Картограф из Курска

КАРТОГРАФ ИЗ КУРСКА
Биографический очерк
Как правило, с географическими и топографическими картами, в том числе картами России, мы знакомимся во время учебы в школе. При этом, рассматривая продукцию современной полиграфии, редко задумываемся, если вообще задумываемся, когда же карта страны появилась впервые? А уж о том, кто был первым ее создателем, даже ломать голову не приходится – ведь столько веков прошло… С нашей ментальностью: «что имеем – не храним, потерявши – плачем», – не сохранить. Однако время от времени случается чудо…
Например, благодаря упорству отдельных подвижников, занимавшихся исследованием древних актов Русского государства, стало известно имя составителя второй или третьей редакции карты Московского государства – «Большого чертежа».  И что особо удивительно – это земляк курян Афанасий Иванович Мезенцов (Мезенцев), живший и трудившийся на благо Отечества в первой трети XVII века.
Согласно данным курского ученого, доктора философских и исторических наук, профессора Сергея Павловича Щавелева, автора книги «Историки Курского края. Биографический словарь», «один из первых русских специалистов по картографии и геодезии, организатор строительства Курска как города-крепости Московского государства, родился в Курске и умер после 1636 года».
Несколько ранее профессора С.П. Щавелева очерк «По твоему Государеву указу» о Мезенцеве А.И. опубликовал в книге «Курские встречи» поэт, прозаик, публицист и краевед Юрий Александрович Бугров (1934–2017). «Афанасий Иванович – курянин, – твердо отметил он принадлежность Афанасия Мезенцева к жителям средневекового Курска. Но далее пишет без прежней твердости и уверенности: – К сожалению, не известны даты его рождения и смерти. Мы можем сказать о них только приблизительно: родился в конце XVI века, а умер после 1636 года. Кульминацией его жизни и деятельности стал 1627 год, когда он составил «Книгу Большому чертежу», но и оригинальную карту Московского государства».
Эти сведения о картографе Афанасии Мезенцеве Ю.А. Бугров повторил и в биографических статьях краеведческого словаря-справочника «Курск» (1997) и в 1-м томе Большой Курской Энциклопедии (2004). 
Дальше же и С.П. Щавелев и Ю.А. Бугров с небольшими вариациями о жизни и трудовой деятельности служилого человека, дитя боярского Афанасия Мезенцева в значительной части повторяют за автором статьи «Замечательный географ начала XVII в.» Г.А. Хабургаевым, опубликованной в газете «Курская правда»  3 сентября 1955 года. Если кратко, то у С.П. Щавелева это выглядит так: «В начале XVII в. служил в родном городе подьячим (1613–1616, 1620–1625), начинал его топографическую съёмку и межевание близлежащей округи, а затем и более обширной территории от Орла до Белгорода». А у Ю.А. Бугрова в БКЭ еще кратче: «В 1613–1616 годы служил губным старостой, занимался межеванием земель».
Впрочем, несмотря на краткость пересказа сведений о жизни и служебно-трудовой деятельности А.И. Мезенцева, читателям представлен довольно грамотный служилый человек, обличенный некоторыми полномочиями представителя местной власти.   
Однако заметим, что задолго до Ю.А. Бугрова, С.П. Щавелева и Г.А. Хабургаева некоторые сведения об Афанасии Мезенцеве даны прокурором Верхней расправы Курского наместничества Сергеем Ивановичем Ларионовым (?– после 1803), автором книги «Описание Курского наместничества из древних и новых о нем известий». Данная книга, ставшая одним из первых краеведческих справочников, была издана в 1786 году в Москве.
Первое же упоминание о курянине А.И. Мезенцеве в книге С.И. Ларионова выглядит следующим образом: «В конце сего года [речь идет о 1612 годе. – Н.П.] воеводою был Федор Сомов; губной староста Афанасий Мезенцов».
А перед этим С.И. Ларионов кратко сообщил о «нашествии на Курск польского гетмана Желковскаго со многочисленным воинством» и четырехнедельной осаде города. Тогда куряне под руководством воеводы князя Юрия Игнатьевича Татищева (?– не ранее 1629) крепость отстояли. И, причинив врагу значительный урон в численности войска, принудили его бесславно покинуть Курскую округу. (По некоторым данным, население Курска в 1612 году составляло 1300 человек. Из них 600 человек составляли стрельцы. Но, возможно, под «стрельцами» в данном случае подразумевались все служилые люди курского гарнизона.)
О событиях 1613 года С.И. Ларионов повествует сжато: «Воевода он же Сомов, губной староста Павел Посошков».
А в следующем абзаце несколько шире представлена хроника 1614 и 1615 годов, где вновь упоминается А.И. Мезенцев: «В 1614 году воеводами были: опять же стольник Юрий Игнатьевич Татищев да Матвей Игнатьевич Сафонов; губной староста Афанасий Мезенцов, осадный голова Богдан Виденьев, городовой приказчик Семен Карманов.
Следующий год они же [Татищев, Сафонов, Мезенцев, Виденьев и Карманов. – Н.Д.] продолжалися. В сем году по прошению курских граждан через нарочно посланных в Москву Соборного дьякона Поликарпа и прочих о возвращении чудотворной Иконы, повелением Благоверного Государя Царя и Великого Князя Михаила Федоровича образ Знамения Курской Богоматери в царских чертогах отыскан и возвращен в Курск. Где по принесении поставлен в Соборной церкви в прежде построенный для того во имя образа предел.
В сем же году приходили ногайские татары в Курск воевать, и против них выслан, бывший тогда головой у казаков Иван Антипов сын Анненков, который с курчанами, с детьми боярскими и с казаками прогнал их и в 15 верстах от города, победив их, многих в полон побрал, и бывший у них плен весь возвратил».
Это сообщение С.И. Ларионова ценно не только упоминанием Афанасия Мезенцева и его должности – губной староста – в истории Курского края, но и сведениями об административно-силовом блоке курской власти. Причем, как видим, в цепи событий первых лет царствования Михаила Федоровича Романова (1596–1645), избранного на русский престол 21 февраля 1613 года Земским Собором. А еще оно важно самим перечнем, градацией должностных лиц: воевода, губной староста, осадный голова, городовой приказчик или «прикащик», как сказано у С.И. Ларионова, и голова казаков.
Со времен царствования Ивана IV Грозного и его реформ 1549 и 1550-х годов воевода – представитель центральной власти на местах. Назначался либо лично царем, либо по приговору Боярской думы из числа высшей столичной знати – бояр, стольников. В его руках сосредотачивалась военная, административная, полицейская и судебная власть. Он обладал правом назначать в городе и округе военных помощников, называемых головами. Следовательно, в его местном подчинении находились осадный голова – служилый человек среднего чиновничьего звена, отвечающий за оборону города; казачий голова – служилый человек, отвечающий за отряд городовых казаков; стрелецкий голова – служилый человек, отвечающий за деятельность стрельцов; хлебный голова – служилый человек, отвечающий за снабжение ратных людей и горожан продовольствием; и прочие. Все эти руководители среднего звена местной администрации назначались из городовых дворян или их городовых же детей боярских.
Кстати, городовые дворяне и дети боярские отличались от столичных дворовых тем, что жили и несли службу не в Москве и ее ближайшей округе, а в городах Московского государства. Да и по родовитости они, как правило, уступали столичным, дворцовым. При этом в XVI и в первой половине XVII века дети боярские – обедневшие потомки удельных бояр и младших княжеских дружинников – по своему социальному статусу были выше дворян. Но со временем статусный вектор сменился, а в XVIII веке понятие «дети боярские» вообще исчезло из официального употребления, и остались только дворяне.
Впрочем, более подробно о дворянах и детях боярских сказано в книге курского педагога, журналиста, краеведа, общественного деятеля и члена Императорского С.-Петербургского археологического института Анатолия Алексеевича Танков (1856–1930) «Историческая летопись курского дворянства», изданной в 1919 году в Москве. «В 1566 году высший разряд служивого сословия государь Иван IV наименовал дворянами, – сообщает он. –  К дворянству были причислены потомки прежних старших дружинников, земских бояр и удельных князей, поступивших на службу к московским царям. Дворяне в это время делились на три степени: 1) московские дворяне, 2) жильцы и 3) городовые дворяне. Все знатные лица были московскими дворянами, которые владели землями в Московском уезде. Жильцами назывались лица, состоящие на службе в Москве, но не имевшие в Московском уезде вотчин. Городовыми назывались дворяне, служившие в других городах».
Далее А.А. Танков разъясняет, что во времена Ивана Грозного служилые люди второго разряда (жильцы) назывались детьми боярскими и что в Курском крае в эти времена детей боярских было «очень много в городах». Поэтому нередко они занимали младшие должности – голов, сотников, десятников, а иногда были и простыми воинами, но для них не был закрыт переход в высший разряд.
К третьему разряду, то есть к городовым дворянам, по мнению А.А. Танкова, «относились стрельцы, пушкари, затинщики, казаки и другие лица государевой службы. Они могли быть из дворян, посадских или духовных, но не из крестьян и холопов. И из этих служилых людей, которых, естественно, было подавляющее большинство, составлялись полки, в которых головами назначались дворяне».
Сообщает А.А. Танков и о земельных наделах, которыми по указу царя испомещались служилые люди. По его даным, наибольшие земельные наделы получали бояре, окольничие и дворяне первой статьи – свыше 200 четей (четвертей) или 300 десятин (1 десятина – 1,09 га), дворяне второй статьи – 150 четвертей, дворяне третьей статьи – 100 четвертей. В это же время казаки за службу получали от 10 до 15 десятин земли, а казачий пятидесятник – 20 десятин в одном поле. Но полей, как правило, было три, причем, в разных местах, что способствовало появлению чересполосицы – малоприятному явлению в сельском бытии населения. Кроме того, для кормления лошадей и домашней скотины им выделялись луговые угодья под покосы. Стрельцы, пушкари, воротные и прочие также наделялись земельными участками, но в меньших размерах, чем казаки.
К служилым людям, но с меньшим статусом, также относились подьячие и приказчик. Они также назначались из числа дворян или детей боярских. При этом в воеводской избе (канцелярии) могло быть несколько подьячих и один приказчик. Если подьячие вместе с писцами вели документацию, то приказчик отвечал за получение из казны денежных средств и выдачу денежного довольствия служилым людям «по отечеству» – городовым дворянам и детям боярским – и «по прибору – стрельцам, казакам, пушкарям, затинщикам, воротным, подьячим, государевым плотникам, кузнецам и иным лицам, нанимаемым на воинскую службу.   
А вот губной староста – это выборный представитель земской власти в Русском государстве с первой половины XVI века (по 1702 год). В соответствии с положениями Судебника царя Ивана IV Грозного и его Уложения 1550 года, территория, на которую распространялась власть губного старосты, называлась губой. И, по мнению историков, соответствовала территории уезда (округа). В компетенцию губного старосты входило рассмотрение уголовных дел о разбоях и убийствах, совершенных на данной территории.
В губные старосты, как правило, избирались люди из числа городовых служилых людей «по отечеству», то есть из местных дворян и детей боярских. При этом кандидат на должность губного старосты должен был быть грамотным, знать положения Судебника и Уложения, иметь большой жизненный опыт и известность в уезде.
Как установили историки, избранный в губные старосты «прямой душою и животом прожиточный человек» являлся в Москву в Разбойный приказ, где приводился к присяге и получал губной наказ – документ, в котором прописывались его права и обязанности. Срок нахождения губного старосты в должности не был строго определен законом. (Это наглядно продемонстрировано С.И. Ларионовым в приводимых выше отрывках хроники курской действительности 1612-1615 годов.) Не имелось и законодательного акта, регламентирующего его отношение к воеводам и другим должностным лицам города и округа. Возможно, это оговаривалось в наказе в каждом конкретном случае.  Губные старосты были подсудны Разбойному приказу и отвечали за правильность проведения следствия и вынесение приговора. И хотя губные старосты в прямом подчинении у воевод не находились, но быть в добрых отношениях с ними они были обязаны по чисто бытийным соображениям. При конфликтной ситуации правым останется воевода, назначенный царем, а не губной староста
В классическом варианте в подчинении губных старост находились сторожа, палачи, бирючи (глашатые). Помощь губным старостам также оказывали сотские, пятидесятники, десятники, а также писари и лица (подьячие), проводящие дознание, устанавливающие свидетелей и «послухов», собирающие вещественные доказательства, в том числе орудия преступления.
Из вышесказанного следует, что к 1613 году Афанасий Мезенцев уже был вполне взрослым мужчиной, прошедшим путь служилого человека от «новика», с 15 или 18 лет поступившего на службу, до подьячего и, наконец, губного старосты. Следовательно, в 1613 году ему было около 28–30 лет.  Поэтому время его рождение, – как ни крути, с какой стороны ни рассматривай, – середина 80-х годов XVI века.
В связи с этим даты жизни, особенно даты рождения, Афанасия Ивановича Мезенцева, отмеченные в интернетстатье Олега Данкира «Легенда Дворянского Дома Свотиных-Мезенцевых»: 1605–1643 для «губного старосты в Курске Мезенцова Афанасия» и 1616–1650 для «русского картографа и геодезиста, организатора строительства Курской крепости Мезенцева (Мезенцова) Афанасия Ивановича, весьма сомнительны. Как некорректен и неверен подход автора вышеназванной статьи к разделению одной личности курского служилого человека Афанасия Мезенцева на две. Еще Г.А. Хабургаев отмечал: «О том, что курянин А.И. Мезенцев и «чертежщик» Аф. Мезенцев одно и то же лицо, свидетельствует почерк его собственных грамот: тонкий, обычно некрупный, аккуратный, с угловатыми (не округлыми) буквами».
Если же принять указание исследователя Г.А. Хабургаева и профессора С.П. Щавелева, что А.И. Мезенцев родился в Курске, за аксиому, то возникает вопрос: когда его предки, в том числе отец Иван Мезенцев (Мезенцов), появились в Курском крае?
Из истории Курщины известно, что город Курск и Курское удельное княжество в период с 1238 по 1239 год были захвачены ордами монголо-татар и фактически прекратили свое существование. А трагические события 1283-1285 годов, когда из-за козней баскака Ахмата Хивинца погибли последние курские князья, привели край в полное разорение и запустение. «Сторона Курская пришла от татар в конечное запустение и заросла лесами, обильна стала птицами и зверями», – с горечью констатировал средневековый летописец.
К опустошению края с середины XIV века приложили руку и власти Великого княжества Литовского, захватившие Посеймье, а затем и поляки Речи Посполитой. И только в начале XVI века Курский край вышел из-под власти Речи Посполитой и стал порубежьем Московского государства. Однако малонаселенность его из-за частых набегов ногайских и крымских татар, польско-литовских отрядов и шаек запорожских и днепровских казаков, называемых на Руси черкасами, продолжалась. И только во времена царствования Ивана IV Васильевича Грозного началось систематическое, часто принудительное заселение Курского края служилыми людьми «по отечеству» и «по прибору», получавшими в качестве оплаты ратного труда земли. Либо в виде вотчин, передававшихся потомкам по наследству, либо в виде поместья, дававшегося на время службы. Позже закон испомещения несколько раз пересматривался. 
Кстати говоря, в заселение Курска свою лепту внес лично царь Иван Грозный. Как сообщают курские краеведы и историки, 12 марта 1582 года им был издан указ о суде над государственными преступниками и о ссылке их в город Курск за ябедничество. В частности, в этом указе говорилось: «…а который в жалобнице или в суде лжет и составляет ябеду, того казнить торговою казнью да написати в казаки в украйные города Севск и Курск».
Таким образом, в Курске с подачи царя появились не просто новые жители, а первые казаки.
Но настоящее масштабное заселение края началось при сыне Грозного Федоре Иоанновиче (1557–1598), который продолжил линию родителя по расширению территории государства за счет степных просторов Дикого Поля, по укреплению засечной черты путем строительства новых городов и небольших крепостей – острогов. По его указу в 1592 году был основан Елец, в 1595 – Воронеж, а в следующем, 1596,  построены города Белгород на Северском Донце, Оскол на Осколе и Курск на старом городище на Семи.
Как известно из официальных документов тех лет, Курскую крепость строили воевода Иван Осипович Полев (?–1605), стрелецкий голова Нелюб Огарев да подьячий Яков Окатьев (Акатьев) и вверенные им служилые люди «по отечеству» и «по прибору».
Построенная под руководством Ивана Осиповича Полева, Нелюба Огарева и Якова Окатьева крепость, как установили курские историки, имела форму треугольника, вытянутого ломаными линиями стен в сторону устья Кура. Стены ее были дубовые с пятью деревянными (по-видимому, также из дубовых бревен) башнями: Пятницкой, Красной, Никитской, Въездной и Тускарной. (Позже к ним в стене со стороны Тускари добавятся еще три башни – Пьяная и Оскольская.) А в самом остром углу крепости, недалеко от устья Кура, был построен небольшой острог – Меловая башня  (позже – бастион Белград). Стены Меловой башни были сложены из белого камня. Отсюда и ее название, которое в XVII веке достанется и бастиону Белграду.
Из всех башен крепости самой большой была Пятницкая, расположенная в сторону современной Красной площади. К воротам этой башни со стороны посада через ров был перекинут довольно узкий – лишь бы можно проехать на телеге – подъемный мост. Красная башня, как согласованно отмечают все краеведы, находилась в северо-восточном углу крепости, Никитская – в северо-западном, а Въездная и Тускарная – на восточной стороне. Из крепости к Тускари, как и в прежние докняжеские и княжеские времена, был прорыт подземный ход протяженностью, по разным исследовательским оценкам, от 48 до 50 метров.
Новшеством, по сравнению с предыдущим строительством, стало то, что крепостные стены, кроме высоких (до 4 сажен) башен с амбразурами, имели еще и «отводы» – выступы, предназначенные для фланговой стрельбы по штурмующим. Другим нововведением явилось строительство внутри крепости частных «осадных дворов», которыми пользовалось население посада и ближайших деревень во время набега татарских орд и осады города.
После строительства крепости, как и в легендарные княжеские времена, в междуречье Тускари и Кура оживился посад. А также появились слободы Стрелецкая, Казацкая и Пушкарная, населенные служивыми «по прибору» людьми – стрельцами, казаками, пушкарями, воротными, затинщиками и прочими мелкими воинскими чинами. Кроме того, на берегах рек стали возникать починки и селения служилого люда – поместьями и дворами.
По завершению строительства И.О. Полев стал первым руководителем-воеводой города-крепости и уезда. А заселялся Курск и ближайшая к нему округа «переведенцами из Мценска и Орла и добровольно приходящими из других городов». Кстати, упоминаемый выше голова казаков Иван Антипович Анненков имел орловские родословные корни.
Таким образом, либо среди служилых людей, строивших Курскую крепость, либо среди переселенцев их Орла и Мценска вполне могли находиться предки Афанасия Мезенцева – отец Иван Мезенцев, а также его братья или другие ближайшие родственники – Юда, Василий и Воин Мезенцовы (Мезенцевы), сыновья которых будут фигурировать в Курской десятне за 1636 год. И по социальному положению в иерархической цепочке населения того времени относились они к категории служилых людей среднего или низшего звена. Скорее всего, к детям боярским.
Данный статус родителя позволял Афанасию Мезенцеву в отроческие годы (с 10 до 13 лет) научиться чтению, письму, счету и черчению, то есть получению грамоты (в частном порядке  у местных курских подьячих или священников). Других форм обучения в Курске в то время, к сожалению, не было.
Наличие грамоты в свою очередь способствовало отроку Афанасию сначала быть помощником у площадного писаря или подьячего, а при взрослении пройти три ступени чина подьячего – младшего, среднего и старшего. Наличие последнего чина позволяло начать службу при воеводе, в воеводской избе. По всей видимости, это произошло в конце первого десятилетия XVII века. Как и все местные подьячие, Афанасий Мезенцев с этого времени относился к особой группе служилого неподатного населения, получал денежное и хлебное жалованье, а также мог рассчитывать на поместный (земельный) оклад.
Но все это – в теории, а как было на самом деле, с учетом того, что на юные годы Афанасия Мезенцева пришлось время Великой Смуты начала XVII века, трудно судить. Ведь многие прежние государственные устои были изрядно девальвированы, а то и полностью разрушены. По данным С.И. Ларионова, в период с 1603 по 1611 год сведений о воеводах в Курске и других начальных людях нет. В связи с этим, как говорит русская пословица, «уже не до жиру – быть бы живу». И только в 1612 году, как отмечалось выше, в Курске на воеводстве находился Юрий Игнатьевич Татищев – Рюрикович в 23 колене.
Но это – по данным С.И. Ларионова. На самом же деле в Курске с 1601 по 1602 год воеводами были Григорий Семенович Овцын )?–1603/04) и Андрей Александрович Нагой (Нагово) (?–1618). В 1602 году А.А. Нагова на курском воеводстве сменил Дмитрий Юрьевич Пушечников (?–1632). А с 1604 по 1605 год воеводой в Курске находился князь Григорий Борисович Долгоруков-Роща (?–1615), которого сменил ставленник Лжедмитрия I князь, Рюрикович в 22 колене, Кондратий Иванович Щербатов (?–после 1605). И только с 1606 по 1610 год, во времена царствования Василия Ивановича Шуйского (1552–1612), сведений о курских воеводах не имеется. Но это не значит, что воевод в городе не было. Возможно, они и были, но история память о них по каким-то причинам не сохранила.
Зато известно, что в 1606 году через Курск в сторону Москвы на помощь крестьянскому войску Ивана Исаевича Болотникова (?–1608) прошли казацкие шайки, возглавляемые терским казаком Ильей Ивановичем Горчаковым, назвавшимся царевичем Петром. И тогда с этими казаками из Курска ушли некоторые жители.
Афанасию Мезенцеву в это время было немногим более 20 лет, но судьба уберегла его и от расправы казаков Ильи Горчакова, и от присоединения к ним. Судя по последующим событиям в его жизни, он остался в Курске и пережил лихолетье Смутного времени.
А при воеводе Ю.И. Татищеве Афанасий Иванович Мезенцев, возможно, был не только воеводским подьячим, но и одним из защитников Курской крепости в 1612 году. И вместе с другими курянами или курчанами, как назывались жители Курска в те далекие времена, отбивал дневные и ночные атаки войск гетмана Жолкевского.
Стоит также заметить, что по данным С.И. Ларионова, в 1600 году в Курске при воеводе Андрее Замыцком и осадном голове Плакиде Чичерине московские писцы Алексей Федорович Зиновьев и подьячий Яков Акакеев проводили перепись всех селений края и дач за служилыми людьми. И в этой писцовой книге, возможно, находились имена Ивана, Юды, Василия и Воина Мезенцовых (Мезенцевых) с местами расположения и размерами их поместий. Но беда в том, что данная писцовая книга не сохранилась. Возможно, пропала в годы Смутного времени или во время большого московского пожара 1626 года, когда сгорели многие писцовые книги.
О данном прискорбном факте сообщает А.А. Танков в книге «Историческая летопись курского дворянства». «3-го мая 1626 года, – пишет он, –  страшный пожар истребил часть Кремля и Китай-города: "всяких чинов людей дворы начали гореть и многие церкви Божии в Китай-городе и Кремле погорели, опричь больших соборов... И во многих приказах многие Государевы дела и многая Государева казна погорела. Это несчастье весьма тяжело отозвалось на документах Московского Государства и вызвало тогда целый ряд практических затруднений. В Поместном приказе сгорели: 1) Указная книга до 1626 года, 2) книги писцовые, приправочные, отдельные, дозорные, отказные, 3) дачи и 4) столпы». (При цитировании из слов авторского текста были убраны «яти», «еры» прочие грамматические «изыски» того времени.)
С воцарением Михаила Федоровича Романова началось укрепление структур государственной власти, восстанавливалась воеводская и засечная служба сторож, наводился порядок в испомещении служилых людей, велась перепись служилого и податного населения.
В определенной мере данное обстоятельство, согласно данным С.И. Ларионова, позволило Афанасию Мезенцеву в период с 1613 по 1616 год быть губным старостой в Курске и Курском уезде при воеводах Юрии Ивановиче Татищеве, Федоре Сомове и Матвее Игнатьевиче Сафонове. А параллельно с этим вести топографическую съемку Курска и межевание ближайшей округи. Межевание требовалось для определения границ земельных владений курских служилых людей «по отечеству» и «по прибору», испомещенных царскими грамотами и указами.
А служилых детей боярских, по данным А.А. Танкова, «в 1616 году в Курске было 753 человека с головою Баушем Маракушевым». О численности же служилых людей в ближайших к Курску городах А.А. Танков сообщает следующее: «В 1616 году в городах Курского края дворянская конница находилась в следующем количестве: в Рыльске 132 человека, кроме того Государевым указом было назначено в Рыльск "прибыльных" 100 человек детей боярских из Курска. В Путивле было детей боярских Путивлян 150 чел., Черниговцев 124. В Осколе было 223 чел. детей боярских, станичных атаманов 20, в Белгороде детей боярских – станичников 19, полковых 117, волжских казаков 134 с их головою Порфирием Дворяниновым».
К этому, по-видимому, со ссылкой на А.А. Танкова, стоит добавить, что по Оскольской писцовой книге 1615 года, составленной Осипом Секериным и подьячим Добрыней Русановым, в Оскольском уезде, располагавшемся в верхнем течении реки Оскола и ее северных притоков, было  пять станов: Окологородный, Ублицкий, Чуфичевский, Дубненский и Орлицкий. При этом Окологородный стан состоял из одного села Короваева на реке Осколе, в котором находилось 23 двора помещиков без единого крепостного крестьянина. Землю дети боярские, они же служилые люди и помещики, обрабатывали сами «в три сохи», то есть, что смогли вспахать за три дня одной сохой. В Ублицком стане на реке Убли было 1 сельцо, 7 деревень и 7 починков, в которых числилось 36 дворов  и 38 помещиков, проживавших в этих дворах. 115 четей «доброй паши» эти помещики обрабатывали сами «в четыре сохи», так как крестьян у них не было. В Чуфичевском стане значилось 2 села, 6 деревень и 6 починков, в которых было 75 дворов помещиков с таким же количеством населения. На всех помещиков приходилось 148 четей «доброй паханой пашни без пол-осмины и без полчетверика». Землю помещики из-за отсутствия у них крестьян обрабатывали сами. В Дубненском стане на реке Дубне числилось 1 село, 3 деревни и 4 починка, в которых находилось 31 двор помещиков. При этом 31 помещик имели по 9 четей «доброй пашни» каждый, но обрабатывали значительно меньше, ибо крепостных крестьян не имели. В Орлицком стане имелось 2 починка, 2 село и 7 деревень. В них значилось 83 двора и столько же помещиков-однодворцев. При этом в селе Голубином этого стана проживал атаман Парфен Андреев сын Демехин и 22 беломестных казака его станицы.
Характерной особенностью Оскольского уезда было то, что его население фактически состояло из детей боярских, которые кроме пашенной земли имели дачи в виде лугов, сенокосов, лесов, рыбных и охотничьих угодий, пастбищ для домашней скотины.
Входил ли Оскольский уезд в межевальные обязанности А.И. Мезенцева – неизвестно. Но в Курском уезде, где он работал непосредственно, ситуация с землевладельцами обстояла подобным образом. Как сказано в Википедии, «к середине XVII столетия площадь уезда достигла 1200 тыс. десятин (около 13110 квадратных километров), и только 12% этой территории составляла пашня». И делился он на Курицкий, Подгородный, Обмяцкий, Тускорский и Усожский станы. А в каждом стане уже имелись свои починки – начальные места заселений, деревни, сельца, села, большинство из которых уже носили имена первопоселенцев из числа служилых людей «по отечеству» и «по прибору». Например, в Подгородном стане на реке Семи (Сейме) были села Шумаково, Толмачево, Зорино, деревни Толстая Лужа, Бугор и другие. В них обосновались дети боярские Шумаковы, Толмачевы, Зорины, Бредихины, Чаплыгины и другие. В Курецком стане на реках Большой и Малой Курице находились селения Чаплыгино, Брежнево, Мишустино, названные по фамилиям служилых людей детей боярских, являвшихся первозаимщиками. В Тускорском стане уже действовал Коренской монастырь, во владениях которого находились ближайшие к нему селения. А между ними были селения служилых людей. В Усожском стане известны селения Злобино, Глебово, Жердево, Шатохино, Фомино, Жирово, Игино и другие, также названные по фамилиям первозаимщиков, служилых людей детей боярских. А это – десятки и сотни дворов владельцев земельных наделов, испомещений. И все эти селения с их дворами (поместьями), землевладельцами требовалось размежевать и задокументировать полученные данные.    
Таким образом, Афанасию Ивановичу Мезенцеву с командой приданных ему помощников пришлось немало потрудиться, чтобы все земельные наделы измерить «в привязке» к местности, а затем перенести полученные данные на бумагу для отчета перед воеводой.
Естественно, межевание проводилось в соответствии с царским распоряжением и указом от 1613 года «О наделении курских служивых людей старыми и новыми земельными участками» в разных местах Курского уезда. В пересказе А.А. Танкова суть указа заключалась в следующем: «…которые стольники, стряпчие и дворяне московские, дворяне и дети боярские из городов и всяких чинов люди начнут Государю бить челом о поместьях и а поместном приказе старых их вотчин поместных дач сыскать будет нечем, тем челобитчикам велеть к сказке руки свои прикладывать, за кем, в котором городе сколько вотчин и поместий чети за ними в дачах». Вот и надо было сводить концы с концами, делить да межевать. За исходную точку в межевании брались берег реки, речки, ручья (колодезя), урочища, леса, известной дороги, например, Московской. И от этой точки, с учетом географических особенностей, шел отчет саженей с полудня на полуночь и наоборот, а также с восхода солнца на закат и наоборот. (Сажень равен трем аршинам или 2 м 13 см.)
И тут встает вопрос: почему на должность главного курского землемера был назначен именно Афанасий Иванович Мезенцев?  А ответ на этот вопрос, по-видимому, находится не только в грамотности А.И. Мезенцева, но и в том, как он честно и ответственно исполнял непростые обязанности губного старосты. Работа губного старосты не пыльная, но не каждому подойдет. Ибо, как выразился Петр I, «сыск есть ремесло окаянное, и для занятия сим тяжким и скорбным делом потребны люди здоровьем крепкие, духом твердые, нравом лихие, но зла не творящие». Только как быть без зла, когда статья 61 Судебника прямо гласит: «А государьскому убийце, и градскому здавцу, и кромолнику, и церковному татю, и головному татю, и подметчику, и зажигалнику, ведомому лихому человеку, живота не дати, казнити его смертной казнью».
По-видимому, некоторые слова этой статьи требуют пояснения. Государьский убийца – убийца своего господина. Градский здавец – человек, сдавший изменой врагу город, крепость. Церковный тать – вор, обокравший церковь. Головный тать – убийца. Подметчик – человек, подбросивший со злым умыслом какую-либо вещь. Зажигалник – поджигатель, человек, совершивший умышленный поджог. Не каждый служилый человек способен смертные приговоры выносить и присутствовать при их исполнении.
Исследователь Г.А. Хабургаев отмечал, что «из документов того времени известен ряд уголовных дел, которыми губной староста А.Ф. Мезенцев, занимался в 1620–1625 годах». Но конкретных примеров не привел. По-видимому, конкретика малоприглядна. Другие же исследователи этот факт оставили вообще без внимания, словно его и не существовало.
Надо полагать, А.И. Мезенцев с обязанностями топографа, землемера и межевальщика, возложенными на него воеводой, справился так успешно и умело, что сведения о нем дошли до московского начальства. Впрочем, вот как об этом сказал Ю.А. Бугров: «По поручению воеводы занимался межеванием земель, проявив себя искусным «чертежщиком» и рисовальщиком  Воевода рекомендовал его на службу в Разрядный приказ по изготовлению различных географических карт». А профессор С.П. Щавелев за межевую деятельность дал А.И. Мезенцеву такую характеристику: «способный чертежник и рисовальщик, инициативный администратор». И в 1616 году курский губной староста и прилежный землемер Афанасий Мезенцев был вызван в Москву и определен в картографический отдел Разрядного приказа – военного ведомства того времени, где вновь проявил себя с лучшей стороны.
По данным Г.А. Хабургаева, Афанасий Мезенцев чертил карты Московского государства. А точнее, карты отдельных частей государства. Возможно, в границах какого-либо уезда, округа и воеводства. Например, Курского, Орловского или Белгородского.
Как установили немногие биографы А.И. Мезенцева, в 1618 году он упоминается в документах Разрядного приказа. И выглядит это так: «126 года сентября в 22 день чертежщикам, что чертили в Розряде чертежи Московского государства, государева жалованья в приказ Офонасию Мезенцову да Федору Наквасину десять рублей по пять рублей человеку. Офонасий Мезенцов пять рублей государева жалованья взял и руку приложил. Федор Наквасин пять рублей государева жалованья взял и руку приложил». А у Г.А. Хабургаева называется другая дата – 26 декабря 1618 года, и та же плата за работу чертежника – «по пяти рублей Офонасию Мезенцову и Федору Наквасину».
Пять рублей по тем временам – деньги немалые. На них можно было приобрести дом, участок земли, лошадь, корову. А это – целое состояние.
В 1619 году (после поражения польско-литовских и казацких войск королевича Владислава IV Польского (1595–1648) под Москвой в 1618 году) по инициативе польской стороны встал вопрос о заключении мира. Царь Михаил Федорович Романов предложение поляков принял и отправил посольство во главе с боярами Федором Ивановичем Шереметевым, князем Даниилом Мезетским, окольничим Артемом Васильевичем Измайловым да дьяками Иваном Болотниковым и Матвеем Сомовым. Он также приказал при послах быть 41 стольнику, 25 стряпчим и 77 московским дворянам. Кроме того, при послах были дворяне и дети боярские из разных порубежных городов, в том числе из Путивля и, возможно, из Курска и Рыльска. Они должны были участвовать в практическом размежевании пограничных территорий. И кто знает, не был ли в числе последних курянин Афанасий Мезенцев, отменно знавший Курское Посеймье?..
После размежевания пограничья и подписания сторонами Деулинского мира польским, литовским, немецким людям и черкасам (днепровским казакам) было приказано «из земель Московского государства идти вон, а города, которые они взяли, отдать». 
В 1620 году Афанасий Мезенцев, получив бесценный опыт картографирования, по данным его биографов, вернулся в Курск, где по указанию воеводы Семена Ивановича Жеребцова (?– не ранее 1632) вновь межевал земли от Орла до Белгорода. А, по мнению исследователя Г.А. Хабургаева, поддержанном профессором С.П. Щавелевым, не просто занимался межеванием по указанию курского воеводы, но находился на службе. Сначала у орловского воеводы, затем – у белгородского. И вместе с этим занимался отказами земель, то есть исполнял царский указ от 1613 года. В данном случае отказы – это не отмена прежних дач поместий и вотчин, а подтверждение прав владельцев на эти дачи.
Данной деятельностью (межеванием) А.И. Мезенцев, судя по отрывочным сообщениям его биографов, занимался в 1621, 1622 и 1623 годах. В зону межевания «от Орла до Белгорода» входили территории позднейших Фатежского, Курского, Обоянского и Белгородского уездов, а осевыми линиями стали Московская и Белгородская дороги. Именно вблизи этих дорог, а также дорог на Рыльск и Путивль, на берегах рек, речек и колодезей начинали образовываться или уже расширялись ранее возникшие селения служилых людей «по отечеству» и «по прибору». А это сони верст и сотни тысяч десятин. И их надобно не только проехать верхом на коне, но и в значительной мере пройти пешком с деревянным саженем в руках.
Кстати говоря, в 1621 году по приказу царя и по распоряжению воеводы С.И. Жеребцова в очередной раз проходила перепись селений и дач в Курской округе. Проводили ее «дозорщики» Дмитрий Апухтин и Федор Кунаков. Не исключено, что какое-то время дозорщики действовали вместе с командой А.И. Мезенцева, по крайней мере, на территории Курского уезда.
А еще в 1621 году был введен в действие «Устав ратный…», включающий 663 статьи, их которых 500 статей посвящалась пушкарному делу. В других статьях расписывались должности, права и обязанности начальствующего состава всех видов служилых людей как в городских гарнизонах, так и в полевых полках и засечной службы. Непосредственно А.И. Мезенцева «Устав ратный…» не касался, но его статьи он был обязан знать, особенно в той части, где требовалось «из ручниц и пищалей стрелять гораздо». Ведь на воинский смотр Афанасий Иванович обязан был являться с пищалью и должен был продемонстрировать свое умение в стрельбе не хуже других курских ратников.
Стоит также сказать, что в начале 1620-х годов юный царь Михаил Федорович среди главных задач, вставших пред ним, видит и необходимость восстановления порубежной стражи, и строительства новой засечной черты (линии) – Белгородской. Он понимает и целесообразность продвижения вглубь Дикого Поля, откуда по Изюмской и Кальмиусской сакмам, а также Муравскому, Бакаеву, Свиному, Синявскому, Сагайдачному и прочим шляхам волнами накатывали дикие орды степных разбойников, чтобы на дальних подступах пресекать вражеские набеги.
В связи с этим, в 1623 году Михаил Федорович проводит новое распределение курских сторож с учетом требований времени и военно-политической обстановки. Вместо прежних 7 (при царе Иване Грозном) их становится 25.
Согласно данным А.А. Танкова, 1-я сторожа находилась на Лебяжьем броду, в 5 верстах от Курска, и вела наблюдение за реку за Семь на степь на 3 версты. 2-ая – на Ратском Городище, в 20 верстах от Курска, а проезд с этой сторожи был до верха реки Доброй воды. 3-ья сторожа находилась в верховьях реки  Хоны, под Ханским лесом, в 40 верстах от Курска. Она состояла из курских детей боярских и вела наблюдение за Муравским шляхом до 10 верст. 4-ая сторожа располагалась за рекою Семью на речке Млодати, в Галитцкой дуброве по Белгородской дороге. 5-ая – на реке Полной. 6-ая – вниз по Семи, на Городенском городище, ближе к городу Рыльску. 7-ая – на Семи у устья Курицы. 8-ая – на Московской дороге за Княжими лесами. Несколько далее ее находилась девятая сторожа.  10-ая – на Саженском Донце, ближе к Белгороду, Состояла из курских и белгородских служилых людей. 11-ая – на Теребренове ровне. 12-ая – на Сомкове, у Погореловского Колодезя. 13-ая – на Бакаевом шляхе, ближе к Белгороду,14-ая – от Муравскаго шляха в верховье Нижней Россоши. 15-ая и 16-ая –  на р. Ревуте (Реуте) для предупреждения прихода крымских людей. 17-ая – на Псле, у устья Старого Гатища. 18-ая – в верховьях р. Полной, у Заднего буерака. 19-ая – на валках по Московской дороге, 20-ая –  на колодезе Кадорце, 21-ая – в деревне Жировой. 22-ая – на р. Усоже. 23-ья – на Московской дороге, у колодезя в 30 верстах от Курска. 24-ая – на устье реки Сновы. 25-ая – на Меловом броду на реке Семи, между Курском и Осколом. «А видить с ней за реку Семь на польскую сторону большие полки в 5-ти верстах, а малые полки – в 2-х верстах».
В этих сторожах, по данным А.А. Танкова, одновременно находились 3 дворянина или дитя боярского и один казак. Последний, по-видимому, требовался как искусный наездник для ускоренной связи с другими сторожами, полевыми полками и курским гарнизоном. Предусматривалась и смена сторож другими служилыми людьми.
В перечисленных сторожах землемер Афанасий Мезенцев вряд ли участвовал в качестве воина, но во многих местах, где действовали курские сторожи, он межевание проводил. Следовательно, география дислокаций сторож ему были хорошо известна.
В 1622 году в Курске воеводу Семена Ивановича Жеребцова на воеводстве сменил Степан Михайлович Ушаков (?–после 1628). При нем к Курску подходили отряды крымских татар. Но Иван Акимович Анненков, по данным С.И. Ларионова, «с боярскими детьми и со стрельцами побил их, дошед до Изюмской сакмы. И много в полон побрал, и возвратил от них наш плен: мценской, одоевской, белевской и чернской».
Далее С.И. Ларионов сообщает, что «в 1623 году воевода в Курске он же, Ушаков, губные старосты: сначала Яков Толмачев, потом Афанасий Мезенцов. А  Ивану Анненкову было поручено противу татар идти, коих он и победил храбро на Муравской сакме у Думчева кургана». Кратко и понятно. А А.А. Танков к этой краткости дополняет то, что за данную победу над татарами Иван Акимович Анненков в качестве сеунщика – вестника добрых сведений – был направлен в Москву, где был принят и одарен царем деньгами и материалом на шубу.
В 1624 и 1625 годах, по данным С.И. Ларионова, воеводой был все тот же Степан Михайлович Ушаков. При нем осадным головой Василий Сафонов, а губным старостой Афанасий Мезенцов. В 1626 году воеводой стал Данила Иванович Милославский, дед будущей царицы Марии Ильиничны Милославской, жены царя Алексея Михайловича Романова. А губного старосту Афанасия Мезенцова сменил Анисим Дурнев.
Согласно же данным позднейших исследователей жизни и деятельности А.И. Мезенцева, он в 1624 и 1625 годах не только исполнял обязанности губного старосты, но и параллельно с этим опять проводил межевание земель в Курской округе. А в Москву, в Разрядный приказ отбыл не в 1626 году, а в 1625-м.
Оставим в покое небольшие разночтения в годах отбытия Афанасия Мезенцева в Москву и, отталкиваясь от данных А.А. Танкова, обратим внимание на рост числа служилых людей в 1625 году в Курском крае. Так, в Рыльске из Новгорода-Северского было 125 конных детей боярских и 20 человек городовой службы, из Чернигова 58 чел. конных и 36 чел. городовой службы, самих рылян конных 184 чел. и 36 чел городовой службы. Кроме того, 64 чел. конных донских верстаных казаков и 74 чел. рыльских беломестных казаков. Всего 597 человек. Из этого состава служилых людей на варнице жили по месяцу, сменяя друг друга, по 50 человек.
Упоминание в Рыльске служилых людей детей боярских из Новгород-Северского и Чернигова объясняется тем, что эти города по Деулинскому перемирию отошли к Польше, но русские служилые люди из этих городов оставаться на польской стороне не пожелали и оказались в Рыльске и Путивле. При этом новгородские и черниговские служилые люди держались едино и всегда готовы были отправиться на освобождение родных им городов. 
В Путивле было 172 человека конных детей боярских городовой службы и 51 человек пеших. Кроме того, им в помощь были даны 37 человек донских верстаных беломестных казаков и 100 чел. прибыльных курских детей боярских. Всего 360 человек.
В Осколе (Старом) детей боярских и конных казаков было 277 человек.
В Курске детей боярских было 885 человек. Из них жили по 2 месяца, сменяясь, на варнице в Белгородском уезде у Бузовых курганов и у Турьих Лук 100 человек и 100 человек на Валуйке для посольской размены.
В Белгороде детей боярских полковой службы было 164 человека с головою, двумя сотниками и шестью беломестными атаманами. Из детей боярских на варницах жили, сменяясь, по месяцу 50 человек. Здесь же, в Белгороде служили станичную службу 40 станиц, а в станице было по сыну боярскому, по атаману и по 7 человек ездоков и вожей.
Что же касается административно-хозяйственной деятельности воеводы С.М. Ушакова, то, как установили курские историки, при нем довольно успешно развивалась торговля. На местном рынке среди товаров упоминаются уклад (сталь), металлические изделия (рогачи, сковороды, железные котлы, ковши, кочерги и пр.), сохи, сани и телеги. Продавались кожи сырые (говяжьи, коневые, медвежьи) и кожи обработанные, овчина, юфть (баранья, говяжья, коневая). Спросом у покупателей пользовались сапоги, лапти, сукно «муромское», шубы, а также лисьи, куньи, бобровые меха. Не залеживались изделия из серебра. Оптом и в розницу продавалась соль, рыба сухая и свежая (щука, осетр, белуга, сазан), мед, яблоки, орех. Имелся спрос на мыло, деготь, клей, коноплю, хмель, лес. Бойко шла торговля скотом и птицей (лошадьми, коровами, овцами, поросятами, гусями и курами) и многим другим.
При этом, как отмечают исследователи, такие товары, как соль, что очень важно, рыба и железо, имелись в большом количестве и были доступны не только богатым дворянам, но и простым горожанам.
К чему такие подробности? А к тому, что курский служилый человек, сын боярский Афанасий Мезенцев жил и работал не в замкнутом пространстве, а в кругу людей разных сословий и характеров, на фоне исторических событий края и государства. При этом имел собственные пристрастия - черчение и рисование, склонность к путешествиям и исследованиям. С кем-то дружил, а с кем-то старался общих дел не водить. Был женат и имел детей. За государеву службу был испомещен земельным наделом, который обрабатывал, скорее всего, силами собственного семейства, так как сведений о владении им крепостными крестьянами у его биографов не имеется.
Итак, в 1625 году (по другим данным – в 1626 году) А.И. Мезенцев был вызван в Москву, в Разрядный приказ. Здесь, как сообщают его биографы, по поручению царя он в 1626 году выполнил чертеж города-крепости Вязьмы.
Город Вязьма, расположенный на одноименной реке, известен с 1239 года. В Смутное время, после вторжения польских войск, в окрестностях Вязьмы происходили крестьянские волнения, и город неоднократно переходил из рук в руки.  По Деулинскому мирному договору город отошёл к Русскому царству, здесь происходил обмен пленными между сторонами. Но набеги поляков продолжались. Требовалось Вязьму превратить в город-крепость. Вот и понадобился курский опытный землемер и картограф Афанасий Мезенцев для составления плана города. Как сказано выше, в 1626 году план был составлен, и тут же началось строительство крепости. Как сообщают историки, к 1632 году была создана каменная крепость при шести башнях на месте прежних деревянных сооружений. И в этом – немалый созидательный труд курянина А.И. Мезенцева.
Затем Афанасий Иванович принимал активное участие в обновлении карты Московского царства – «Чертеж всему Московскому государству». А также составил «Книгу Большому Чертежу» – текстовое описание местности в пределах Московского государства и ближайшего приграничья по старым и новым чертежам
Но, прежде чем приступить к описанию деятельности А.И. Мезенцева над составлением «Большого чертежа всему Московскому государству и написанию «Книги Большому чертежу, несколько слов о мотивах их создания и времени создания. Здесь надо помнить, что происходило это в начале второго десятилетия царствования Михаила Федоровича Романова. Русское Московское государство еще не окрепло после многих лет Великой Смуты, когда приходилось снова налаживать охрану порубежья от татар и поляков, восстанавливать и укреплять Большую засечную черту, думать о строительстве новой засечной черты – Белгородской, контуры которой уже начали проявляться при продвижении русских служилых людей вглубь Дикого Поля.
Но прежде чем приступить к строительству засечной линии и укреплению сторож, царь приказывает думным боярам и дьяконам найти старые чертежи Московских и пограничных им земель, чтобы лучше ориентироваться в территориальном пространстве.  И тут выяснилось, что старые чертежи (карты), в том числе и большой чертеж Московского государства, по одним данным, составленный в 1552 году по указу царя Ивана IV Грозного, по другим – по указу сына Грозного, царя Федора Иоанновича, оказался в плачевном состоянии. (По данным Википедии, на первой версии настаивал историк Василий Никитич Татищев (1686–1750), а о второй говорил писатель и историк Николай Михайлович Карамзин (1766–1826).)  Срочно требовалась реставрация этого чертежа или замена его на новый. В итоге, как знаем, это ответственное государственное дело в Разрядном приказе дьяками Федором Лихачевым и Михайлом Даниловым было поручено курскому служилому человеку, сыну боярскому, губному старосте, землемеру и картографу с десятилетним опытом Афанасию Ивановичу Мезенцеву.
Приступив к работе, Иван Афанасьевич первым делом обновил основу карты – полотно, затем на истертых местах аккуратно наклеил на полотно листы бумаги. Материал по его запросу был получен в приказе. После этого, ориентируясь на прежний  ветхий чертеж времен царя Ивана Васильевича Грозного и другие чертежи отдельных областей Московского государства, соблюдая прежний масштаб, сделал новую прорисовку рекам, лесам, горам и селениям в старом чертеже. Когда реставрационная работа была выполнена, разрядные дьяки Федор Лихачев и Михайло Данилов, зорко и придирчиво осмотрев весь чертеж, приняли работу. И тут же, не теряя время даром, доложили царю, не жалея хвалебных слов в адрес картографа. (От последнего зависела широта царской милости в виде золотых рубликов для них самих.)
Смотрел или не смотрел царь Михаил Федорович на реставрированную карту – «Чертеж Московского государства» – неизвестно. Впрочем, будем считать, что смотрел, ибо «свой глаз – алмаз!». К тому же и наставление родителя помнил: «Доверяй, но проверяй».
Но со времен царя Ивана Васильевича Грозного Московское государство где-то расширилось, в том числе за счет освоения степей Дикого Поля, а где-то со времен Смутного времени, ужалось, уступив отдельные города Литве и Польше. А их предстояло возвращать – земля-то русская. Вот он и посоветовал разрядным дьякам (цари не приказывают, они советуют) подумать о новом чертеже, включающем в себя рязанские, северские и польские города.
«Будет исполнено, царь-батюшка! – отвесили земной поклон Федор Лихачев и Михайло Данилов. – будь спокоен! Только… – переглянулись меж собой дьяки. «Что «только»? – нахмурил сурово брови царь. – Говорите толком. Я повелеваю». – «Немного бы рубликов прибавить… – смущенно, но в один голос пояснили дьяки, – на бедность нашу, – «Делайте дело, а я – не обижу, – счел нужным завершить беседу царь и, стукнув посохом о пол, направил свои стопы к выходу из Разрядного приказа. 
После этого, в том же 1627 году Афанасию Ивановичу Мезенцеву пришлось приниматься за новый чертеж. Но пока Афанасий Иванович занимался новым чертежом с городами рязанскими, северскими и польскими, царю пришло на ум подготовить к чертежам Московского государства словесное описание. Не царское, мол дело на чертеж очи пялить да думать, сколько верст от стольного града до какого-то города. А то еще и высчитывать эти версты. Пусть все это будет прописано в книге.
Свои государственные думки царь довел до боярина и дьяков Разрядного приказа, а те, в свою очередь озадачили этим Афанасия Мезенцева. «Да какой из меня словесник, – смутился чертежник. – Я отродясь, кроме челобитен и краткой описи земель служилых людей, не писал». – «А приговоры татям да разбойным людишкам? А?.. – тут же напомнили с хищным и ироничным прищуром глаз разрядные дьяки. «Так то писали подьячие, а я только подписывал», – попытался оправдаться незадачливый курянин. Но, как старых воробьев на мякине не провести, так и разрядных дьяков оправданиями не смутить. «Не боги горшки обжигают, – наставительно и безапелляционно заметили они. – Делай что сказано, а то и живота можно лишиться».
Живота лишаться не хотелось, и курянин приступил к написанию «Книги Большому чертежу».
Откуда это известно? Да из его челобитной на имя царя, написанной «тонким, некрупным, аккуратным, с угловатыми (не округлыми) буквами почерком», на который обратил внимание исследователь Г.А. Хабургаев.
В челобитной, поданной осенью 1627 года, сказано: «Царю государю и великому князю Михаилу Федоровичу всея Руси бьет челом холоп твой Афонка Мезенцов. По твоему государеву указу в нынешнем 136 году, сентября в 12 день, в Розряде я холоп твой большой чертеж зделал и мне холопу твоему в Розряде твои государевы дьяки велели чертежом, что я, холоп твой, зделал против старого чертежу морю и рекам и городам зделати роспись и по росписи чертежи справить. Милосердый государь, царь и великий князь Михайло Федорович всея Руси, пожалуй меня, холопа своего, вели мне дать корм покаместо напишу всему чертежу роспись. Царь государь и великий князь Михайло Федорович всея Руси, смилуйся, пожалуй». А резолюция в виде приписки в конце челобитной гласила: «По сей челобитной велено на корм дати 2 рубль сент[ября] во 17 день».
То ли царь был прижимист, то ли дьяки Разрядного приказа Федор Лихачев и Михайло Данилов постарались, но деньги на прокорм на этот раз оказались не столь большими, как раньше, так как в октябре все того же 1627 года от А.И. Мезенцева царю все тем же аккуратным почерком направляется следующая челобитная: «Царю, государю и великому князю Михайлу Федоровичю всеа Русии бьет челом холоп твой Афонка Мезенцов. Милосердый государь, царь и великий князь Михайло Федорович всеа Русии, пожалуй меня, холопа своего, вели мне дать свое государево жалованья корм на нынешний месяц октябрь покаместо зделою чертежную книгу. Царь, государь и великий князь Михайло Федорович всеа Русии, смилуйся».
Царь, надо полгать, вновь смилостивился и велел дать ему «на прокорм» еще несколько рублей.
Итогом же стало то, что в 1627 году Афанасий Иванович Мезенцев, как сообщают его биографы, находясь в Москве, изготовил «Чертеж Московского государства и степи до Азовского моря», «Большой чертеж Московского государства» с указанием «Резанских, Северских и Польских городов» и «Книгу Большому Чертежу».
Чертежи работы курянина  до потомков, к сожалению, не дошли. Но в 1668 году, когда уже не было на этом свете ни царя Михаила Федоровича Романова, ни картографа Афанасия Ивановича Мезенцева, ни воевод, ни осадных и казачьих голов, с которыми Афанасий Мезенцев некогда нес государеву службу, дьяком Д.М. Башмаковым была составлена опись карт Разрядного приказа. В этой описи под первым номером шел «Чертеж большой, наклеен на полотне, прибит к скалу [по-видимому, прибит к скалке, к деревянной планке для сворачивания вокруг нее. – Н.Д.]. На нем надпись: «Чертеж польским городам и полю». Сделан в Разряде в 135 году». [7135 год старого летоисчисления – это 1627 год от Рождества Христова. – Н.П.]. Под вторым номером значился «Чертеж Московского государства и степи до Азовского моря». Наклеен на полотно, ветох».
Эти данные для потомков сообщил исследователь Г.А. Хабургаев. И он же отмечал: «Предполагается, что чертеж Московского государства – это и есть копия старого чертежа. Что же касается чертежа, описанным первым и назван «Большим чертежом», так как он по своим размерам превосходит все остальные, то это, несомненно, и есть тот саамы оригинальный чертеж «Резанским, и Северским, и Польским городам», который составлен в 1627 году».
Сразу же заметим, что данной версии придерживался Ю.А. Бугров, и она же находится в тексте Википедии о «Книге Большому чертежу».
Теперь несколько слов о литературном труде А.И. Мезенцева. По своему жанру рукописная «Книга Большому чертежу» относится к деловой технической документации, с внесением в нее географических, топографических, этнографических, археологических и исторических элементов. При этом «Книга Большому чертежу» не просто рукописная, а со всеми каллиграфическими особенностями того времени.
Правда, в 1792 году, во времена императрицы Екатерины II, текст КБЧ был издан в типографии. Но опять же с правилами грамматики конца XVIII века, хотя и при сохранении норм русского языка начала XVII века.
В советское время «Книга Большому чертежу» издавалась в 1950 гуду в Москве и Ленинграде под редакцией К.Н. Сербиной. Язык XVII века в ней сохранен, но буквенный багаж использован новый, послереволюционный.
Ныне текст КБЧ имеется в Интернете, но он явно не академического редактирования, так как в нем немало чисто технических погрешностей. Например, в тексте выделен раздел «Река Уграл». Ясно, что речь идет о реке Угре, а буква «л» в конце слова «Угра», возможно, лишняя и появилась случайно при электронной версии перевода старого текста в привычный нашему времени буквенный текст.
При этом, фактически, оставлен сплошной текст, без абзацев и деления на главы. Только, по-видимому, после редактировании текста во времена Екатерины II, обозначены части текста – «Роспись Изюмской дороги», «Дон», «Река Днепр» и некоторые другие.
Современному читателю, со школьной парты привыкшему к упорядоченному стилю изложения текстового содержания любого произведения, в том числе и делового, технического, совсем не просто читать и воспринимать текст «Книги Большому чертежу». Но современникам Афанасия Мезенцева, с доисторических времен определявших пути-дороги не от города к городу по сухопутью, а вдоль русел рек, все было ясно и понятно. И в многословье, приличествующем современным людям, они не нуждались. Достаточно было сказать: «А ниже Терехтемирева с версту, с Московской стороны, пала в Днепр река Трубеж, ниже Киева 60 верст; а река Трубеж пала в Днепр с полуночи на полдень», – как сразу понятно, где это и как происходило. Даже направление течения реки Трубеж определены: с севера на юг.
Тем не менее, в сплошном тексте «Книги Большому чертежу» просматривается довольно большое предисловие, в котором автор пытается обосновать особенности, причем непростые особенности его работы над этим трудом. И выглядит это после неоднократного редактирования так: «Книга Большому Чертежу, что сделан в Разряде новый чертеж всему Московскому государству, городам, и полю, и рекам, и всяким полевым именным урочищам в 135-го году.
По государеву цареву и великого князя Михаила Феодоровича всеа Росии указу сыскан в Розряде старый чертеж всему Московскому государству по все окрестные государства. И в том чертеже и мера верстами, и милями, и конскою ездою, сколько ехать днем станичною ездою на день, написано, и мера верстам положена.
И тот старый чертеж ветх, впредь по нем урочищ смотрить не мочно, избился весь и розвалился. А сделан был тот чертеж давно при прежних государех. И в Розряде дьяки, думной Федор Лихачев да Михаило Данилов, велели, примерясь к тому старому чертежу, в той же мере сделать новой чертеж всему Московскому государству по все окресные государства. А другой чертеж велели зделать от царствующаго града Москвы к Резанским, и Северским, и Польским городам. От Ливен от города тремя дорогами до Перекопи: дорогою Муравским шляхом, дорогою Кальмиюскою, середнею дорогою Изюмскою против разрядной старой росписи, что сделана в Разряде при прежних государях. От Ливен до Перекопи, и от Перекопи до Козлева, до Бакчисарая и Альмасарая, и до Корсуни, и до Кафы, и до Крыма, и до Балыклея, и до черкасов, что промеж Черного и Азовского моря остров Таурика, а ныне Крымская орда. И теми тремя дорогами [дать роспись] рекам и колодезям, и на реках татарские перевозы и перелазы [указать], которыми татаровя приходят в Русь. И [дать обозначения] всяким полевым призначным урочищам, до которых ездят из Белагорода станицы и кладут доездные памяти.
А сделав всему тому чертеж, и на том чертеже города, и реки, и всякие урочища [обозначив], велели подписать порознь, подлинно, как было подписано и написано всякому урочищу в старом чертеже. И против чертежных подписей урочищам книгу написать, и в книге и в чертеже знамя мере верстам положить по прежнему, как была мера верстам в старом чертеже положена.
И в Розряде чертеж всему Московскому государству по все окрестные государства от Студеного моря с западной стороны, от устья реки Тенуя, к морским берегам к востоку до устья Кола; и от устья Кола морским берегом до Соловецкого завороту, до устья реки Нивы, реки, и колодези, и всякие признаки [показакны].
И от устья реки Нивы на восток морским берегом до Сумского острогу и до усть реки Онеги; и от Онеги до усть реки Двины; и от Двины до усть реки Печеры, до Пустоозера. И от Пустоозера до устья реки Князковои и берегом Нарымским; до реки до Оби, реки и всякие урочища [отмечены]. И за реку за Обь морским берегом до реки Таза и реки Пура до Мангазеи; и по Енисею реку.
А на полуденную сторону от верху реки Тенуя по Двину реку по Полотск; и от Полотска по реку Березань и до Днепра реки. И рекою Днепром от Дорогобужа до Киева; и от Киева и до Черного моря [пути показаны].
А от реки Таза и от реки Оби вверх по Оби Обдорскую, и Югорскую и Сибирскую землю до Нарыма, до Пегие орды [написал]. И кочевую Казацкую орду; и Больших Нагаев кочевья [обозначил]. И Бухарские и Юргенские города.
И реку Волгу до Астарахани, и реку Дон до Азова, и меж Азова и Астарахани до Хвалимского моря поле и реки, где кочюют Малые Нагаи [показаны]. И от Астарахани морским берегом до Яика, и реку Яик до Терка, до Тюменского города [начертил]. И реку Куму, а по ней Можаров юрт; и реку Терек и по ней Пятигорских черкас и кабарду в горах, и окохи, и минкизы, и осохи, и кугени [написал].
И от Тюменского [острога] Дербент Железные Ворота и Шамаху, до усть реки Кура; и Иверскую Грузинскую землю до Кизылбаш, против старово чертежу [показал], что в чертеже цело новый чертеж сделан.
А другой чертеж против старого разрядные росписи от царствующего града Москвы, Резанским, и Северским, и Польским городом, и полю, и рекам, и всяким урочищам до Перекопи тремя дорогами, и Крымской орде новой сделан. И всякие урочища на чертежах против росписи и против старого чертежу подписаны; и на чертежах знамем мера верстам положена.
И в книге сей, против чертежной меры, впереди, на остаточном листу [показана], а в конце мера обеим чертежам положена, почему в чертежах считать верстами, сколько от которого до которого урочища.
В начале книги сея написан царствующий град Москва на реке на Москве, на левом берегу; а река Москва вытекла по Вяземской дороге, за Можайском верст с 30 и больши. А от Москвы дорога до Серпухова 90 верст. А Серпухов стоит на реке на Наре, от Оки реки с версту».
Вот с такого предисловия, в котором дана аннотация всему содержанию, начинается основной текст «Книги Большому чертежу».
Важной особенностью литературного произведения, А «Книга Большому чертежу» - безусловно литературное произведение и никак иначе, – является патриотизм автора, его любовь к Курскому краю. Река Семь или Сейм, как называется она ныне, не самая большая в Московском государстве XVII века, где уже были и Дон, и Волга, и Днепр, и Десна, и Ока, и та же Угра, впадающая в Оку, встречается несколько раз. Во многих частях текста, кроме Семи, упоминаются другие реки Курского края: Тим, Оскол, Ворскла, Псел, Пела и прочие. Называются и города Курск, Рыльск, Белгород, Путивль, Оскол. Естественно, в географическом сочетании с реками и городами соседних территорий. Но такая часть текста «Книги Большому чертежу, как «Уграл», географии, ландшафту, гидрониму и топонимике Курского края посвящена почти полностью. И хотя текст этой части довольно большой, но отрывок из него, чтобы не быть голословным, приведем в качестве доказательства патриотизма А.И. Мезенцева. С небольшими правками это выглядит так: «От Брянска 60 верст Карачев, а от Карачева 60 верст Орел. От Карачева ж 70 верст Волхов; а от Волхова 40 верст Белев; а от Белева 30 верст до Лихвина. От Орла 30 верст до Кром; а от Кром 120 верст до Курска.
А Карачев город стоит на реке на Снежети; а Снежеть река вытекла из-под Свиной дороги и пала в Десну реку против Брянска выше посаду. А Свиная дорога от Рыльска до Волхова, а тою Свиною дорогою прихаживали Белоградцкие татаровя Бакаи мурзы на Рыльские, и на Карачевские, и на Волховские, и на Орловские места, пока Польских городов не было.
А прихаживали на Свиную дорогу из Бакаева шляху; а Бакаев шлях от Муравскогов шляху верст с 40 к Днепру. А на Семи татаровя перелази(ли) Семь реку ниже Курска 40 верст, под Городенским городищем. И на том татарском перевозе ныне деревни Рыльского уезду, а сторожа от татар на Городенском городище стоит из Курска».
Опускаем несколько строк о территории Брянского края с его реками, лесами и городами, в том числе Трубцевском, и возвращаемся к Курскому краю: «А от Новагородка до Путивля 90 верст; а до Рыльска от Новагородка 120 верст. А Путивль и Рылеск на реке на Семи; а ниже Новагородка в Десну пала река Семь, от Новагородка 70 верст. А река Десна от устья реки Семи текла 85 верст до Чернигова».
Дальше речь идет о городе Чернигове и Черниговском уезде, что пропустим, как неотносящуюся к Курскому краю. Продолжим же с описания реки Семи (Сейма): «В реку в Десну, ниже Путивля 70 верст, пала река Семь, [которая] течет из-под Рыльска и из-под Путивля. А река Семь вытекла из Пузацкого лесу, из-под Муравской дороги, от верху реки Оскола и от верху Оскольца. А промеж их верховен, через Пузацкий лес, лежит дорога из Крыму в Русь, Муравскои шлях, мимо Ливны.
А в реку Семь с левые стороны, ниже Муравского шляху верст с 10, пала Семица река Донецкая, а вытекла от верха Донца Северского, течет через Муравскои шлях. А выше Донецкой Семицы пала в Семь Семица Котлубанская. А Семь Котлубанская вытекла от верховий Корени и Корочи, из-под Изюмского шляху против Юшковых бояраков. Течет [она] через Муравский шлях, от Пузацкого лесу до Котлубанской Семи верст с 20.
А с другие стороны реки Семи, против Семицы Донецкой, пала в Семь речка Лещин, ниже Семи Котлубанской верст с 10. А Лещин вытекла с верховий реки Тима, протоку верст с 15. А ниже Лещина 10 верст пала в Семь речка Хон, а вытекла Хон из-под Пахнуцковои дороги. А Пахнуцкова дорога промеж Лещина и Хону, от реки Семи в Мелевои брод. А ниже Хону, верст с 15, пала в Семь река Рать, а Рать вытекла из-под Пахнуцковои дороги.
А с другой стороны Семи, версты с 3 выше Рати, пала в Семь речка Полная. А Полная вытекла от верху реки Реута, течет через Белогородцкую дорогу, протоку верст с 30. А ниже Полной, верст с 6, пала в Семь речка Млодать, [которая] течет из-под Галичьей дубровы; а через ее лежит из Курска дорога в Белгород.
А ниже Млодати верст с 74 пала в Семь речка Тускор, а вытекла река Тускор из-под Пахнуцковои дороги, протоку Тускора верст с 40. А потекла под Куреск, а из-под Курска, ниже города версты 2, пала в Семь. А в реку Тускор пала река Снова, от Курска верст с 30, а вытекла от верху реки Оки.
А ниже Сновы верст с 5 на Тускори пустыня монастырь пречистые Богородицы курские, от Курска 20 верст. А ниже монастыря пречистые Богородицы курские пала в Тускор, от Курска верст с 10, речка Обмет, [которая] течет от Теплого колодезя.
В реку ж Тускор, под городом под Курском, пала речка Кур, протоку верст з 12. А вверху Кура, на Московской дороге, Валки, от Курска 12 верст. А на них надолбы, и по вестям стоят [сторожевые] сотни.
А ниже Курска верст с 10 пала в Семь речка Курица, протоку Курицы верст... [данные отсутствуют]. Вытекла [она] от Московской дороги выше Теплаго колодезя. А с другой стороны реки Семи, ниже Курицы версты с 3, пала речка Ворожба. А ниже речки Ворожбы версты с 22, с правой стороны реки Семи пала в Семь речка Рогозна. А ниже Рогозны верст с 54 пала в Семь речка Дична; а ниже Дичны верст с 8, пала в Семь речка Реут; а ниже Реута, под Городецким городищем, пали речки Деревни. А ниже речек Деревень верст с 10 речка Гузномоя; а ниже Гузномои 12 верст речка Избица пала в Семь.
А по правой стороне реки Семи, ниже Гузномои версты с 2, пала в Семь река Свопа [Свапа]. А река Свопа вытекла от верху Оки реки 6 [верст] от Раковых колков из-под Пахнутцковои дороги. Протоку Свапы реки верст с 90. А в реку Свапу с левые стороны, от верховья верст с 20, пала речка Желень, от города верст с 12.
А промеж речки Кура и речки Обмети сверху колодезя Механи Валки, от Курска 12 верст, промеж лесов исстари бывал ров, а ныне по Валком надолбы по вестям татарским, как идут на Русь. Стоит у надолоб из Курска голова с сотнею.
А выше города Курска, у посада от острога, от старого рву, что был большой острог, сажен со 100 и больше, Княжой лес. А ниже города Курска, от города 5 верст, пал с поле в Семь Цветов колодезь; а выше Цветова колодезя на Семи Великой перевоз. А на тот перевоз из Курска дорога в Белгород лежит через Млодоть, ездят от Курска 15 верст.
А от Млодоти 5 верст до реки до Полной. А вверх Млодоти Соколья Дуброва; а под Сокольею дубровою Соколий курган, от города 15 верст, из города видеть. А промеж Млодоти и реки Полной Галичья дубрава на Белогородцкои дороге. В той дубраве из Курска сторожа
От Полной ехать дорогою 20 верст до Крюков, где речка Крюки пала в речку в Пселец. А на дороге, в верх Крюков, вытек колодезь. А в Крюках в верху, опричь того колодезя, воды нет; а ниже колодезя версты с 4 потекла речка.
А от Крюков ехать верст с 20 до речки до Псельца; а на дороге в речку в Пселец из горы течет Гремячий колодезь. А от Псельца верст с 12 до праворотья; а в праворотье с обе стороны дороги леса небольшие. А от праворотья верст с 10 до реки Пела; а от реки от Пела верст с 15 до верха реки Ворскла и до Муравского шляху; а от верху реки Ворскла верст с 30 до Лихова Ерка, а от Лихова Ерка верст с 7 до Белагорода, а положено за 120 верст.
А ниже Цветова колодезя, с другой стороны, пала в Семь речка Моква; а ниже Моквы и Цветова колодезя версты с 3 пала в Семь река Ворожев Верх; а ниже Ворожева Верха пала в Семь река Курица.
А ниже Желени, верст с 16, пала в Свапу, против Гнани, речка Усожа. А Усожа вытекла по Московской дороге, что лежит из Курска в Кромы и во Мценеск, верст с 8 от Теплого колодезя. А Теплый колодезь на Московской дороге, от Курска 40 верст. А в реку Усожу пала речка Гниловод, c правой стороны, вытекла [она] из-под той же дороги. А ниже Гниловода, с другой стороны, пала в Усожу речка Руда.
А ниже Свапы реки, с правые стороны, пала в Семь река Омоня, верст с 12, а от Рыльска Омоня 10 верст. А ниже Омони верст с 7, пала в Семь речка Волынка. А ниже Волынки пала в Семь речка Рыла, от Волынки 3 версты, протоку Рылы верст с 15. А в реку Рылу пала речка Каменка; а до речки до Каменки по Путивльской дороге 10 верст; а вытекла речка Каменка от реки от Семи блиско. А на устье реки Рылы пал в Семь колодезь Дубна, протоку 5 верст.
А промеж реки Рылы и колодезя Дубны, на горе, на правом берегу Семи, город Рылеск. А ниже Рыльска, :с правой стороны Семи по Путивльское дороге, пала в Семь речка Руса. От Рыльска до Русы 25 верст. А на устье речки Русы пал в Семь колодезь Колодежь, а по Путивльской дороге Колодежи от речки от Русы отдались прочь 5 верст. А ниже речки Русы пала в Семь, ниже Путивля 10 верст, река Клевень. А река Клевень вытекла от Рыльска верст с 30.
А река Семь пала в Десну, ниже Путивля 70 верст; а Десна река пала в Днепр. А ниже Десны реки полтрети версты на Днепре с Литовской стороны на правом берегу город Киев. А ниже Киева 6 миль, на правом же берегу, на Днепре город Триполья. А ниже Триполья на Днепре город Витачев Корецково».
Далее в «Книге Большому чертежу» следует описание Киевской округи, которое оставим за скобками данного очерка, так как оно Курского края не касается. Но когда речь зайдет вновь о территории Присеймья, к тексту «Книги» возвратимся. И выглядит это так: «[На дороге к Новгород-Северскому] деревня Крупец, от Рыльска 7 верст. [на дороге в сторону] Новгородка Северского деревня Покровская Рыльская, а между деревней Крупец и деревней Покровской 2 версты. [И здесь находится] деревня Поповкина, от Рыльска верст с 10. [Она] Рыльская на речке на Клевени; а по другой стороне Клевени земля Новогородка Северского...А от Путивля 10 верст, по той же Клевени, рубеж Новагородка Северского».
Вот так подробно, детально и с любовью к малой родине, через реки и речки, колодези, урочища и курганы представлена территория Курского края Афанасием Ивановичем Мезенцевым в «Книге Большому чертежу» А еще это говорит о больших познаниях Афанасия Мезенцева в географии Курского края, причем не только теоретических, но и практических, полученных во время межевания земель для испомещения служилых людей «по отечеству» и «по прибору».
Возможно, некорректно будет сравнивать географические и топографические знания современных курян, имеющих, как минимум, среднее образование, со знаниями служилого человека, дитя боярского первой четверти XVII века А.И. Мезенцева по Курскому краю. Разница в 400 лет непременно скажется. К тому же не все современные жителя края интересуются историей малой родины и вряд ли помнят, что «дым Отечества и сладок и приятен». Однако для краеведов и историков «Книга Большому чертежу» может быть существенным подспорьем. Особенно, когда речь идет о заселении края служилыми людьми и появлении первых курских селений на карте страны. И в этом плане она представляет непреходящий интерес.
И здесь невозможно не согласиться с характеристикой профессора С.П. Щавелева, данной автору «Книги Большому чертежу» и его литературному труду: «В мезенцевских «росписях полю» отражены, помимо всего прочего, важные историко-археологические данные по юго-востоку Руси эпохи позднего Средневековья и начала Нового времени (местоположение городищ, курганов, засек, военно-торговых путей и т. д.). Таким образом, он внес значительный вклад как в повторное освоение Курского края Российским государством в начале Нового времени, так и в накопление географических и исторических знаний о его территории. Столь плодотворный резонанс теории и практики весьма редок в биографиях представителей исторического краеведения, тем более его ранних, донаучных этапов».
Весьма весомы и слова писателя и краеведа Ю.А. Бугрова, сказанные в адрес А.И. Мезенцева: «Многие европейские ученые будут пользоваться работами Мезенцева и удивляться картографическому искусству русского географа». И они вызывают гордость за земляка курян.
Однако возвратимся к Курску и курской действительности. А здесь, по данным С.И. Ларионова, с 1627 года на воеводстве находился Гаврила (Гавриил) Константинович Юшков (?–ок. 1654/58), а губным старостой оставался Анисим Дурнев.
В 1628 году, когда искусный картограф и автор «Книги Большому чертежу» А.И. Мезенцев, по данным курских краеведов, возвратился в Курск и приступил в воеводской канцелярии (съезжей избе) к должности «подьячего с приписью», возможно, пожалованной ему царем за работу в Разрядном приказе, то здесь произошел ряд знаменательных событий.
Во-первых, в 1628 году к Курскому уезду дважды подступали орды крымских татар, нападение которых дважды отбивал Иван Антипович Анненков. Отбивал успешно. В первый раз он с курскими служилыми людьми в ста верстах от Курска взял вражеский стан и освободил из татарского плена жителей Курского, Белгородского и Путивльского уездов. Во второй раз он с курскими ратниками в десяти верстах от Курска, в верховьях реки Новогребли, в ночной атаке разбил вражеский татарский стан и пленил «их табунного голову».
Во-вторых, в 1628 году в Курск из Москвы прибыли писцы Богдан Гаврилович Унковский и Степан Иванович Унковский (двоюродные братья), которые вместе с курским подьячим Иваном Коровиным приступили к переписи селений, дворов, церквей и населения Курского уезда. Афанасию Ивановичу как заместителю воеводы и градоначальника приходилось взаимодействовать с писцами и оказывать им практическую помощь – организовывать охрану, обеспечивать продовольствием и так далее.
В-третьих, по данным А.А. Танкова, в 1628 году в Боярскую книгу были внесены выборные дворяне Иван Антипович Анненков и Богдан Осипович Виденьев.
В-четвертых, численность служилых людей Курского Присеймья возросло. Так, в Рыльске было конных дворян и детей боярских из Новгород-Северского 145 человек, черниговцев – 91, рылян – 220. Всего 456 человек. А к 1630 году их численность возросла до  514 человек. Кроме того, на селитряных варницах Романа-селитрянника с весны и во все лето находилось 50 человек детей боярских и атаманов.
В Путивле было путивльских детей боярских конных 222 человека да жилых казаков 235 человек, черниговцев – 143, донских верстаных и беломестных казаков 37 человек. Кроме того, сюда были приданы 50 чел. карачевских дворян и детей боярских,  100 человек из Курска. Всего 794 ратника.
В Курске в 1628–1629 годах было дворян и детей боярских 864 человека, из которых на Олешкиных селитренных варницах все лето находилось 50 человек детей боярских и казаков, сменявшихся каждые два месяца. Но к 1631 году в Курске численность служилых людей «по отечеству» и «по прибору» увеличилась до 997 человек.
В 1630 году воевода Г.К. Юшков был отозван в Москву, а вместо него был назначен московский дворянин Никифор Сергеевич Собакин (?–1656), имевший чин стольника. При нем в качестве подьячего с приписью продолжал служить Афанасий Иванович Мезенцев. А вот о губном старосте упоминаний нет. Возможно, это говорит о том, что в ходе очередной царской реформы губные избы были переименованы в съезжие или приказные, а должность губного старосты была отнесена к компетенции «подьячего с приписью».
Из деятельности воеводы Н.С. Собакина и его администрации известно, что в 1631 году московские писцы Богдан Гаврилович Унковский и Степан Иванович Унковский, а также курский подьячий Иван Коровин завершили перепись Курского уезда. И из этой переписи стало известно, что в Курске уже были Знаменский монастырь, Троицкий мужской монастырь, построенный Ионою Тёлкой, Можедомский мужской монастырь и Троицкий девичий монастырь.
Знаменский монастырь находился на территории острога, то есть крепости или кремля. При нем имелись церкви: 1) Рождества Богородицы и 2) преподобного Михаила Маленина с приделом Зосимы и Савватия Соловецких чудотворцев. Здесь также находились 114 келий для 40 монахов и одна келья для настоятеля Варлаама, имевшего чин строителя. В 1631 году от молнии случился пожар в монастыре, и его фактически пришлось отстраивать заново.
Троицкий мужской монастырь располагался на высоком выступе берега Тускари. В нем имелась церковь Живоначальной Троицы с приделом святых страстотерпцев Бориса и Глеба. А к монастырю была приписана Троицкая слободка.
Можедомский монастырь находился на Московской дороге, за пределами «большого старого острога». В нем имелась церковь Чудотворца Николая с приделом Ильи Пророка. К этому монастырю, судя по тексту рассказа С.И. Ларионова, в 1631 году уже была приписана Можедомская слободка, расположенная по обеим сторонам Московской дороги.
Троицкий женский монастырь располагался на посаде за «большим старым острогом». В нем имелась церковь Живоначальной Троицы с приделом Обновления храма Воскресения Христова. Здесь же находились кельи, в которых проживало 35 монахинь. На попечении женского монастыря находились 5 келий для убогих. А к монастырю была приписана ближайшая слободка с «непашенными ремесленниками и бобылями». Игуменьей в монастыре названа Сундулея, которая на случай осады города купила у казака Афанасия Сопина осадный двор, расположенный на территории «малого острога».
В 1631 году воеводу Н.С. Собакина сменил Дмитрий Федорович Колтовский (? – не ранее 1643). При нем Афанасий Иванович Мезенцев по-прежнему исполнял должность подьячего с приписью, то есть заместителя и первого помощника воеводы. В это время он, как сообщают Ю.А. Бугров и С.П. Щавелев, А.И. Мезенцев подготовил чертеж (карту) Курской крепости, которая была отправлена в Москву, в Разрядный приказ. По мнению С.П. Щавелева, это был «самый ранний чертёж крепости Курска, относящийся к первой трети XVII в., по всей видимости, работы А. И. Мезенцева (1628–1631)».
А к Курску в конце апреля 1631 года опять подходили татары, которые в сорока верстах от города «сбили сторожу» и разорили деревню Картавцову. В Курске же, согласно данным разрядных книг, в это время проживало 1564 человека «всяких чинов», в том числе 100 детей боярских и 50 казаков.
В 1632 году, после окончания срока Деулинского перемирия, началась новая война между Речью Посполитой (Польшей) и Русским государством, и Курское порубежье стало ареной бесконечных столкновений и сражений между польско-литовскими и русскими войсками. На стороне поляков были запорожские и днепровские казаки – черкасы.
Как сообщают некоторые историки, во время этой русско-польской войны по указу царя впервые были созданы и использованы в военных действиях полки иностранного строя – рейтарские, драгунские и копейщиков. Но в городах Курского Посеймья их пока не было. (Они появятся в 1650-х годах.)
В военных походах войск царя Михаила Федоровича на территорию Речи Посполитой для освобождения русских городов как нельзя лучше пригодился Большой чертеж А.И. Мезенцева. В Разрядном приказе с него были перерисованы на отдельные листы нужные фрагменты, которыми пользовались русские воеводы при выборе маршрута движения к тому или иному городу.
А в Курске с 1632 по 1633 год на воеводстве находились князь Матвей Васильевич Прозоровский (? – не ранее 1668), Рюрикович в 22-м колене, и Степан Михайлович Чириков  (? – не ранее 1655). При них, согласно данным С.И. Ларионова, в качестве помощника находился подьячий Афанасий Иванович Мезенцев.
К Курску же в 1632 году дважды подходили крымские и ногайские (азовские) татары. В первый раз это было в мае-июне 1632 года, когда татары разграбили деревни Картавцову и Чуйкову и пленили 226 человек. Во второй раз степные разбойники дошли до реки Корочи, где были успешно разбиты курскими и белгородскими служилыми людьми. Кто возглавлял курских казаков, дворянскую конницу и стрельцов, не сказано.
Население же Курска в этом году значительно уменьшилось и составляло 1141 человека «всяких чинов людей». Возможно, это связано как с военными действиями на территории края, так и с переходом части служилых людей в другие гарнизоны.
Весной 1633 года отряд запорожских казаков (черкас) в Белгородском уезде разбил три местные станицы, но на реке Мож его настигли служилые люди атамана Андрея Федоровича Путятинова, которые разгромили вражеский отряд и захватили пленников.
Но поляки и украинские казаки, не считаясь с потерями, вновь и вновь шли на окраины Русского государства. К концу лета 1663 года польско-казацкие разбойные шайки добрались до Курска. Около 2000 «литовских людей и полковых черкас» 24 августа под командованием Острянина, Сенежского, Лаверка и Пырского, поднимая пыль в степи и покачивая множеством знамен, подошли к городу и попытались взять его прямо с марша. Но куряне уже успели приготовиться и дали жесткий отпор.
Не взяв до вечера крепость, поляки и казаки запалили Стрелецкую слободу. В ответ на это курские служилые люди сделали вылазку под руководством опытных ратников И.А. Анненкова и Ивана Бунина. Стремительным ударом они опрокинули врага и заставили его покинуть город. При этом в плен было взято 14 человек.
Среди защитников Курской крепости вместе с воеводами предположительно был и Афанасий Иванович Мезенцев, вооруженный пищалью и саблей. Предположение это основывается на сложившейся практике участия всех горожан, независимо от их сословной принадлежности, в обороне своего города. А служилым государевым людям – тем более.
С февраля 1634 года (по другим данным – со второй половины 1633 года) в Курске в должности воеводы нес службу князь, Рюрикович в 20-м колене, Петр Григорьевич Ромодановский (? – не ранее 1655). О П.Г. Ромодановском известно, что он сын князя Григория Петровича Ромодановского (?-1628), брат Г.Г. и В.Г. Ромодановских. Их род происходил от князей Стародубских, потомков Мономашичей. В 1618 году Петр Григорьевич стоял на приеме шведских послов царским рындой. С 1620 года неоднократно упоминался в числе участников различных придворных церемоний в Москве. В 1624 был поезжанином на свадьбе царя Михаила Федоровича.
Во время курского воеводства у П.Г. Ромодановского в помощниках были губной староста Евсей Стрекалов, а головой стрельцов, казаков и прочих служилых людей – Иван Бунин.
Отстраненный от государственных дел Афанасий Иванович Мезенцев, обидевшись на действия воеводы, послал царю Михаилу Федоровичу челобитную. В ней он, по данным Г.А. Хабургаева, в частности писал следующее: «По твоему государеву указу за мою, холопа твоего, работу – за чертежное дело – велено мне, холопу твоему, быть у твоего государева дела в Курске в подьячих в Съезжей избе в товарищах с воеводой, и твоим государственным делом промышлять вместе о всяких твоих государственных делах за едино. И ныне, государь, по твоему государеву указу в Курск на князя Матвея (М.В. Прозоровского) место прислан стольник Петр Ромодановский. И мне, холопу твоему, в Курске в Съезжей избе в подьячих у твоего государева дела воевода князь Петр быть с собою не велел мимо твоего государева указа не ведомо за что…»
Исследователь Г.А. Хабургаев данный факт в биографии А.И. Мезенцева предал гласности, но причину отстранения курского служилого человека не объяснил. За него это попытался сделать Ю.А. Бугров, написав в своем очерке следующее: «Видимо, князь не хотел иметь своим помощником человека, вышедшего из низов».
Насколько это предположение верно, трудно сказать, ибо новые помощники воеводы – Евсей Стрекалов, и Иван Бунин тоже были из местных городовых дворян и родословной похвастаться не могли.
Чем закончилось дело по челобитной А.И. Мезенцева неизвестно. А курскому воеводе П.Г. Ромодановскому в 1634 году, как сообщают архивные документы и краеведы, пришлось дважды отражать нападения польско-литовской армии. Первый раз это случилось 13 января, во вторник, когда к Курску, крадучись вдоль Сейма (Семи), как сказано в «Повести о граде Курске…», подошло двадцатитысячное польско-литовско-казацкое войско князя Иеремии Вишневецкого. Врагов обнаружила курская сторожа, стоявшая у переправы через реку, примерно в том месте, где ныне Сеймский мост. Один из дозорных, дворянин Никифор Мальцов (Мальцев) стремглав поскакал к крепости, чтобы сообщить воеводе и другим начальным людям о приближении врага.
Заподозрив что-то неладное, или же спросонья что-то померещилось, но в то же самое время ударил в набат дежуривший на высокой колокольне стрелец Киприян Ерпылев. Испугавшись содеянного, он побежал докладывать воеводе, что некая божественная сила сама ударила в колокол, а он тут ни при чем. Но воевода Ромодановский, естественно, не поверил сказке стрельца и приказал учинить сыск, а стрельца взять под стражу за учиненный переполох.
Но тут примчался от переправы Никифор Мальцов с сообщением о появлении врага. Однако воевода принимать меры к обороне города не спешил и приказал проверить это сообщение, показавшееся ему маловероятным и сомнительным.
В разведку был направлен небольшой дежурный конный отряд (станица) курского сына боярского Мартемьяна Никифоровича Шумакова. Возвратившись после столкновения с поляками раненым, Шумаков не только подтвердил слова Мальцова, но сообщил, что «литовские люди» уже на Глинище и построены в боевом порядке. Это означало – будут атаковать с ходу.
Тут уж воевода перестал быть Фомой неверующим и распорядился готовиться к обороне. Но уже поднялся переполох – звон набатного колокола услышали многие. Панику усиливали бежавшие с посада и слободок как служилые люди, так и простые горожане с семьями и скарбом. У ворот Пятницкой башни образовалась давка – все стремились попасть в крепость под защиту ее стен и… 4-х пушек, одна из которых к тому же была с изъяном.
В это время «литовские люди», форсировав маловодный Кур, пошли на приступ Меловой башни или бастиона Белград и овладели им фактически без сопротивления со стороны курян, так как они не успели рассредоточиться по стенам и башням крепости. Водрузив на башне флаг, враги попытались развить успех и дальше, но натолкнулись на организованное сопротивление курских служилых людей. Воеводе Ромодановскому и его помощникам удалось восстановить порядок, пресечь панику и начать оборону.
Сколько раз потом на протяжении долгой осады Е. Вишневецкий ни пытался атаковать крепость, с какой стороны не подступал к ней, но продвинуться дальше Меловой башни не смог, лишь нес большие потери, в том числе и от вылазок курских ратников. Итогом же стало то, что, разорив и ограбив Троицкий мужской монастырь, а также посад, пригородные слободки и селения, Е. Вишневецкий увел войска от Курска, о чем воевода П.Г. Ромодановский поспешил сообщить в Москву царю Михаилу Федоровичу.
Второй раз «литовские люди» и «полковые черкасы» под стенами Курска появились 4 апреля 1634 года. В этот раз командовали ими украинский полковник Данило Данилов, гетман Яков Острянин и, по некоторым сведениям, польский гетман и князь Е. Вишневецкий. В их распоряжении было 12 тысяч запорожских казаков и другого польско-литовского сброда. В Курске же, как сообщают историки и краеведы было не более 1140 человек всего населения, а служилых людей «по отечеству» и «по прибору», надо полагать, вообще в два раза меньше. Но курянам стойкости и храбрости было не занимать. Они не только героически обороняли город под руководством воеводы П.Г. Ромодановского, но и совершали вылазки, нанося врагу потери в живой силе и ущерб в военно-техническом имуществе и оснащении. Мало того, умудрялись брать в плен «языков», которых потом отправили в Москву.
Не добившись желаемого результата и понеся потери, гетманы и полковники увели своих вояк в Полтаву на отдых, естественно, предварительно разорив и ограбив селения Курского уезда.
Многие поколения русских людей, воспитанные на произведениях отечественных классиков, в том числе на повести Н.В. Гоголя «Тарас Бульба», где запорожские казаки представлены в романтико-героическом виде, искренне считали их таковыми. На деле же это были разбойники, пьяницы и убийцы, готовые служить кому угодно, хоть черту лысому, лишь бы им платили да позволяли грабить и убивать. А русских ли, поляков ли, турок ли, украинцев ли, православных ли, католиков ли, или же мусульман – им было все равно.
В 1635 году князя П.Г. Ромодановского на курском воеводстве сменил Нефталим (Невфалим) Бенедиктович Тимашев (Тимашов) (? – не ранее 1656). А Петр Ромодановский после курского воеводства в 1644 году был воевода в Брянске. Затем в 1648 году был поезжанином на свадьбе царя Алексея Михайловича. В 1650 г. воеводствовал в Веневе. С 1654 года значился в государевом полку, а в 1655 г. с тем же полком выступил из Смоленска в поход против польского короля.
Как жил и чем занимался служилый человек Афанасий Иванович Мезенцев в 1634-1635 годы, кроме возможного участия в обороне Курска, неизвестно. По данным Г.А. Хабургаева и Ю.А. Бугрова, последнее упоминание о нем было 31 марта 1636 года. И происходило это при курском воеводе Даниле Семеновиче Яковлеве (?–1664).
Но до этого, 10 марта 1636 года был смотр войск курского гарнизона и Курского уезда – Курская десятня. Сведения о данном мероприятии представлены в книге А.А. Танкова «Историческая летопись курского дворянства». Для полноты картины процитируем эти сведения полностью, предварительно убрав из слов «еры» и «яти»: «Лета 7144 марта в 10-й день по Государеву Цареву и Великого Князя Михаила Феодоровича всея Руси указу, стольник и воевода Данило Семенович Яковлев в Курске по списку смотрел дворян и детей боярских всех на лицо. И окладчиков про них расспрашивал: кто каков на Государевой службе живет конен, оружен и люден, кто в головах и в сотниках, и в губных старостах и у всяких дел. И кто именем дети боярские и всякие служилые и жилецкие уездные люди в 7140, в 7141, в 7142, в 7143 и в нынешнем 7144 году и при котором воеводе в татарские приходы взяты в полон и побиты. И кто убит на бою или на бою же кто в полон взят, и кто сторожи и станицы, и в городах вестовщики в ту пору были. И кто в Курске перед стольником и воеводою перед Данилом Семеновичем Яковлевым Курчане дворяне и дети боярские к смотру объявились конные и оружны и людны, и иные пеши; кто в головах и сотниках и в губных старостах и у всяких дел. И кто именем дворяня и дети боярские, и всякие служилые и жилецкие и уездные люди во 140 и во 141 и во 142 и во 143 и в нынешнем во 144 году и при котором воиводе во тотарские приходы взяты в полон и кто убиты на бою или на бою же в полон кто взяты, и то писано в сей книге».
Конечно, предписание к смотру (разряду) составлено витиевато, где-то в чем-то повторяется. Но тут важно то, что власти не стремились забыть павших и плененных служилых людей разной категории и их вдов и жен, оставшихся с детьми без кормильца. За потерю кормильца в бою, за ранение его в бою и последующую смерть у себя в доме, его семье – жене, незамужним дочерям и малолетним сыновьям давались земельные участки. Об этом хорошо сказано в книге Н.А. Благовещенского «Четвертное право».
Дальше по списку Курской десятни идут выборные дворяне в Курске.
С окладом в 850 четей земли и 25 рублей этот список возглавляет Иван Антипов сын Анненков. На Государевой службе он живет на коне в саадаке, да человек за ним на коне с возжею с пищалью с простым конем, да два человека на конях с пищалью.
С окладом в 600 чет и 25 рублей за ним следует осадный голова в Курске Семен Богданов сын Виденьев – на коне с возжею с пищалью, да человек за ним на коне с возжею с пищалью с простым конем, да два человека на меринах с длинными пищальми.
Далее с окладом в 500 четей и 12 рублей значится Кузьма Богданов сын Виденьев – на коне в саадаке, да человек с ним на мерине с возжею с пищалью с простым конем, да человек на мерине с длинною пищалью.
С окладом в 450 чет замыкает список выборных дворян Воин Антипов сын Анненков – на коне в саадаке, да с ним человек на коне с возжею с пищалью с простым конем, да два человека на меринах с длинными пищальми.
За ними по списку шли служилые люди «по отечеству», но рангом ниже – дворовые. Возглавлял список с окладом в 500 чет Наум Мануйлов сын Бредихин – на коне в саадаке. Следом значился с окладом в 350 чет Тимофей Трифонов – на коне и в саадаке. За ним с окладом в в 300 чет шли Афонасий Мануйлов сын Бредихин – на коне в саадаке и Михайла Антипов сын Анненков – на коне в саадаке. Завершал этот список с окладлм в 250 чет Иван Павлов сын Мишустин – на коне с возжею и с пищалью.
А список городовых служилых людей Курской десятни с окладом в 450 чет открывал Афонасий Иванов сын Мезенцов – на мерине с пищалью. Как видим, денежного оклада за ним не оказалось, но земельное испомещение было значительным – 675 десятин, или не менее 735 га. Ясно, что в одном месте земельные участки бывшего курского землемера и межевальщика не находились, а были разброшены по разным селениям Курского уезда. В каком-то селении, недалеко от Курска, возможно, находился загородный дом семьи А.И. Мезенцева. Помимо городского дома. Не было с ним и людей с пищалями – прямое указание на отсутствие у него крепостных или дворовых крестьян.
За Афанасием Мезенцевым в списке городовых служилых людей с окладом в 400 четей земли шел Сафон Антипов сын Толмачев – на коне в саадаке. После него с окладом в 350 чет были Сава Иевлев сын Горяинов – на коне в саадаке, да человек на мерине с пищалью; Сунбул Тимофеев сын Онофреев – на коне в саадаке, да человек на мерине с пищалью; Дмитрий Васильев сын Кунаков – на коне с возжею и с пищалью, да человек на мерине с пищалью. Замыкал этот список Иван Семенов сын Лукин – на коне в саадаке.
В списке городовых служилых людей с земельным окладом в 300 четей на коне, в саадаке и с пищалью значилось 16 человек. Среди них Кондрат Павлов сын Беседин, Кондрат Микитин сын Шумаков, Василей Дмитриев сын Ноздрачев, Семен Микитин сын Воробьев. Это, так сказать, высший состав городовых служилых людей «по отечеству» и основателей одноименных деревень и других селений в Курском уезде.
С окладом в 250 четей в Курской десятне значатся 24 служилых человека на коне, в саадаке и с пищалью. Среди них губной староста по Курску Иев Федоров сын Стркалов и Микифор Ефимов сын Анненков, по-видимому, один из ближайших родственников И.А. Анненкова.
К средней категории городовых служилых людей Курского уезда, самой многочисленной и боеспособной, относятся дети боярские с окладом в  200, 150 и 100 четей земли.
В списке служилых людей с окладом в 200 четей значится 76 человек. Среди них Осип Иванов сын Мезенцов (возможно, родной брат А.И. Мезенцева), Арис Юдин сын Мезенцов (по-видимому, близкий родственник А.И. Мезенцева), а также Мосей Лукин сын Мишустин, Осип Васильев сын Асеев, Василий Федоров сын Похомов, Кирей Антипов сын Толмачев, Микита Григорьев сын Маслов, Остап Миленков сын Глебов. Кроме того, здесь немало Пашковых, Воробьевых Коневых. Назван и голова стрельцов и казаков на Волуйках Василий Терентьев сын Каменев.
Среди верстанных служилых людей в 1626 году с окладом в 200 чет значится 20 человек. Среди них Илья Воинов сын Мезенцев Возможно, родственник А.И. Мезенцеву, Василий Фролов сын Башилов, Оверкей Сафонов сын Михайлов.
В списке курских городовых служилых людей с окладом в 150 четей значится 96 человек. Среди них губной староста по Курску Микифор Сергеев сын Шуклин, Потап Лукьянов сын Мишустин, Нестор Михайлов сын Брежнев Гордей Васильев сын Мезенцов, Кирилл Ондреев сын Посошков и Митрофан Иванов сын Посошков.
Всего же курских дворян и детей боярских на смотре было 785 человек, в том числе 90 человек на конях, 307 – на меринках, 240 – на меринах и 145 – пеших.
Как видим, в Курской десятне представлен не только Афанасий Иванович Мезенцев, но и его родственники-однофамильцы. Правда, Афанасий Иванович представлен пока что без сыновей. Они на арену курской и российской действительности выйдут несколько позже. Но о них речь ниже.
Пока же стоит сказать, что на 1636 году биография Афанасия Ивановича Мезенцева как бы приостанавливается, что отмечали Ю.А. Бугров и С.П. Щавелев, а до них еще исследователь Г.А. Хабургаев. Но Хабургаев, отмечая значительную роль Афанасия Ивановича Мезенцева в картографии и культурной жизни Московского государства первой трети XVII века, предлагал продолжить поиск сведений о дальнейшей судьбе этого курянина. И курские краеведы вняли этому совету.
В 2011 году в 5-м номере научно-историческом журнале «Курский край», печатного органа Курского областного краеведческого общества, была опубликована статья «Об основании города Обояни». Авторами статьи являлись краеведы И.П. Бабин, М.М. Озеров, В.М. Сляднев. Им удалось найти в архивах челобитную курских и белгородских служилых людей от 1538 года с просьбой о строительстве крепости на полпути между Курском и Белгородом, на старом Боянском городище, при устье речки Обоянки, впадающей в реку Псёл. На эту челобитную последовал указ царя Михаила Федоровича белгородскому воеводе князю Петру Дмитриевичу Пожарскому 31 июля 1638 года.
Среди прочего, в указе царя говорилось: «…велеть на том Обоянском городище устроити жилой город. И служилых людей: и детей боярских, и стрельцов, и казаков, и пушкарей, и затинщиков землею, пашнями и сенными, и всякими угодьи устроить. <…> И как к тебе сия наша грамота придет, и ты б на Обоянское городище послал кого пригоже, да с ним послал Афонасья Мезенцова. И велел бы им то Обоянское городище досмотрети и описать, и на чертеж начертить: сколько тово Обоянсково городища по мере в длину и поперек. И скольких сажень то Обоянское городища в вышину, и речка Обоянка около городища на скольких саженех обошла, и в скольких саженех та речка от городовые осыпи, и далеко ль от тово городища река Псел. И в сколько сажень поперек той речки, и какова в них вода, и ржавцы и топи у тех рек есть ли, и на скольких саженях, в которых местех и далеко ль от городища которые ржавцы и топкия места. И кто имены детей боярских курчан и иных каких служилых людей около Боянсково городища землями устроены, и по скольку чети за кем в дачах и сенных покосов и всяких угодей».
Оказывается, царь Михаил Федорович помнил своего служилого человека из Курска, опытного чертежника и картографа, автора «Книги Большому чертежу Афанасия Мезенцева. Мало того, он был уверен в способностях картографа составить план крепости и дать описание.
Но авторы статьи «Об основании города Обояни» с сожалением отмечают, что «ни Афанасий Мезенцев, ни кто иной, на Обоянское городище не ездил и острог на этом месте построен не был». Однако в википедической статье «город Обоянь» утверждается, что «в 1639 году чертеж был составлен. Он числится в описи 1668 года архива Разрядного приказа». Если это так, то нельзя исключать того, что А.И. Мезенцев все-таки бывал на Боянском городище и чертеж составил.
Правда, до 1647 года Обоянская крепость построена не была. Возможно, не договорились между собой курский и белгородский воеводы, и дело со строительством Обоянской крепости и застопорилось до 1647 года, когда уже не было в живых царя Михаила Федоровича и, по-видимому, Афанасия Мезенцева.
Но долгое время датой образования города Обояни считался 1639 год. Эта дата фигурирует не только в «Исторической летописи курского дворянства А.А. Танкова, но в во втором томе Большой Курской энциклопедии (стр. 92) и в книге «Города Курского края», изданной в 2010 году в Курске. Авторы: Кандидат исторических наук Юрий Александрович Бугров, кандидат исторических наук Римма Зориковна Симонян и журналист, член Курского областного краеведческого общества Анна Алексеевна Бордунова. Заметим также, что в книге С.И. Ларионова «Описание Курского наместничества» датой образования Обояни назван 1623 год. По-видимому, в это время курские сторожи и станицы стали использовать Боянское городище как основной пункт их дислокации и, возможно, отдыха.
Напомним также, что с середины 1630-х годов по указанию царя Михаила Федоровича началось строительство Белгородской засечной черты – оборонительной линии от татар, поляков, литовцев и разбойных днепровских казаков – черкасов. Были построены такие остроги и города-крепости, как Козлов (1635), Тамбов (1636), Усерд (1637), Верхососенск (1637), Царев-Алексеев (1637), Яблонов (1637), Короча (1638), Хотмыжск (1640), Вольный курган (1640), Костенск (1644), Орлов (1645). Они стали надежным щитом Московского государства. И тут нельзя исключать того, что для выбора места строительства этих крепостей Белгородской засечной черты не были использованы труды Афанасия Ивановича Мезенцева – Большой чертеж и «Книга Большому чертежу». Ведь для своего времени они были настоящими учебниками и пособиями к действию. Поэтому грешно было бы их не использовать в столь важном деле, как строительство оборонительной линии. 
Впрочем, оставим Обоянь и другие города в покое и возвратимся к А.И. Мезенцеву, точнее, к его семье. Как сообщают курские краеведы, у Афанасия Ивановича Мезенцева были сыновья, которые так же оставили заметный след в истории Курского уезда и южного русского порубежья второй половины XVII века. Наиболее известны Давыд Афанасьевич, Григорий Афанасьевич и  Василий Афанасьевич.
Давыд Афанасьевич Мезенцев, городовому дворянину, по данным Ю.А. Бугрова в 1688 году «в вотчину пожаловано поместье». И оно стало наследственным для его потомков.
Григорий Афанасьевич Мезенцев в период с 1654 по 1656 год участвовал в войне с Польшей. За личную храбрость, проявленную в боях с поляками, по данным О. Данкира, «пожалован из поместья в вотчину в Курском уезде». А в период с 1688 по 1689 год был губным старостой в Курске.
Василий Афанасьевич Мезенцов, по данным исследователя А. Куркулева, принимал участие в русско-польской войне 1654-1667 годов. В 1670 году был воеводой в Острогожске, где убит восставшими казаками.
Что же касается потомков А.И. Мезенцева, то некоторые из них попали в VI часть родословной книги Курской и Орловской губернии, а в советское время среди них были педагоги, врачи, художники.

Используемая литература и источники:
.
Александров Г.Н. Железногорье. – Орёл, 2000. – 232 с.;
Башилов И.Ф. Топографическое описание Курского наместничества вообще. Рукопись. 1785 г. Некоторые выдержки о Курске и Курской округе. //  Из истории Курского края. Сборник документов и материалов. – Воронеж: ЦЧКИ, 1965. – С. 143-150.
Белов Н.В. История России. – Минск: Харвест, 2008. – 832 с.
Беловинский Л.В. Иллюстрированный энциклопедический историко-бытовой словарь русского народа. XVIII – начало XX в. – М.: Эксмо, 2007. – 784 с., ил.
Благовещенский К.А., Четвертное право. – М., 1899. – 546 с.
Большая Курская Энциклопедия (БКЭ). В 3 томах, 9 книгах. Т.1. Кн. 2. – Курск, 2008. – С. 68-69.
Большая Курская Энциклопедия (БКЭ). В 3 томах, 9 книгах. Т.2. – Курск, 2010. – С. 92-93.
Бугров Ю.А. По твоему Государеву указу // Курские встречи. – Воронеж: Центрально-Черноземное кн. изд-во, 1991. – С.7-10. – [144 c/].
Бугров Ю.А., Бордунова А.А., Симонян Р.З. Города Курского края. – Курск, 2010. – С. 55-59.
Бугров Ю.А., Пахомова А.Н. Власть и дело. – Курск  – Москва, 2012. – 172 с.
Века А.В. История России. – М.: АСТ, Мн.: Харвест, 2005. – 1056 с.
Воссоединение Украины с Россией. Документы и материалы в трех томах. – М.: Изд-во Академии наук СССР, 1954.
Гиновский А.П. (архимандрит Амвросий). История о городе Курске… – Курск, 1792.
Город Обоянь. // Википедия. Интернет.
Зорин А.В. В составе державы Гедиминовичей // Очерки истории Курского края. – Курск, 2008. – с. 372.
Зорин А.В. Оплот Московского царства // Очерки истории Курского края… – Курск, 2008. – С. 512-542.
Зорин А.В., Раздорский А.И., Щавелев С.П. Курск. История города от Средневековья к Новому времени: X–XVII века. // Курский край. Курск. Научно-популярная серия.  Т. 4. – Курск: изд. ))) «Учитель, 1999. – 292 с.
Иванов Б.П. Русский картограф XVII века. // Труды географического факультета Харьковского государственного университета им. А.М. Горького. Т. 4. – Харьков, 1958.
Из истории Курского края. – Воронеж: Центрально-Черноземное книжной издательство, 1965.
История и современность Курского края. Региональное учебное пособие.– Курск, 1998. – 718 с.
История России. С древнейших времен до начала XXI века / А.Н. Сахаров, Л.Е. Морозова. М.А. Рахматуллин и др.; под редакцией А.Н. Сахарова. – М.: АСТ: Астрель: Транзиткнига, 2006. – 1264 с.
Карамзин Н.М. История государства Российского. – М., 2006. – 992 с.
Книга Большому Чертежу. М. – Л., 1950.// Интернет.
Кулюгин А.И. Правители России. – Издание 3-е, исправленное. – М.: ЗАО «Фирма СТД», ЗАО «Славянский дом книги», 2006. – 461 с.
Купчинский И.А. Курск и куряне. – М., 1906.
Куркулев А. Василий Афанасьев сын Мезецов // Курск дореволюционный и Курская губерния до 1917 года. Интернет.
Курск. Очерки истории города. Издание третье, переработанное  дополненное. – Воронеж: Центрально-Черноземное книжное издательство. 1975. – 380 с.
Курск. 980 лет. Юбилейный сборник. – Курск, 2012. – 180 с.
Курск. Краеведческий словарь-справочник. – Курск, 1997. – 495 с.
Лагутич М. Провинциальная хроника. Льгов в истории Курского края. – Курск: Издат. дом «Славянка», 2014. – С. 18-119. [.608 с.]
Ларионов С.И. Описание Курского наместничества из древних и новых разных о нем известий, вкратце собранное Сергеем Ларионовым, того наместничества Верхней Расправы Прокурором. – М.: Вольная типография Пономарева, 1786.
Легенды и предания Курского края. – Курск: КГУ, 2010. –164 с.
Ожегов С.И. Словарь русского языка: 70000 слов. Под редакцией Н.Ю. Шведовой – 22-е издание. – М.: Русский язык, 1990. – 981 с.
Пахомов Н.Д. Воевода Татищев // Ратная доблесть курян. – Курск, 2014. – С. 107-113.
Пахомов Н.Д. Курские однодворцы. – Курск, 2026. – 320 с.
Пахомов Н.Д., Домашева М.Г.  Мезенцев Афанасий Иванович // Писатели соловьиного края. В 5 книгах. Кн. 1-я. – Курск, 2020. – С. 14-16.
Пахомов Н.Д., Пенькова А.Н. Курск: вехи пути. Эволюция власти и общества за тысячу лет. Сборник очерков по истории Курского края в 3-х книгах. Кн. вторая. – Курск: КРОО «Союз курских литераторов», 2021. – С. 85-102.
Прохоров В.А. Надпись на карте. – Воронеж: Центрально-Черноземное книжное изд-во, 1977. – 192 с.
Прошлое Курской области. – Курск, 1940. – 158 с.
Раздорский А.И. Князья, наместники и воеводы Курского края XI-XVIII вв. – Курск, 2004. – 124 с.
Раздорский А.И. Осада Курской крепости в 1612 году в «Повести о граде Курске» XVII века» // Сборнике научных трудов «1612 и 1812 годы как ключевые этапы в формировании национального исторического сознания» – СПб, 2013.
Российская история. Современная иллюстрированная энциклопедия. – М.: РОСМЭН, 2008. – 712 с.
Русский биографический словарь Брокгауза и Ефрона. – М.: ЭКСМО. 2007. – 927 с.
Советский энциклопедический словарь. Издание четвертое. – М., 1988. – С. 1186.
Танков А.А. Историческая летопись курского дворянства. – М., 1913.
Татищев В.Н. История Российская. В 3 т. Т.3. – М.: АСТ: Ермак, 2005.
Хабургаев Г. Замечательный географ начала XVII в. // Курская правда, 03.09.1955 г.
Хрестоматия по истории России. Учебное пособие / авторы-составители А.С. Орлов, В.А. Георгиев и др. – М., 2008. – 592 с..
Хрестоматия по истории государства и права России. Учебное пособие. Составитель Ю.П. Титов. – М.: ТК Велби. Изд-во «Проспект», 2007. – 464 с.
Центральный государственный архив древних актов (ЦГАДА), ф. 210, Разрядный приказ, Севский стол, стлб. 2, л. 179, РГАДА, ф. 210, оп. 14, ч. 1, Севский стол, стлб. № 80, л. 5, РГАДА, ф. 210, оп. 14, ч. 1, Севский стол, стлб. № 80, л.
Чернышова В.К. Правители России от князя до императора / Государи Российские: Князья, Цари, Императоры. – М.: Авконт, 2008.
Шпилев А.Г. Курские разбойники // Институт «Открытое Общество», Ассоциация музейных работников регионов России, Курский гос. областной музей археологии. – Курск, 2000. – 16 с.
Шпилев А.Г. Курские воропаны // Курский край в истории Отечества.– Курск, 2004. – С. 31-33.
Щавелев С.П.  Курские земли между Ордой, Литвой и Москвой // Курский край. Курск. Научно-популярная серия в 20 томах. Т. 4. – Курск. 1999. – С. 132.
Щавелев С.П. Мезенцев Афанасий Иванович // Историки Курского края. Биографический словарь. – Курск: Издательство КГМУ, 2009. – С. 185. – [468 с.].
Щеголев О.Н. Хрестоматия для провинциального юношества по истории города Рыльска. Часть 1.  – Курск: Курскинформпечать, 1994. – С. 263-278.
Ященко А.И. Топонимика Курского края. – Курск, 1958. – 76 с.