Этюд Аэлита. Глина и её последствия

(из цикла «ироническая проза»)

Аэлита вошла в кабинет профессора с чем-то, завёрнутым в мокрое полотенце. Она несла это перед собой, как хирург несёт орган для трансплантации — торжественно и слегка испуганно. За ней ввалилась Лесли, вся в серых разводах, будто её только что вытащили из карьера.
— Это ваза, — объявила Аэлита, разворачивая полотенце на столе. Прямо рядом с карандашом, который поспешно отполз на сантиметр сам, без посторонней помощи.
Профессор посмотрел на предмет. Это была не ваза. Это было нечто, отдалённо напоминавшее вазу, если вазу переехал грузовик, а потом кто-то попытался вернуть её к жизни голыми руками.
— Это… концептуально, — осторожно сказал профессор.
— Это провал, — уточнила Лесли, падая в кресло и стряхивая с рукава кусок засохшей глины. — Мы ходили на мастер-класс по гончарному делу. «Найди своё спокойствие через глину», гласила реклама.
— И как, нашли? — спросил профессор.
— Я нашла глину в волосах, — ответила Лесли. — Аэлита нашла глину в чужой вазе. В смысле — испортила чужую вазу, пытаясь помочь соседке по кругу.
— Она попросила помощи! — возмутилась Аэлита. — Я просто хотела центровать её изделие. Мастер сказал: «Центровка — это основа». Я подумала: раз я центрирую свою жизнь каждый день, с глиной справлюсь легко.
— Ты не центрируешь свою жизнь, — заметила Лесли. — Ты постоянно в кабинете профессора обсуждаешь очередную катастрофу.
— Это и есть центровка. Через профессора.
Профессор аккуратно подвинул к себе изуродованный сосуд, покрутил.
— Что случилось с вашим собственным изделием?
Аэлита вздохнула театрально.
— Круг вращался слишком быстро. Я испугалась и нажала на педаль сильнее. Глина взлетела. В буквальном смысле. Кусок попал в потолок студии. Мастер сказал: «Такое бывает у новичков раз в пять лет». Кажется, это был не комплимент.
— А эта, — профессор кивнул на предмет на столе, — это ваша ваза после взлёта?
— Это то, что я слепила из остатков, — гордо сказала Аэлита. — Я решила не сдаваться. Я слепила… нечто.
— Ты слепила пепельницу для великана, — сказала Лесли. — Или кормушку для птиц-мутантов.
— Это ваза для одного цветка. Гордого. Который не боится асимметрии.
Профессор сложил пальцы домиком. Карандаш затих окончательно, будто предчувствуя диагноз заранее.
— Аэлита, вы снова искали идеальный результат с первой попытки. Гончарное дело не про центровку глины. Оно про то, чтобы позволить рукам ошибаться, пока форма сама не найдётся. Вы торопились к результату и раздавили процесс.
— Значит, моя ваза — это метафора?
— Ваша ваза — это ваза. Но подход к ней — метафора. Причём довольно точная.
Лесли фыркнула, отряхивая последний ошмёток глины с колена.
— Мастер сказал, что мы можем прийти ещё раз. Бесплатно. Видимо, из жалости.
— Или из страха, что мы расскажем об этом другим студиям, — предположила Аэлита.
— Тоже возможно.
Профессор подвинул сосуд обратно к ней.
— Заберите. Поставьте дома. На видное место.
— Зачем?
— Чтобы помнить: не всё должно быть симметричным, чтобы иметь право стоять на полке.
Аэлита взяла вазу обеими руками, прижала к груди, как раненого зверя.
— Спасибо, профессор. Я назову её «Первый блин».
— Блины обычно круглые, — заметила Лесли.
— Значит, она новаторская.
Они вышли. Из коридора донеслось: «А я правда попала глиной в потолок или это было художественное преувеличение?» — «И то, и другое, если честно».
Профессор посмотрел на карандаш, всё ещё лежавший подальше от края стола, и записал в блокноте: «проверить потолки, где она могла побывать. На всякий случай. И, возможно, не пускать сюда её изделия».

Конец эпизода.