Мандарин и черти

I

Мандарин Ван Фу-линь, правитель уезда Сунцзян, был человеком приличным, богобоязненным и до крайности жадным. Жадность его была не та мелкая, обывательская, что довольствуется лишней чаркой риса, — нет, жадность его была широкая, размашистая, как разлив реки Хуанхэ в дождливый год. Он брал с крестьян налоги, потом брал ещё раз, потом придумывал новый налог — за воздух, которым они дышат, за воду, которую они пьют, за тень, которую они отбрасывают на его землю. И крестьяне платили, потому что куда денешься? Мужик — он как бамбук: гнётся, гнётся, а потом или ломается, или выпрямляется. Но пока гнулся, молчал.

Усадьба его стояла на холме, над деревней, и была она выстроена по всем правилам фэн-шуй, какому позавидовал бы любой уважающий себя мандарин . Стены из красного кирпича, крыша с загнутыми вверх краями — точно крылья летящей птицы, ворота с двумя каменными львами, у которых от времени стёрлись не только носы, но и выражение морды: теперь они смотрели на мир с одинаковым каменным равнодушием. Вокруг усадьбы росли персиковые деревья — не для красоты, а для защиты: персик, как известно, отгоняет злых духов, и веточки его развешивают над дверьми и кроватями, чтобы нечисть не пролезла . Мандарин верил в это всей душой. А душой он верил во всё, что защищало его от невидимых врагов.

По вечерам мандарин сидел на террасе, пил чай с жасмином и смотрел на деревню внизу, как хозяин смотрит на своё стадо. В воздухе висел дым от кизяка, которым топили печи, смешивался с запахом речной воды и влажной земли — запах, который бывает только в китайской деревне перед закатом, когда солнце садится за рисовые поля и всё становится золотым, а потом сиреневым, а потом серым, как пепел. Тишина стояла такая, что слышно было, как где-то далеко лает собака и как стучит колотушка ночного сторожа. И в этой тишине мандарину было неспокойно. Потому что тишина — это когда духи прислушиваются.

А в деревне жил крестьянин по имени Ли Шань. Был он человеком небогатым, но с головой. Или, вернее, не то чтобы с головой — голов много, — а таким, который умеет замечать. Он замечал, например, что мандарин боится. Боится не разбойников, не войны, не голодного бунта — нет, мандарин боялся чертей.

Всякий раз, когда в деревне кто-нибудь умирал, мандарин присылал своих слуг — проверить, не осталось ли после покойника злого духа. Когда на реке тонул человек, мандарин приказывал поставить на берегу каменный столб с надписью, чтобы дух не подходил к усадьбе. А по ночам, если ветер завывал в трубе — а ветер в трубе воет так, что и покойник встанет, — мандарин звал даоса, и тот ходил по комнатам с медной кастрюлей, в которой горела сера, и курил благовония, и читал заклинания, и бил в гонг, потому что шум, по древнему китайскому поверью, разгоняет духов лучше всякого заклинания .

— Страшное дело, — говорил мандарин своим приближённым, когда даос уходил. — Черти — они везде. В воздухе витают, в воде живут, в дом заползают. Никогда не знаешь, где они. Поэтому надо быть начеку.

Крестьяне слушали это и посмеивались в кулак. Но вслух не смеялись, потому что мандарин был мандарин.

II

Ли Шань пришёл к мандарину в тот день, когда налоговый сборщик в третий раз переписал его поле.

Было утро, и над деревней висел туман — густой, как рисовый отвар, такой, что соседнего дома не видно. Пахло сырой землёй и дымом. На улице было тихо, только петух орал где-то за оградой, да баба бранилась с курами.

Ли Шань шёл по дороге вверх, к усадьбе, и думал. Он думал о том, что жадность — это как река: пока есть берега, она течёт; а как разольётся — всё смоет. И ещё он думал о том, что у каждого человека есть страх. У кого — за детей. У кого — за хозяйство. А у кого — просто так, от пустоты. И если найти этот страх, можно сделать человека шёлковым.

— Господин, — сказал Ли Шань, кланяясь так, как учили с детства: руки сложены, спина круглая, глаза в пол. — Поле у меня маленькое. Две десятины. А вы пишете, что четыре.

Мандарин сидел за столом, заваленным бумагами, и не поднимал глаз. Перо его скрипело по бумаге, как мышь в подполе.

— Поле твоё — что хочу, то и пишу, — сказал он. — Или ты хочешь, чтобы я написал, что оно шесть?

— Не хочу, господин.

— Тогда иди. И не отвлекай меня. Я занят важным делом — считаю налоги.

Ли Шань вышел за ворота, сел на камень у дороги — тот самый, на котором обычно сидели старики и рассказывали, как раньше трава была зеленее, — и задумался. Мимо прошёл сосед с двумя ведрами на коромысле.

— Чего сидишь? — спросил сосед.

— Думаю.

— О чём?

— О том, что жадность — это болезнь. А от болезни есть лекарство.

— Какое?

— Страх.

Сосед посмотрел на него как на ненормального и пошёл дальше. А Ли Шань встал и направился домой. По дороге он сорвал веточку персика — на всякий случай, потому что шёл мимо кладбища, а там, как известно, всякое водится . Веточку он засунул за пояс. На душе было легко, как бывает легко, когда человек придумал что-то умное.

Дома он взял старую циновку, краски, которые остались от покойной матери — красные, чёрные, ядовито-зелёные, — и принялся за работу. Жена сидела рядом и чинила рубаху, поглядывая на него с подозрением.

— Что делаешь? — спросила она.

— Маску.

— Какую маску?

— Чёртика.

Жена отложила рубаху.

— Ты с ума сошёл?

— Может, и сошёл. Но мандарин — точно.

К вечеру маска была готова. Уродливая — с кривым ртом, с рогами из бамбука, с глазами, нарисованными так, что они смотрели в разные стороны. Маска была некрасивая. Но она была страшная. Такой маской можно было напугать не только мандарина, но и вполне разумного человека.

III

Через два дня мандарин Ван Фу-линь получил письмо. Оно лежало у ворот, придавленное камнем. Бумага была простая, серая, и на ней кривыми иероглифами было написано:

«Великий мандарин. Мы, черти уезда Сунцзян, собрались на совет. Мы недовольны. Ты берёшь с крестьян слишком много. Крестьяне плачут. Мы не можем спать от их слёз. Если ты не уменьшишь налоги вдвое, мы придём к тебе ночью. Все. С уважением, черти».

Мандарин прочитал письмо три раза. Потом позвал даоса.

Даос пришёл — старый, сухой, с бородой, в которой застряли крошки от риса, и с глазами, которые видели всё и ничего не говорили. Он посмотрел на письмо, пожевал губами и сказал:

— Очень плохо, господин. Черти пишут. Это знак. Они собираются.

— Что делать?

— Надо шуметь. Гонги, барабаны, колокольчики. Черти боятся шума, как мыши кота . И ещё — надо купить побольше амулетов. Красных. С заклинаниями. И персиковых веток. И тыкв-горлянок — в них сила от болезней .

— Сколько амулетов?

— Чем больше, тем лучше.

Мандарин велел купить сто амулетов. Он развесил их над всеми дверями, над окнами, над кроватью. Он велел бить в гонг каждый час. Он спал в шапке, потому что верил, что черти заползают в уши. И каждый раз, когда ветер стучал в ставни, он вскакивал и кричал:

— Кто здесь?!

Никто не отвечал. Но мандарину казалось, что отвечают.

На третий день он велел принести во двор жаровню с углями и жечь в ней стручки перца — чтобы дым шёл едкий, удушливый, чтобы черти не вынесли. Слуги жгли перец, кашляли, вытирали слёзы, но мандарин был доволен: раз слуги кашляют, значит, и черти кашляют.

— Хорошо, — говорил он. — Пусть теперь попробуют подойти.

А Ли Шань тем временем готовил второе письмо.

IV

Второе письмо было сложнее. Он не умел писать красиво, а черти, по его мнению, должны были писать плохо. Но плохо писать — это тоже искусство. Он тренировался три дня, выводя кривые иероглифы на обрывках бумаги, и наконец добился нужного результата: письмо выглядело так, будто его писал неграмотный, но злой дух, который только что вылез из-под земли и ещё не отошёл от холода.

«Мандарин. Мы видели твои амулеты. Они не работают. Мы смеёмся над ними. Ты думаешь, что можешь купить защиту за деньги? Мы, черти, не продаёмся. Сегодня ночью один из нас придёт к тебе. Он будет стоять у твоей кровати и смотреть. Он не уйдёт, пока ты не уменьшишь налоги. С уважением, черти».

Ли Шань сам отнёс письмо к воротам усадьбы. Он шёл по дороге, насвистывая, и встретил соседа.

— Куда идёшь, Ли Шань?

— К мандарину. Хочу попросить о снижении налогов.

— Он не снизит.

— Посмотрим.

Он положил письмо под камень и ушёл. На обратном пути он зашёл на кладбище — не из суеверия, а просто так, посидеть на камне у могилы деда. Кладбище было старое, заросшее травой, и над ним летали вороны, и если долго смотреть на них, начинало казаться, что они что-то знают. Ли Шань сидел и думал о том, что дед был мудрый человек и всегда говорил: «Не бойся того, кого нет. Бойся того, кто есть». Хорошая была мысль. Ли Шань запомнил её ещё в детстве и теперь наконец нашёл ей применение.

V

В ту ночь мандарин не спал.

Он лежал в постели, укрывшись одеялом до подбородка, и смотрел в темноту. Он слышал каждый звук. Скрип половицы — раз, два, три. Шорох мыши — где-то за стеной, маленький, наглый. Шум ветра — в трубе, в ставнях, в ветвях персикового дерева за окном. И ему казалось, что черти уже здесь. Что они ходят вокруг дома, что они смотрят в окна, что они ждут.

— Господин, — сказал слуга, который дежурил у двери. — Может, чаю?

— Молчи! — прошипел мандарин. — Они услышат.

— Кто, господин?

— Черти!

Слуга вздохнул. Он был простым человеком и в чертей не верил. Но спорить с мандарином не стал. Он просто сел на пол у двери и закрыл глаза.

В комнате было темно и душно. Мандарин надышал так, что воздух стал влажным. За окном прошёл сторож и стукнул в колотушку — глухо, как по дереву. Мандарин вздрогнул.

— Кто здесь? — прошептал он в темноту.

Темнота молчала. Но в этом молчании было что-то такое, отчего мандарину хотелось закричать.

Утром он собрал совет. На совете он объявил:

— Налоги надо уменьшить. Временно. Пока черти не успокоятся.

— Господин, — сказал старший сборщик. — Если мы уменьшим налоги, мы потеряем деньги.

— А если черти придут ночью, мы потеряем головы! — закричал мандарин. — Что важнее?

Сборщик не нашёл, что ответить. Он посмотрел на других членов совета, но те сидели с каменными лицами и не смотрели на него. Каждый думал о своём. Каждый боялся, что если он возразит, то тоже попадёт в список — не в список чертей, а в список мандарина, что было ещё хуже.

Налоги уменьшили вдвое. Крестьяне удивились, но обрадовались. Они не знали, почему мандарин так поступил. Только Ли Шань улыбался в бороду.

— Чего лыбишься? — спросил его сосед.

— Так. Радуюсь жизни.

— Чему тут радоваться?

— Тому, что справедливость иногда приходит. Даже если её никто не звал.

VI

Но на этом Ли Шань не остановился.

Он понял, что страх — это как рис: если его поливать, он растёт. И он решил поливать. Он написал третье письмо. В нём черти благодарили мандарина за снижение налогов, но просили ещё. Они писали, что им понравилось, и они хотят, чтобы налоги были отменены совсем. И ещё — чтобы мандарин построил на краю деревни кумирню в их честь. Маленькую. Но с хорошей крышей.

Мандарин прочитал и побледнел.

— Они наглеют, — сказал он даосу. — Что делать?

— Надо принести жертву, — сказал даос. — Черти любят жертвы. Зарежьте петуха. Или собаку. Или, в крайнем случае, белую лошадь. Белая лошадь — это очень хорошо. Черти её боятся, но и уважают.

— Белую лошадь? — ужаснулся мандарин. — Это дорого!

— Тогда петуха.

Мандарин зарезал петуха. Кровью нарисовали круг вокруг дома — на земле, на камнях, на пороге. Даос читал заклинания — длинные, с перечислением имён всех чертей, которых он знал. Он говорил: «Небо кругло, земля квадратна. Куда ни достигнет сила сего талисмана, мириады чертей истребятся. Быстрей, быстрей, как демон Люйлин, получай указ Высочайшего Духа» . Мандарин слушал и дрожал. Он представлял, как черти сидят где-то в темноте, за рисовым полем, и смеются над его петухом.

— Они смеются, — прошептал он.

— Кто, господин? — спросил даос.

— Черти. Они смеются над нами.

Даос ничего не ответил. Он был старый и знал, что иногда лучше молчать.

А Ли Шань в это время сидел дома и пил чай. Чай был простой — зелёный, из тех, что продают на базаре по три медяка за горсть. Но пился он хорошо, потому что на душе было спокойно. Жена спросила:

— Тебе не страшно? Вдруг он узнает?

— Как он узнает? — удивился Ли Шань. — Чертей-то нет. Есть только моя маска и мои письма. А мандарин сам себя пугает. Я ему только помогаю.

— А если он всё-таки поймает тебя?

— Тогда я скажу, что это не я. Что это черти. Он же в них верит.

Жена покачала головой и ушла спать. А Ли Шань сидел у окна, смотрел на луну — круглую, белую, как рисовое зерно, — и думал о том, что человек, который боится чертей, уже наполовину черт. Потому что страх живёт не снаружи. Страх живёт внутри. И если ты его кормишь, он растёт. А если ты его не кормишь — он умирает.

VII

Прошёл месяц. Мандарин похудел, побледнел и перестал выходить из дома. Он боялся всего: сквозняка, тени, крика петуха. Он спал только днём, потому что ночью бодрствовал — ждал чертей. Он велел поставить у каждой двери по зеркалу, потому что старые бронзовые зеркала отгоняют злых духов и даже исцеляют от безумия . Зеркала висели везде: в спальне, в столовой, в уборной, даже в сарае, где хранили рис. Слуги ходили на цыпочках. Даос жил во флигеле и читал заклинания по ночам. Гонги били каждый час.

А крестьяне жили хорошо. Налоги были маленькие, сборщики ходили смурные, а Ли Шань стал чем-то вроде местного героя. Правда, никто не знал, что это он. Все думали, что черти действительно существуют и что они — добрые.

Однажды к Ли Шаню пришёл сосед.

— Слушай, — сказал сосед, усаживаясь на корточки у его дома. — А ты веришь в чертей?

— Верю, — сказал Ли Шань. — Как же не верить? Вон, мандарин их боится. Значит, они есть.

— А почему они мандарина пугают, а нас — нет?

— Потому что мы их не трогаем, — сказал Ли Шань. — Мы живём тихо. А мандарин — жадный. Черти жадных не любят.

Сосед задумался. Потом сказал:

— А может, нам тоже написать письмо? Ну, этим чертям? Попросить, чтобы они и нам помогли?

Ли Шань покачал головой.

— Не надо, — сказал он. — Черти — они не любят, когда их тревожат по пустякам. Они приходят только тогда, когда это действительно нужно.

Сосед ушёл. А Ли Шань сел у окна и засмеялся. Тихо, чтобы никто не слышал. Он смеялся над мандарином, над его страхом, над его амулетами и гонгами. И над собой — над тем, что он, простой крестьянин, оказался хитрее самого мандарина.

VIII

А мандарин всё боялся.

Он боялся настолько, что однажды ночью ему действительно показалось, что он видит чертей. Это был не Ли Шань и не его маска — это была его собственная совесть, которая, как известно, страшнее любого черта. Она сидела у его кровати, смотрела на него и молчала.

— Кто ты? — прошептал мандарин.

Совесть не ответила. Она просто смотрела. И в этом взгляде было всё: и украденный рис, и обобранные крестьяне, и слёзы вдов, и голодные дети. И ещё — тишина. Такая тишина, которая бывает после дождя, когда весь мир замирает и ждёт, что будет дальше.

— Я исправлюсь, — сказал мандарин. — Я всё исправлю.

Совесть исчезла. А мандарин лежал и думал о том, что, может быть, черти — это не то, что приходит извне. Может быть, черти — это то, что живёт внутри. И от них не спасут ни амулеты, ни гонги, ни заклинания. Ни красные бумажки с иероглифами, ни персиковые ветки, ни тыквы-горлянки, которые он велел развесить по всему дому.

Утром он позвал слугу и сказал:

— Напиши указ. С этого дня налоги — прежние. И ещё: пусть вернут крестьянам всё, что взяли лишнего.

Слуга удивился, но указ написал. Он был простым человеком и не понимал, почему мандарин так переменился. Но он видел, что мандарин перестал бояться. И это было хорошо.

А Ли Шань, узнав об этом, только покачал головой. Он понял: мандарин испугался не чертей. Он испугался самого себя. И это было самое большое чудо.

IX

Прошло ещё несколько месяцев. Мандарин перестал бояться чертей, но стал бояться людей. Он понял, что люди страшнее. Люди могут написать письмо, нарисовать маску, притвориться чертом. Люди могут смеяться над тобой, а ты даже не узнаешь, что они смеются.

А Ли Шань жил спокойно. Он по-прежнему ходил на поле, платил налоги — теперь справедливые, — и по вечерам сидел у дома, пил чай и смотрел на закат. Закат в Сунцзяне был особенный: солнце садилось за рисовые поля, и небо становилось сначала розовым, потом красным, потом фиолетовым, а потом — тёмно-синим, как чернила. И в этом небе зажигались звёзды, одна за другой, и над деревней поднимался туман, и где-то далеко лаяла собака, и пахло дымом и речной водой. Хорошо было.

Иногда к нему подходили соседи и спрашивали:

— Ли Шань, а ты не знаешь, кто напугал мандарина?

— Не знаю, — отвечал Ли Шань. — Может, черти. А может, кто-то умный.

— А что лучше — черти или умный человек?

Ли Шань улыбался и говорил:

— Лучше — справедливость. А как она приходит — через чертей или через людей — это уже неважно.

Соседи кивали и уходили. А Ли Шань сидел и думал о том, что в мире много страхов. И все они живут в головах. И если человек боится чертей — значит, он уже наполовину черт. А если он боится совести — значит, он ещё человек.

И он смеялся. Тихо, про себя. Потому что смех — это единственное, что остаётся, когда всё остальное уже сказано.

А над деревней вставала луна — круглая, белая, как рис. И где-то в усадьбе на холме мандарин спал без снов, потому что впервые за много лет ему ничего не снилось. Ни чертей, ни совести, ни страха. Только тишина. А тишина — это когда духи прислушиваются. И мандарину казалось, что они слушают. И что они, может быть, даже улыбаются.

Но он уже не боялся. Он просто спал.

Конец