всего..." Игнат теперь без Ксюши и дня не мог прожить - должен был видеть её, слышать её звонкий голосок; холодная тоска объяла ему душу. "... ведь она, бабушка, тебе не чужой человек..." Игнат стал врать, говоря для вящей убедительности низким, трубным голосом: "На заводе аврал, срочный заказ - двигатели из оборонного сектора..." "Каков наглец!- отец, утираясь полотенцем, снова появился на кухне.- Где врать-то так научился? У дружков своих, алкоголиков? Никакого спецзаказа у вас сейчас нет и быть не может, уж я-то хорошо знаю все ваши дела." "И никакие они не алкоголики,- обиженно сказал Игнат, чувствуя, что надо во что бы то не стало противиться, сопротивляться.- Просто в этой жизни больше не к чему себя приложить, вот и тянутся люди к бутылке..." "Тоже мне, большой знаток жизни,- недобро усмехнулся отец,- Что ты видел, что ты знаешь, сосунок!" "Паша!"- сверкнула в мужа глазами мать. Игнат, и правда, занялся бы вечерами чем-нибудь дельным, да только - чем? Не учебники же, в самом деле, штудировать, правила зубрить? Иксы, игреки, падежи... Нет, уж лучше стаканчик-другой вина пропустить - и мир тогда более приветливым кажется, и на душе легче становится... "А на завод папа позвонит, объяснит ситуацию,- ворковала мать, чувствуя, что дело уже решено.-Как-нибудь перебьются без тебя, ведь ты же пока только учишься профессии..." "Правильно, проку от него, как от козла молока,- съязвил отец.- Мне Иван Трофимович, уважаемый мастер участка, всё про него докладывает..." Игнат вспыхнул весь, покраснел до кончиков ушей. У него горько надломилось что-то в самой его середине, большой кусок оторвался. Он перешёл в наступление. "Не поеду, и всё тут,- мрачно, требовательно сказал он.- Вот пусть мать и едет, раз у неё предчувствия какие-то возникают..." "Ты же знаешь, Паша, я не могу,- отчего-то мужу стала торопливо говорить мать.- У нас в бухгалтерии отчётный период, нужно все документы подготовить, чтобы комар носа не подточил. Наш главный, Андриан Николаевич, сам знаешь, какой деспот - одна цифра неправильно в отчёте поставлена, и переделывай у него всё заново..." "Гм...- отёр ладонью розовое и пышное, гладко выбритое своё лицо отец так, как будто на щёки и на лоб ему насела паутина.- Вы тут разбирайтесь, а я на службу, у меня, между прочим, в министерстве тоже начальство имеется." Он грузно поднялся, вышел, мыча под нос себе какую-то незамысловатую мелодейку. Мать опустошённо глядела перед собой. Вдруг взгляд её наполнился твёрдостью и даже злостью. "Значит так, милый мой,- заговорила она таким тоном, каким никогда раньше не говорила - строго, безапеляционно,  повернув к сыну ставшее каменным лицо, и Игнат с удивлением и испугом на неё посмотрел.- Сказано тебе поедешь, значит - поедешь, и точка. Иди собирай вещи." И она, высоко подняв подбородок, тоже вышла из кухни, хлопнув дверью. Игнат представил: вокзальная толчея, душное, тесное купе, грохот колёс, пронзительный свист паровоза, серые, однообразные картинки, бегущие за окном, и пол покачнулся у него под ногами.
   В цехе, посреди звона и визга станков к нему на ципочках подбежал начальник, снял с лысой, как шар, головы кепку, кисло улыбался. "Отец твой звонил,- в самое ухо Игнату стал кричать он, обдавая кислым табачным запахом изо рта,- объяснил ситуацию... С завтрашнего дня в отпуске краткосрочном будешь числиться... Свидетельство отпускное в отделе кадров возьмёшь..." Игнату приятно стало, что папа у него такой важный человек; он гордо приосанился. "Али с бабушкой что-то случилось?- спросил начцеха, соорудив маску показной грусти на сером, землистом лице.- Ах ты ж Боже ж мой... Ну иди, сдавай дела на участке..."
   С высоко поднятой головой Игнат поднялся на антресоли, уселся, отодвинув стул, на своё рабочее место, принялся проворно совать медную проволоку в мотор, делал прокладки из промасленной бумаги. Работа вдруг стала получаться у него. Женщины зачарованно на него поглядывали. Мастер, стоя у него за спиной, долго смотрел, как руки Игната ловко выделывают кренделя, довольный ушёл. Ксюша приветливо ему из своего уютного угла улыбалась. "Что я вижу,- появился, точно из-под земли, длиннорукий Квадрат, гнусаво запел свою скучную, однообразную песню,- небывалый случай! На арене цирка трюкачи!" И уже крутился возле Ксюши. Неожиданно женщины завозмущались, накинулись на горбуна, что работать мешает, погнали того прочь с участка. Игнат в душе своей ликовал.
   В конце смены к нему внезапно подошла Ксюша. У неё были такие огромные, тёплые глаза, что Игнат чуть с ума не сошёл, не знал, что говорить, что делать. Сладкий запах её духов одурманил его. Женщины с любопытством на них посматривали. "Ты из-за меня подрался?"- спросила она, показывая пальчиком на его фиолетовый синяк. "Да,"- не моргнув глазом, соврал Игнат каменным голосом. "Приходи сегодня вечером к главному входу в парк, я буду тебя там ждать."- пропела она арию. Игнат ушам своим не верил - с ним ли наяву это происходит, или это опять сон? Не в силах вымолвить ни слова, он закивал головой.
   Дома он перемерял все свои одежды, не зная, что нужно выбрать по случаю первого своего свидания с девушкой. Остановил свой выбор на светло-коричневых щегольски зауженных брюках в лёгкую полоску, голубой фланелевой рубашке с отложным воротником и мягком летнем пиджачке из хлопчатобумажной ткани цвета беж, который он тайком упёр у отца из шкафа; пиджак был ему несколько велик, но это было и к лучшему: фигура его теперь - он и так и этак повертелся у зеркала - казалась более объёмной, внушительной. Довершали его наряд голубые же носки и сверкающие остроносые туфли из крокодиловой кожи, купленные ему пару-тройку месяцев тому назад на школьный выпускной вечер. Вымыл в ванной шампунем голову и взбил волосы маминой расчёской, похожей на маленького железного ёжика. Облачившись в одежды, снова приблизился к зеркалу: начинающиеся усики-паутинки под тонким прямым носом, высокий зачёс русых волос, карие глаза, ровные над ними полоски бровей, нагловатая улыбочка на губах, и в добавок ко всему этому - экзотический южный наряд; франт да и только. Таким он себе понравился.
   В распивочной, по дороге в парк, среди гомона мужских голосов и облаков табачного дыма, он выпил стакан янтарного хереса для пущей смелости, у него весело закружилась голова, он улыбался.
   Темнело. Ало-синяя, жемчужная полоса лежала над крышами домов, над тёмными кронами деревьев носились, тревожно цвирикая, редкие птицы. Наконец, показалась высокая белая колонада центрального городского парка имени Алексея Горького. Чёрная, ядовитая точка сомнения загорелась в сердце Игната, на секунду захотелось развернуться и убежать - зачем он куда-то идёт, что-то замышляет? Сидел бы дома перед радиоприёмником, трескал бы бутерброд с чайной колбасой... Ладони его неприятно охолодели.
   Он увидел её, она тоже заметила его, помахала ему рукой. Отступать было поздно.
   Это была Ксюша и не Ксюша одновременно. Он даже подумал, не ошибся ли он? На ней было светлое, длинное, приталенное платье в чёрную тонкую строчку с зауженным рукавом на две трети, туфельки на высоком каблучке, в руках она держала элегантную сумочку на металлической застёжке и без ремешка. Никакого бесформенного технического халата, никаких безобразных чуней на ногах, какой он привык её видеть! И лицо - лицо её горело ещё краше, чем это было всегда, каждая черта на нём была выражена ещё более отчётливо. Подведенные тушью длинные ресницы, зелёные, почти голубые глаза, которые ярко светились даже в вечернем полумраке; накрашенные бордовым её прекрасные пышные уста, ставшие ещё более пышными и ещё более влекущими к себе, высокая, воздушная, взрослая причёска... Он не мог отвести глаз от её прелестного, свежего личика. Она коротко, с явным удовлетворением окинула его взглядом. "Пойдём?"- она подставила ему локоток. Он взял её под руку, и они двинулись. Прохожие с восхищением оглядывались на них. Аромат её духов - терпкий, обжигающий - очаровал, одурманил его; он на мгновение потерял рассудок - не знал, где он и что он.
   Они сели на скамейку вдалеке от ярко освещённой центральной аллеи; здесь было сумрачно и немножко жутковато. Ветер протяжно шумел в кронах высоких деревьев. Где-то вдалеке играл духовой оркестр. Ксюша, кончив о чём-то говорить, придвинулась совсем близко к Игнату, находившемуся в совершенном помутнении ума, положила его руки себе на плечи. Игнат, точно его обожгли, отдёрнул их. "Ну, давай..."- возле самого его уха прошептали её губы, он почувствовал её горячее дыхание, и у него веки от наслаждения сладко затворились. Окончательно потеряв голову, он начал что-то ладонями вытворять, как будто не своими, чужими. "Что я делаю?"- спрашивал он себя, ему казалось, что он движется в правильном направлении. Он врос задом в скамейку, как пень в землю, угловато дёргал руками; она настойчиво тянула его ещё ближе к себе; он сопротивлялся, громко, некрасиво сопел. "Что это я,- думал он какими-то оторвавшимися от головы кусками,- зачем это я?" Она поцеловала его своими мягкими губами. Ему хотелось исчезнуть, испариться... "Вот же твоя любимая, вот же она - здесь, прямо перед тобой... Так действуй же!"- увещевал он себя и... дрейфил. Она отпустила его, отодвинулась, отвернулась в сторону; молчали; ей стало скучно. Из кустов заржали какие-то пацаны. Ах ты ж... Игнат сорвался с места и побежал, ветки хлестали его по лицу...
   Вот теперь точно надо было ехать.

                3

   Вокзал суетливо двигался, куда-то бежал, словно муравейник. Люди, нагруженные чемоданами и мешками, спешили, толкались, то и дело из толпы выпрыгивали острые и злые локти и коленки, звучали грубые, непристойные выражения. Игнат в кепке, в дорожном тёплом пиджаке, на толстых подошвах новеньких ботинок, с элегантным чемоданчиком в руке плыл в людской стремнине, как одинокий и гордый челн на речных бурных волнах. Его со всех сторон безбожно пинали, и он в ответ с удовольствием, ощерив зубы, тоже пинал. Безногие подвыпившие инвалиды-фронтовики на тележках с колёсиками сидели под стенами, положив кепки на заплёванный асфальт в ожидании подаяния; звенела небрежно брошенная прохожими медная мелочь; "Дай Бог здоровья..."- в ответ громыхали прокуренные голоса из страшных небритых губ, и в этих словах слышалось совершенно сказанному противоположное: "Чтоб вы все провалились..." В вокзальном буфете Игнат купил в дорогу хлеб, тощую каменную курицу с вывернутыми костяными ногами и десяток варёных яиц, завернул всё на свои кровные отпускные купленное в свежий номер газеты "Правда"; затарился - не забыл - парой зеленоватых поллитровок. Поднялся в вагон и занял место в купе согласно купленному билету. Поезд тихо тронулся и покатился. В мутном, пыльном окне плацкартного купе здание вокзала дёрнулось, поехало в противоположную сторону. В вагоне сидел вековечный, намертво въевшийся в стенки запах человеческой жизни - пота, кислого табака, угольной пыли, мочи и ещё многого чего-то неуловимого и непередаваемого словами. Было жарко, душно. В тамбуре закурили, и сквознячок принёс горьковатое облако дыма. Пассажиры развернули пакеты с салом, хлебом, помидорами и огурцами, забубнили набитыми едой ртами; вынул свою несчастную курицу и Игнат.
   Город кончился, побежали за окном под бирюзовым бархатным небом поля, леса, перестанки.
   К вечеру Игнат познакомился с долговязым, не в меру общительным рыжим парнем в петухастой рубахе из соседнего купе. Парня звали Влас; веснушки были рассыпаны повсюду на его теле - на носу, на щеках, на руках, на шее и на груди и даже на оттопыренных маленьких ушах. Игнат вынул бутылку, сосед напротив, пожилой мужичок не слишком интеллигентного вида, выудил из тряпицы розовое с прожилками сало, Влас принёс пару огурцов бочкового соления такого огромного размера, что каждым из них при желании можно было бы убить человека. Зазвенели стаканы. Выпили за то, чтобы "всегда стоял и деньги были". Крякнув, мужичок весело выкрикнул: "Между первой и второй перерывчик небольшой!" и вытянул вперёд костлявую руку с зажатым в нём пустым стаканом. Игнат пил, как бывалый человек; округляя рот буквой "о" перед тем, как опрокинуть сто грамм, делал короткий шумный выдох; выпив, закусывал не сразу, а опять же, сотворив из губ колечко, медленно выдыхал из себя раскалённый воздух. Добром припомнил своих дружков-алкашей с детской площадки, вот где была хорошая школа! Сладкий туман стал наполнять его голову, хотелось смеяться, петь, обниматься... Захмелев, пробубнив что-то бессвязное, мужичок юркнул под одеяло, и скоро купе наполнилось похрапыванием и посапыванием. Рыжий кореш лихо закидывал на бок рот: "Мы, деревенские, люди простые, у нас всё честно, без обману; не жируем, ни мироедствуем, но и не голодуем, само собой... Соседу, коли нужно, подсобим, подставим плечо..." Игнату тоже хотелось что-нибудь такое-эдакое рассказать. "Слушай,- начал он немного заплетающимся языком,- такую девушку вчера целовал... Красавица! Конечно, она не давалась поначалу - гордая, независимая... Но потом я её уломал, понятное дело... разогрел своими объятьями..." Рыжий хитро постреливал глазами в голубоватой полутьме купе, прицокивал языком, нажимал на выпивку и закуску, щёки у него, как у хомяка, раздулись, ходили ходуном. "...в кусты её, в общем, заволок, ну и..."- язык у Игната встал колом, краска залила лицо, врать он с детства не умел. "Ух-ты!- рыжий развеселился.- У нас, в деревне, этого добра навалом..." Так сказал - легко, буднично - что Игнат даже ему позавидовал; подумал: наверное, целоваться для этого балабола - день позавчерашний. Пошли курить в тамбур, Игнат угощал хорошими папиросами, плотно набитыми табаком; Влас задымил, сунул розовыми пальцами две папиросы за уши про запас. Жёлтая дрожащая туча повисла под потолком с тусклой лампочкой. Громко, почти оглушая, стучали колёса, в чёрном окне мелькали оранжевые искры из трубы паровоза.
   Вагон уснул. Едва не из каждого купе раздавался богатырский храп, от которого дрожали стёкла и барабанные перепонки.  Проснувшись, хныкали и капризничали малые дети.
   Открыли вторую. У Игната стал отниматься язык, онемели щёки. Ему вдруг стало всё неинтересно. Рыжий неутомимо полушёпотом нёс какую-то ерунду. Игнату хотелось треснуть того по лбу, чтобы унять. Зачем я пью?- задал себе Игнат философский вопрос и не смог ответить на него; отталкивал со лба надоевший чуб. "Ладно!- грубовато, властно прикрикнул, когда ему надоело терпеть.- Давай спать!"

   Утром рыжий парень из соседнего купе исчез, и вместе с ним пропал кошелёк из Игнатова кармана. В кошельке оставались пара-тройка мятых рублей и хрустящая мелочь - деньги в общем-то небольшие, но всё же таки было очень обидно и неприятно. Сволочь, гад; своим в доску прикинулся. Главная сумма - тугая пачечка червонцев - была надёжно спрятана в трусах Игната, в маленьком кармане на пуговице, который заботливо пришила ему мать.
   На узловой станции, на залитом солнцем перроне, улыбчивые, громкоголосые старушки торговали мочёными яблоками. В вокзальном буфете было шаром покати; впрочем, водка и ледяные пирожки с ливером в продаже имелись.
   Ехали всё дальше на восток. Прохладный ветерок врывался в чуть приоткрытое окно; гудели проносившиеся мимо телеграфные столбы, звенели шлакбаумы. Небо наверху наливалось тяжёлой синевой, густело. Игнат, вытянувшись во весь рост, закинув руки под голову, лежал на полке; вспоминал Ксюшу, его горячей волной обжигал стыд. Ничего,- думал,- на свете много красивых девчонок, ещё поквитается...
   Вечером он вынул купленную на станции бутылку, откупорил её. К нему лезли какие-то взрослые мужики в потёртых, выцветших гимнастёрках с орденскими планками на груди; пришлось наливать. Жуя в зубах потухшие огрызки папирос, пьянея, рассказывали: "Вот так голыми руками фрицев на фронте душили..." Один молчаливый, с пустым рукавом вместо руки, вывел Игната из шумного купе; в тамбуре они закурили. "Всё это - "душили", "голыми руками" - херня полная...- негромко начал он, прикусив зубами мундштук, щуря от дыма глаза, пригладив оставшейся рукой седой ёжик волос на голове.- Представь такое: зима уже кончается, но на дворе полно снега - целую неделю, на удивление, мело, морозец какой-никакой ударил... Наш танковый десант по приказу командования рванул в какой-то небольшой городок в Восточной Пруссии... Мы, пехота,- на броне; жахнули для немца неожиданно; увидав наши танки, разбежались картавые вояки кто куда; постреляли, конечно, им вдогонку немного; пёрли до самого центра города без особого сопротивления... Местное население точно вымерло - пустые улицы, пустые лавки и магазинчики... Витрины в магазинах светятся, ярко горят; а в них, в магазинчиках этих, на полках,- товара разнообразного видимо-невидимо: и вещи всякие, бабские трусы и лифчики тонкой работы, чулочки прозрачные паутиновые, для мужиков тоже разное всё, добротное, и так далее; и, главное, спиртное - вот оно, бери, не хочу - вина заморские, шнапс их немецкий тридцатиградусный... Ну наши все, понятное дело, спешившись, рты пооткрывали на такое изобилие; и - давай утробы солдатские, до утех соскучившиеся, эти самым спиртным без удержу наполнять... Нам бы закрепиться понадёжнее, точки пулемётные выставить, дозор бдительный, тишина эта была уж слишком подозрительной - нет... Умопомрачение наступило полное... С другой стороны - ребята простые, деревенские в жизни своей богатства такого никогда не видели, такой барской роскоши: шубы меховые на манекенах, солёности и копчёности в полном изобилии, сверкающие под стёклами драгоценности... Началось непотребное, грабёж, и - пили, пили, будь неладно оно всё... А потом спать повалились, кто где, по пьяному делу, караул даже, говорю, забыли выставить... " У пожилого солдата худая его кисть руки дрожала, тёр ей нервно лицо... "Тут,- продолжал он,- немец, ясное дело, оклимался, и - как врезал нам! Боже ж мой милостивый... Полезли, как черти, со всех сторон; а может, и в ловушку нас заманили таким хитрым образом, не знаю... Местные жители, немчура проклятая, указали, где, в каких местах, наши дурни опочивать изволили; стали фрицы окна гранатами закидывать; кто живой из наших бойцов остался, в одних подштаниках ошалелые на улицу повыскакивали, а нас сейчас в упор из пулемётов, всех, весь десант, в капусту порубили...- Солдат курил папиросу за папиросой, осыпая пеплом пустой рукав гимнастёрки, лоб его покрылся блестящим бисером пота.- Как живой я остался - не знаю, ангелы, видать, небесные помогли, выручили... Пришёл в себя в чёрном лесу... Мороз, холодно, а я, считай, что совсем голый, ноги босые стынут в снегу... Бежал с голым задом до самых наших позиций... Хотели под трибунал меня отдать, да что с деревенщины неотёсанной возьмёшь? Пожалели..." Он замолчал, глаза, полные дрожащих голубых слёз, в железную, заплёванную стену уставил. Стучали под ногами гулко колёса. Игнат тоже молчал, слушал. "Вот так, вот так, парень... Никаких к чертям собачьим тут шуточек... Потом, само собой, началось новое наступление, погнали их из того городка; въезжаем на улицы и такое увидели - кровь в жилах стынуть начала... Они трупы наших бойцов с чёрными измороженными лицами под стеной ратуши штабелями сложили, точно дрова, и картонку с издевательской надписью поверх павших поставили, что, мол, русишер швайн и так далее... Ну и озверели мы, честно скажу, просто обезумели от ненависти и злости... Местное население, немчура - бабы, старики, дети - двигалось по вырубленной в высоких сугробах дороге - не свернёшь ни влево, ни вправо - прочь из города, да наше наступление опередило их; ну мы на танках догнали беженцев и прямо по ним давай шуровать гусеницами - такая злость в нас кипела, снег красный от крови стал...- солдат прикрыл ладонью глаза, тяжко выдохнул.- Потом, конечно, одумались, свернули на развилке в сторону; но подавили мы тогда немчуры немеряно, сотни две, наверное, человек... Вот такая она война страшная штука... У меня вся семья под бомбами ихними погибла, так жалость во мне напрочь засохла, как не было её, одна ненасытная жажда мести осталась; да и у других ребят своих несчастий сверх меры накатило... Списали всё на случайные жертвы военного времени..." "А руку свою тогда же потерял...ли?"- уважительно спросил Игнат.  "Эту, что ль?- солдат шевельнул в рукаве культей.- Нет позже, под Прагой, перед самой победой уже. Осколком снаряда звездануло." Солдат, сплюнув на пол, покачивая пустым рукавом, ушёл.
   Игнат в тёмном, качающемся, опустевшем купе, лёжа на полке, представлял: война, взрывы, ледяная метель, от голода сводит желудок... Надо вставать, бежать куда-то, подставляя под пули грудь ...
  И пришёл сон: ему казалось, что находится он в насквозь промёрзшем окопе, и на него сверху, осыпая глину и снег, надвигаются стальные лязгающие гусеницы танка... Потом шикнуло белое полотно, и он оказался перед злополучным деревенским домом, покосившимся набок... Старуха с длинным вороньим носом оказалась тут как тут, и из под ног её выкатилась свеженькая, живая ещё голова, трепыхала веками глаз... И вот он уже стоит перед приоткрытой дверью в наполненную зловещей тишиной чёрную комнату... Пить, сынок, вредно,- прозвучал из ниоткуда мамин голос... Игнат проснулся, продрог, стало вдруг необыкновенно прохладно; он развернул одеяло и нырнул в него с головой.

  Игнат почувствовал себя свободным созданием, что он - вольная птица: делай, что пожелаешь, лети, куда тебе заблагорассудится...  Пей, кури, матерись вдосталь, ёрничай - никто тебе слова против не скажет. У него точно крылья за спиной выросли. Не существовало теперь для него слова "нет, нельзя", никто бесконечные, нудные морали и нравоучения ему читать не станет; мама с папой далеко, назойливого, въедливого мастера участка нет и в помине, страшный злословный горбун растворился в густом, вставшем стеной тумане... Ксюша... Ах, Ксюша... И от неё, от такой тяжёлой, вконец измучившей его любви к ней отдохнёт - может, завтра другая, ещё более знатная, более покладистая сыщется... За эти минувшие дни пути он накрепко передружился со всем вагоном; ему до крайности было приятно, что совсем взрослые люди с ним, как с равным себе, общаются, и вовсе не в деньгах дело было, которые он щедро тратил налево-направо на разного рода угощения - спиртное, еда - приобретая всё это на станциях, а - прямо из души это шло, из сердца: единение, братство, любовь... Ехать было ещё долго, он даже не знал точно - сколько. Попросил угрюмую пожилую проводницу, чтобы напомнила, когда к нужной ему станции подъезжать будут; толкнула бы, если уснёт. Сказал, и тут же забыл - в накуренном, залитом сизым дымом тамбуре с мужиками было интересней.
   В окнах бежали, шагали реки, поля, перелески. Небо делалось тяжелее, ниже, угрюмей; тёмные тучи заволокли горизонт. Всё больше велеречивых, гордо осанившихся сосен встречалось в лесных чащобах. В щели влетал холодный, колючий ветер. Хорошо, что поехал,- улыбаясь, думал Игнат, лбом упёршись в стекло,- действительно, хорошо... Чувствовал себя совсем взрослым, мужчиной, набирался потихоньку новых, крутых манер и новых выражений; на подбородке его и на круглых щеках образовалась жиденькая бородёнка. Сладкий, чуть тревожный, зовущий куда-то морок поселился в его душе.
   В его купе все места, кроме его, освободились, стало как-то одиноко, пусто и немного грустно. Голые, истёртые до блеска деревянные полки, точно в бане, монотонно зазвучали.
   В ночь, в мерцании огней, в перестуке колёс Игнат вдруг увидел волшебство: перед ним, прямо напротив него, сидела сошедшая будто с небес фея с голубыми волосами... Он пригляделся: это была Ксения... "Ксюша? Откуда ты здесь?"- в изумлении спросил он. "Тс-с..."- приложила палец к губам девушка, протянула затем к нему руки. Он встал на колени перед ней, подняв к ней лицо. В окне вспыхнули, пролетая мимо, фонари. Глядь: а перед ним сидит седая старуха с длинным вороньим носом и ввалившимся беззубым ртом. Он закричал...
   Его настойчиво толкали в плечо. "А? Что?"- он поднял голову. Ему на мгновение показалось, что сейчас непременно надо будет идти на завод, холодной тоской облило сердце. Темнота, грохот колёс, мерно покачивало вверх-вниз... Ничего не мог сообразить... Наконец, разглядел над собой унылое, волнистое лицо проводницы. "Вставай, касатик... Тебе скоро выходить... Чегой-то ты раскричался во сне?"- каким-то хриплым, вороньим голосом прокаркала; ему даже показалось, что это та - старуха крючконосая... "Что - уже?"  Он сел, встал, начал собираться.

                4

   Поезд зашипел, остановился. В прохладном тамбуре проводница, выставив квадратный зад в чёрной измятой шинели, сражалась с тяжёлой дверью; грохнув, распахнула её. Влетел свежий ветерок, принеся горьковатый незнакомый запах. Светало. Небо было усыпано розовыми, голубыми облачками, дышало. Спустя полминуты паровоз далеко впереди пронзительно засвистел, колёса вагона скрипнули, и поезд не спеша отправился дальше на восток; дверь в вагон с грохотом затворилась; покатилась над головой череда тёмных окон, белых шторок на них; в каком-то окне мелькнула сонная любопытствующая физиономия. Игнат по мокрой траве спустился с насыпи, вертел головой, сердце тревожно колотилось у него в груди. "Убьют к чёртям или ограбят, местная сявота, и пикнуть не успею,"- мелькнула у него в голове страшная мысль. Два тусклых фонаря на кривых деревянных столбах едва освещали низенькую, в один этаж, железнодорожную станцию; вокруг неё всё тонуло во мраке. Пахло хвоей, травой, осенней влагой. И тотчас, точно по команде, в чёрных кустах запиликал сверчок. К Игнату, шурша травой, приближалась тёмная фигура, он даже испугаться не успел. "Старший сержант Гавриков!"- прозвучало, и точно из-за бордовой, открывшейся шторы выплыло улыбающееся лицо обыкновенного милиционера: синяя фуражка, ребристая кокарда на ней, погоны на плечах с жёлтыми лычками, жёлтые же точки пуговиц на кителе, уступистое галифе и тонкие высокие - почти до колена - сапожки; не высок, узкоплеч. "Тебе, что ли, паря, в Ивановку?"- спросил сержант и протянул руку для пожатия. Игнат облегчённо вздохнул, коротко пожал протянутую ладонь, которая была горяча и тверда. "Да, мне,"- сказал он хриплым, слежавшимся голосом; откашлялся в кулак. "Табуреточкин, Игнат."- представился он. "Это что - фамилия такая - Табуреточкин?"- весело рассмеялся милиционер и тут же тоже в кулак смущённо закашлял. "Да, а что?- обиделся Игнат.- У меня, между прочим, отец на всю страну известный конструктор,"- тут же гордо заявил он. "О Лавочкине слышал,- снова не удержав хохоток, сказал сержант,- а вот о... Извини, брат... Ну да ладно, не фамилия красит человека, а дела, это правда,"- теперь серьёзно добавил он. "Звонили из района, велено тебя встретить и препроводить к месту назначения. Из вещей только один чемодан? Садись давай, карета подана..." Невдалеке фыркнула лошадь. Они подошли ещё в густом, синем, прохладном молоке к телеге, запряжённой худой, понуро стоящей лошадёнкой. Уже совсем рассвело, по загоревшемуся голубенькому небу лились бордовые, сизые, бледно-оранжевые облачка. И вдруг из-за леса, стоявшего невдалеке чёрной стеной, выглянуло солнце, брызнули во все стороны быстрые, ослепительно яркие потоки. Вся картина мгновенно осветилась бронзовыми лучами - и таинственный, тёмный ещё сосновый лес, уходящий волной за горизонт, и железнодорожная высокая насыпь над головой, и бегущая вниз от неё дорожка в траве, и всё-всё другое от этого края земли до того; весело сверкнули вокзальные окна; из раскрытых дверей им приветливо помахал рукой станционный дежурный.
   Сержант сел впереди телеги на положенную поперёк широкую доску, Игнат, подогнув под себя ноги, устроился сзади. Милиционер чиркнул спичкой, жёлтый огонёк выхватил острый подбородок, чёрные точки ноздрей; закурил, выдул губами в небо облачко дыма. "Но, шельма! Пошла!"- он дёрнул вожжи. Колёса скрипнули, лошадёнка, дёрнув головой, покорно двинулась по накатанной колее к опушке леса. Въехали в лес, тотчас их накрыл синий, влажный полог; шапки высоких сосен закрыли небо; где-то вдалеке загугукал филин, совсем рядом ему отозвался, затрещал коростель. Пахло прелью, не просохшей, сырой землёй.  Мохнатые лапы молодняка, густо выросшего по обеим сторонам дороги, махали у самого Игнатова лица, и он едва успевал от них уворачиваться; на все вопросы сержанта о себе и о своей семье отвечал коротко - "да", "нет".
   "Слыхал, может,- не оборачиваясь, спросил сержант,- Где-то в этих краях самолёт недавно пропал? Вёз полугодовую зарплату работникам крайнего севера. Огромные деньжищи, миллионы. Нет? Вот, значит, у меня помимо тебя имеется ещё задание от начальства - наведаться в эту самую Ивановку, где бабка твоя проживает, и разузнать, знает, слыхал, может, кто-то из её обитателей об этом самом самолёте. Не мог же он в самом деле раствориться в воздухе?"
   Минут двадцать ехали молча.
   "Раз такое дело приключилось...- закурив, стал рассказывать сержант.- Не поверишь, как там тебя? Игнат... В областном центре это нашем было. Вот, жили, как говорится, не тужили, муж с женой, фамилию их уж я позабыл... А оно как в жизни бывает - горячая любовь она быстротечна, ты молодой, этого тебе, слава богу, познать ещё не пришлось, но поучительно для тебя на будущее будет услышать историю... Год-два, пять от силы, совместной жизни пройдут, и чувства уже не те, нет той былой остроты ощущений, начинаются разлады, ссоры по пустякам, взаимное раздражение растёт... А двадцать лет минёт - о том и говорить нечего... Короче, приедаются люди в семейной жизни один к другому, срамота одна - по себе знаю... И рады бы в таком случае супруги разойтись, да как разойдёшься - уже добра совместным трудом немало нажито, квартира отдельная двухкомнатная имеется от месткома, дети, и каждый из двоих на всё добро зарится, жалко пусть даже часть отдавать, вот как люди внутри устроены - жадность она в крови у человека... И тогда - часто это случается - заводят себе супруги от безысходности любовниц и любовников - знаешь, что это такое? - ну вот - чтобы скрасить заскорузлую обыденность своего существования; так и в этом случае произошло - у мужика молодая девица, вертихвостка, завелась, и супруга от него не далеко ушла - привлекла к себе знойного ловеласа при  пышных усах и ещё с кое-чем пышным, понятно, с чем... И вот что эти двое супругов удумали по совету своих сердцеедов - сжить свою законную, так сказать, половину со свету... то есть буквально в мир иной отправить... Вертихвостка, которая на квартиру и на денежные доходы своего пристарелого ухожора позарилась ему и говорит: знаю, мол, одного урку, так этот урка законченый за ящик водки кого хочешь ножом в подворотне пырнёт, концов не сыщут... И ловелас своей пожилой пассии советует: надо, мол, муженька твоего - того, к праотцам отправить, и тоже утверждает: что знает кого-то из уголовного мира, кто на злодейское убийство ради совсем незначительной суммы денег способен... Так и порешили... Ну и каков итог данной истории, догадываешься? То-то. А не рой другому яму, сам в неё угодишь... Так и лежат в могилках на кладбище рядышком муж и жена, в один день трагически погибшие... А урка этот, убивец, понимаешь, один и тот же в обоих случаях оказался... Поймали, конечно, гада, под расстрел пошёл; ну и этих, горе-любовников, до чужого добра дюже охочих, туда же за компанию, как одну шайку-лейку... Вот такие дела, малый. Женился, вышла замуж - терпи, пей горькую чашу, неси тяжкую ношу до конца дней своих... Деток ихних жалко, круглыми сиротами остались... Или вот ещё случай... На зоне дело было... А-ну, стой!.. Кажись, приехали... Тпр-ру!"- сержант, дёрнув поводья, остановил лошадь.
    Лес внезапно кончился. Из-за пригорка показалась деревенька о десяти - не больше - косых избёнок, да заброшенная церквушка с покосившемся на маковке крестом, да ещё раскрытой всем ветрам кузницы, из трубы на крыше которой выбегал струйкой сизый дымок. Окна у всех домов, кроме, пожалуй, двух-трёх, были крест-накрест заколочены досками. Солнце запряталось за тучку, потемнело, налетел прохладный ветерок...
   Телега, поскрипывая колёсами, медленно вползла на узкую, кривую улицу, каурая лошадёнка, качая длинной мордой, помахивая хвостом, со стуком ступала копытами по прибитой дорожке. Вот показалось столетнее, сухое до самой земли дерево, на ветках которого собрались чёрной стаей вороны; переглядываясь, оглушительно каркали; тревога полоснула Игната по сердцу. Он оглянулся, какая-то рябая девка, выйдя из густого малинника, улыбаясь щербатым ртом, игриво задрала перед ним подол платья. Игнат тотчас отвернулся...
   Они остановились возле кузницы, из которой звонко и размеренно лились удары металлического молота. Сержант спрыгнул в траву, поправил ремешок с кобурой, надёрнул на глаза козырёк фуражки. "Как тут у вас в деревне  - всё тихо?"- крикнул сержант кузнецу высоченного роста в кожаном фартуке. "А что у нас тут в лесной глуши чего особого случиться может?"- отвечал мужик громовым басом, закинув молот на огромное квадратное плечо, долго, тяжело посмотрел; в курчавой русой его бороде мелькнул белый, острый частокол зубов. "Бабка вот ейного,- сержант указал на Игната,- Пелагея, не знаешь, где проживает?" "Отчего ж не знать - знаю. Вон в той хате на краю села,"- отвечал кузнец, неопределённо махнув в сторону рукой в широкой брезентовой рукавице, и, отвернувшись, стал что есть силы ударять молотом по наковальне, на которой раскалённый до красна лежал здоровенный острый гвоздь. Тут, откуда ни возьмись, из-за ящиков вышла та самая девка лет семнадцати в давно не стиранном, когда-то, наверное, белом платьице, что только-только повстречалась им на въезде в деревню. "Это дочка моя,- сказал кузнец, знаками показывая девке, чтобы та убиралась с глаз вон,- от рождения глухонемая... А матерь ейная померла два года назад, на погост её снесли..." Отойдя за спину кузнецу, немая, стала показывать в небо руками, мычала, выпучив глаза... Кузнец грозно на неё сверкнул взглядом из-под густых бровей, и та исчезла.
   Дальше, выйдя из кузницы, Игнат с чемоданом в руках и сержант, разбрасывая в стороны острые носки сапог, направились вверх по улице пешком. Им повстречалась тощая старуха в растрёпанных, белых, как снег, волосах, как две капли воды похожая на ту, из Игнатова сна... Он замер, спрятался за спину милиционера. Старуха не сводила с Игната своих страшных, выцветших до бела глаз; из засаленной жилетки торчали её руки, похожие на две кривые ссохшиеся палки; внизу, под платьем топтались два бесформенных чувала. "А-ну-кась, двигай за мной, ребятки..."- скрипучим голосом требовательно сказала она. Они побрели за ней через безбрежные заросли крапивы к низенькому дому, вросшему по самые окна в землю, крыша которого заросла толстым, пушистым слоем изумрудного мха. "Бабка твоя, Пелагея, не хотела упавшие в мешках деньги делить, честная, тудыть в кочерыжку... Властям, говорит, надо доложить... Так мы с кузнецом её - того... Там она, в своей комнате лежит, слишком суха, стара, перчи, не перчи её..." - себе под нос тихо пробубнила старуха, бредя по тропинке впереди них, дёргая сухими локтями. "Какие деньги?"- насторожившись, спросил сержант, скорым шагом подходя ближе к старухе. Игнат подивился услышанному, никак не мог взять в толк, о чём это пробурчала старая ведьма. Комната... Комната?- холодея, он снова припомнил свой сон. "Какие деньги, милок? Ослышался ты...- обернувшись, хитро, лукаво отозвалась старуха.- День-деньской, говорю, трудишься, продыху нет... Заходите в дом, любезные, гостями будете..."
   Все они вошли в дом.
   На плите, под которой горел огонь, в огромном чугуне бурлило варево; дом был наполнен дурманящим, сладким запахом варёного мяса. У Игната заурчало в животе. Старуха половником налила густой дымящийся суп в тарелки. "Ешьте дорогие... Проголодались, чай, с дороги..."- заботливо приговаривала. Нарезала ломтями чёрный хлеб, положила перед ними на стол. Игнат обжигаясь, торопливо глотал ложку за ложкой, откусывал по-больше хлеба; давно он не ел горячего, соскучился... "А что,- с аппетитом жуя, спросил сержант, положил фуражку на стол, сняв её с головы, - много вас тут в данной деревне проживает?" "Да четверо нас всего - я да кузнец, да убогая дочка его, Симка, ну и бабка ейного,- она указала кривым пальцем на Игната,- Пелагея Степановна, чуть помоложе которая меня будет..."
   Она им налила по кружке холодного морса.
   "А знаете, кого вы у меня таперича ели?"- повернув один выпученный глаз к свои гостям, хитро спросила она. "Что?- коротко, тревожно бросил сержант.- Что значит - "кого"? Что ты несёшь, старая?" "А того, кто с неба давеча упал на огромном белом носовом платке с шёлковыми верёвками и шею себе свернул... Пол ноги его ещё в ледне осталось..."- она глухо, протяжно захохотала, задрав седую голову на тонкой, дряблой шее. Игнат похолодел. "Вкусна она, человеченка..." Игната вывернуло наизнанку, он подавился, зашёлся натужным, безудержным кашлем. Сержант схватился за кобуру, но сзади него вдруг вырос кузнец с перекошенным, свирепым лицом, возвышаясь над милиционером на две головы, выбил из рук того пистолет, ухватил своими лапищами за горло  и стал душить; у сержанта на ставшем красным, бордовым лице полезли из орбит глаза, он захрипел, руки его бессильно обвисли по бокам... "Давай, Матвеюшка, давай, души их, окаянных... Ещё мясного у нас с тобой прибавится, ладно, сытно да без забот зиму перезимуем..." Кузнец надвинулся на Игната, шевеля над ним длинными, толстыми пальцами; Игнат повалился перед ним задом на пол, задрав наверх побелевшее лицо. Очнувшись, сержант потянулся за оружием. "Сзади, Матвеюшка!"- пронзительно, молодцевато крикнула старуха. Кузнец поднял из угла топор. Он замахнулся над милиционером, и к ногам Игната прикатилась голова, из которой с удивлением и ужасом на него смотрели ещё живые глаза... Взлетев, Игнат выскочил из дома на крыльцо, что есть силы побежал. Кузнец, рыча, как медведь, размахивая окровавленным топором, грузно, вперевалку бросился вдогонку за ним.
   Игнат, загрохотав ботинками по деревянным ступеням, вбежал в дом своей бабки, рухнул в сенях на пол, он задыхался. В крохотное окошко, прильнув лбом к стеклу, прикрывшись ладонью, заглянул кузнец. Дверь в тёмную комнату была приотворена. Игнат поднялся и вошёл в комнату.
   Неожиданно небо дрогнуло, задвигалось; прилетел, засвистев, ветер, захлопали калитки, ставни, деревья наклонились до самой земли; небо налилось свинцом, почернело, и хлынули из него ледяные, колючие брызги; сверкнула ослепительно нить, упала краем на церковные луковицу и крест, и среди грохота и оглушительного хохота, рассыпая оранжевое облако искр, вздыбились языки огня и принялись, приплясывая, лизать подолы мокрых туч. Крест наклонился, скрючился, и огненный шар с гулом обвалился вниз и разлился по траве и горькому воздуху.

1986



Заставка из И-нета.