Леди Чаттерлей

Осень – время мелодрам, чтобы скрасить ежедневно исчезающие краски недавнего лета. Сегодня – мой взгляд на экранизацию книги Дэвида Герберта Лоренса «Любовник леди Чаттерлей». Это самый скандальный роман первой половины ХХ века, изданный малым тиражом в итальянской Флоренции в 1928 году и тогда же пущенный под нож в США и Европе. Только в 1960 году наследники Лоренса в результате затяжного судебного процесса добились возвращения книги на полки.

Контекст романа ясен с первых строк. Англия всё ещё викторианской эпохи конца 10-х и начала 20-х годов. Сэр Клифф Чаттерлей – владелец нескольких шахт из знатного рода. Прожив с красавицей-супругой Конни всего полгода после свадьбы, он отправился на Первую Мировую, где был серьёзно ранен и вернулся инвалидом, прикованным к коляске, но с прежними умом и деловой хваткой. Ещё до утраты автономности он воспринимает Конни как бриллиант в аристократическом имении Рэгби. То есть, о ней надо заботиться, чтобы леди ни в чём не нуждалась, иногда давая волю чувствам. При том, что Клиффу нет и сорока лет, близость интересует его не более одного раза в неделю и более возбуждают беседы о будущем угольного холдинга или партии в шахматы. После инвалидности мужа красавица Конни обречена на роль прислуги, сиделки, психотерапевта и образцовой жены без близости. Впрочем, Клифф не возражает, если она отыщет «достойного человека» (разумеется, из аристократов) для зачатия ребёнка, которого он готов усыновить, чтобы продолжить род Чаттерлей. Конни нечаянно знакомится с егерем поместья Оливером Меллорсом. После первой встречи тайком у них вспыхивает та взаимность, видя которую мне всегда хочется сказать: отойди в сторонку и не вмешивайся из любых побуждений, порадовавшись за тех, кому повезло в этом хаосе с узаконенным викторианским язычеством…

Роман Лоренса экранизировался пять раз: в 1955, 1993, 2006, 2022 и 2026 годах. Я потратил полдня, чтобы вникнуть в постановки и счёл безоговорочно лучшей версию 1993 года в виде мини-сериала (4 серии по 50 минут). Шон Бин и Джоэли Ричардсон, на мой вкус, идеальный кастинг для отображения связи красавицы из знати с «простолюдином из леса», отдающим себе отчёт в социальном неравенстве и невозможности открытых отношений в Англии даже в случае развода Конни. Лоренс оставляет финал открытым – да, оба развелись, но побудут 50 дней во взаимной изоляции, чтобы ответить себе на вопрос о возможности/невозможности Без. В сериале финал иной – и, как мне видится, более логичный: пароход, Новый свет, шанс на новую жизнь при презрении сословности и на фундаменте взаимности. Интересно, что Лоренс много раз заочно спорил в дневниках с Достоевским, но всё-таки не стал выводить happy-end, что для т.н. серьёзной литературы всегда было тоном неискушённости автора.

Я скажу о том, что так взорвало критику начала ХХ века до стадии пуска под нож уже отпечатанных тиражей. Это не только влияние на Лоренса фрейдизма. И не описание близости, от нетерпеливо-грубой до более утончённой, когда их тела немного привыкают к наслаждению.

Лоренс бьёт в самые больные точки викторианского уклада и викторианской церкви.

Этикет и уклад – фиговый лист для формального общения в малособытийной жизни. Как только вспыхивает искра подлинного, все викторианские нормы столь же обременительны, как одежда любовникам. И не имеют отношения к замыслу о душе и сердце человека.

Подлинное родство душ может проистекать из восприятия от таинства рождения (у Оливера и Конни это любовь к первозданной природе), может являться следствием обстоятельств былого пути, но почти никогда не означает род, происхождение и сословие – критерии, незыблемые для союзов викторианской знати.

Для полноты отношений насущно взаимное влечение с удовлетворением от близости, а не только общность ценностей. Взгляд и в одну сторону, и друг на друга. Что является естеством: дети, рождённые по любви, уже с яслей ощущают себя иначе, чем отпрыски «воспроизводителей рода».

Молодая женщина может остаться рядом с мужем-инвалидом только из осознанного личного решения. Все иные мотивации бессильны, будь то требования уклада, боязнь осуждения социумом, а в случае с Конни бессилен и страх лишиться наследства. Это абсолютно созвучно и мне: восхищаясь Лариной, примерь на себя или свою дочь её долю, как высшее благо и попробуй хотя бы мысленно донести этот крест, не красуясь перед другими словами о добродетелях.

Поэтому викторианство обречено (так и случилось к концу 50-х – началу 60-х годов). Вынести этот приговор Система не могла, бессильно искромсав последнюю прижизненную книгу Дэвида Герберта Лоренса. Во многом, он повторяет путь Уильяма Блэйка и почти всех русских классиков: после смерти о нём вспоминают чаще, чем при жизни. А я ставлю роман о леди Чаттерлей повыше классики того периода Теодора Драйзера и Маргарет Митчелл.