Мой дед Павел, ч. 3

ВОЙНА

Когда началась война, дед счёл необходимым записаться в добровольцы. Отговорил его племянник Дмитрий: мол, помереть успеешь, а у тебя жена и дочка. Сам он прошел войну от начала и до конца и остался жив и цел. Самое настоящее чудо.
Мою будущую маму, тогда шестилетнюю девочку, отправили в эвакуацию. По классу люкс: к бабушке и родной тёте во Владимирскую область.
А деда призвали по повестке в начале осени 41-го года и отправили на краткосрочное военное обучение.
Вскоре он отправился бы на фронт, рядовым, в пехоту. Он должен был погибнуть.
Что, или точнее, кто хранит наш род? Думаю, мне известен ответ. Иначе как объяснить то, что произошло?
Кому-то где-то бросилось в личном деле деда в глаза: образование высшее. По тем временам редкость, примерно полпроцента от общей численности населения.
И всё-таки отложили в сторону: может, зачислить на курсы младших командиров? Или ещё как-то задействовать, более рационально?
И выяснилось: художник, специалист по печати!
Газеты, плакаты и листовки нужны не меньше, чем оружие, патроны и снаряды.
А нужных специалистов на всю страну около двух тысяч: нехватка катастрофическая.
Дед получил бронь.
Всю войну он занимался разработкой и совершенствованием полиграфических технологий и обучением специалистов этого профиля.
У него, как ни удивительно, оставались время и силы на другие важнейшие дела: во-первых, он, как единственный мужчина, руководил группой самозащиты дома. Дом стоит до сих пор на улице Костякова. Раньше Москва там и кончалась: дальше были опытные поля Тимирязевской сельхозакадемии.
В ноябре 41-го с крыши ночью были отчётливо видны вспышки выстрелов немецких тяжёлых орудий из районов Лобни и Яхромы.
Основной задачей группы самозащиты была противовоздушная оборона, прежде всего - тушение зажигательных бомб. Бомбили почти каждую ночь, "зажигалок" не жалели. Их надо было хватать специальными щипцами и бросать в ящик с песком или бочку с водой. Если успеешь: бомба могла в любой момент взорваться. Горящий термит тоже засыпали песком.
Не меньшую опасность представляли осколки собственных зенитных снарядов: они могли сильно поранить, надо было прятаться.
Подростки и пожилые женщины во время воздушной тревоги должны были быть в бомбоубежище в подвале дома. Но многие из них лезли на крышу, чтобы бороться с врагом, и прогонять их было бесполезно.
Бабушка всегда была с дедом на крыше, но очень комично: под гул самолётов, вой и взрывы бомб, стрельбу зениток она стабильно засыпала - где придётся. Да так крепко, что деду потом приходилось будить её: вставай, Таня, отбой, прогнали немцев...
В представление членов группы к медали "За оборону Москвы" дед вписал всех жителей дома. Кроме себя: как это, самому себе награду просить? Так и была потом эта медаль у всех, кроме него.
А на работе бабушка рисовала эскизы ярлыков и этикеток для продуктов, которые отправляли на фронт: каши, тушёнки, табака...
Мама ещё не умела писать, тётке Анисье было некогда: работала медсестрой в госпитале. Письма дочери изредка писала моя прабабушка Аграфена, а ей это было трудно: при советской власти, когда ей уже было за пятьдесят, мало-мальски научилась грамоте.
Жизнь в глубоком тылу тоже была не из лёгких.
Весной 1942 года маленькие дети под руководством старших, лет десяти - двенадцати, собирали в корзины молодые побеги сосен и ёлок. Во дворе госпиталя их сыпали в огромный, кипящий на костре котёл, и седой старик мешал варево черпаком в человеческий рост. Это было лекарство от всего: отвар пили раненые и дети - в приказном порядке. Им же обрабатывали раны. Раненые - безрукие, безногие, слепые - очень любили детей и радовались им.
В 1943 стало гораздо легче: появились продукты и лекарства, полученные по ленд-лизу. И грузовики "Студебеккер", что было уж совсем диковинно.
А ещё - на станцию стали приходить составы со взятыми в плен под Сталинградом немцами.
Большую часть из них тоже надо было лечить, и всех - хоть как-то, да кормить. И размещать - хоть где...
Пленных использовали как рабочую силу, это было необходимо. Дети их боялись, женщины плевали им вслед. Но постепенно привыкали...
Когда дед успевал рисовать - непонятно. Но рисовал: улицы, крыши, аэростаты заграждения...
В том же 43-м году эти рисунки (среди множества работ других советских художников) выставлялись в США. В одном только Нью-Йорке таких выставок прошло три: Советский Союз сражается и побеждает.
В том году домой вернулась моя будущая мама. Пошла в первый класс женской школы. Школы всё в том же году разделили, но...
Только на бумаге. Практически нигде, кроме Москвы, не было достаточного количества ни пригодных зданий, ни учителей.
И получилось так, что мама - одна из очень небольшого количества женщин, которые все десять школьных лет проучились без мальчиков. Таких девушек на весь школьный выпуск 53-го года было не более 4%. И ни до, ни после них не было вообще.
Но тогда до этого было далеко. Война продолжалась еще полтора года. Она закончилась Победой: это знают и помнят все. Но после войны - разруха, голод, разгул преступности... С этим боролись, как только могли.
И самое главное: на всех девочек из маминого класса был один живой отец - мой дед, "дядя Паша". Он водил школьниц, всю стайку, в кино, в театр, в парк...
С войны не вернулся никто. Отца не было больше ни у кого.
                ***
Гайки стали закручивать уже в 46-м. А двумя годами позже...
Ждановщина: "безродные космополиты", "низкопоклонство перед Западом", "упадничество".
Разгромные статьи в газетах, партийные постановления...
Разгромлен был и Суриковский, где работал дед: за "формализм" и "западничество".
Был снят с должности ректор Сергей Герасимов, уволены многие профессора: например, И.Э. Грабарь. На деда это подействовало очень угнетающе.
Угрожало ли ему что-нибудь, сейчас сказать невозможно. Но один из его коллег был не только уволен, но и арестован. И то ли намекнул какой-то доброжелатель - ты следующий; то ли дед сам так решил - он никогда потом не упоминал об этом.
Но решил. И готовился.
Мама потом рассказывала: как-то вечером, после работы, тяжело, с расстановкой, сказал жене и дочке-подростку: в тюрьму я больше не сяду, пусть убивают.
Бабушка потом всю оставшуюся жизнь не переносила даже упоминаний о послевоенных репрессиях.
Детское воспоминание: премьера фильма "Место встречи изменить нельзя". Смотрим всей семьёй. И вот - сцена ночного разговора Шарапова с Левченко, где звучат такие же слова. Оглянулись -  бабушка сидит с неподвижным лицом, с закрытыми глазами, и из-под опущенных век по морщинистым щекам катятся и катятся слёзы...
Деда не тронули. Вроде бы - в увольнении, тем более в аресте не было бы никакой логики: какой "формализм?" Где он виден? Как он "не так" учит студентов?
И - ну да, выставлялись его работы в Америке. Но выставлялись, естественно, правительством СССР через соответствующие государственные структуры. Сам дед никогда не имел к этому ни малейшего персонального отношения.
Но кого тогда интересовала логика? Или вопрос реальной виновности или невиновности человека?
Очень часто создаётся впечатление, что это и сейчас, через много десятилетий, мало кого волнует... Ещё одна случайность? Лично я в такое не верю.
Достоверно одно: в том самом 48-м дед ушёл из Суриковского института и, так сказать, вернулся на старое место - в Московский полиграфический институт, который был прямым наследником ВХУТЕМАСа-ВХУТЕИНа. Где и преподавал ещё тридцать два года.
В марте 53-го он пошёл на похороны Сталина. Жене и дочери идти запретил: опасно. Было ясно - не смотря ни на какие меры, давка будет убийственная. Дед был, конечно, совершенно прав: он сам с трудом избежал серьёзных травм, и то лишь потому, что был очень крепок. Однако Ирина, моя будущая мама, улизнула из дома. Вместе с двоюродной сестрой они тоже отправились на похороны вождя.
Полагаю, из девичьего любопытства. И едва уцелели: двух девушек спасли солдаты оцепления.
А вот зачем дед пошёл...
Ну не мог он предаваться "всенародной скорби".
Нет.
Видимо, пошёл, чтобы лично увидеть "отца народов" мёртвым. Окончательно и бесповоротно.
Лежащим в гробу.
Точно как в проклятии: "В гробу я его видал!"
Семь лет дед каждую ночь опасался ареста. Помнил 34-й год. И знал, что эти чувства с ним делит его семья.
Что-то изменится теперь?
Сначала не менялось ничего. Кроме самого главного: Сталина больше не было. Этого было достаточно, чтобы сам воздух стал другим - и изменилось всё.
Для начала стало слышно во дворах простодушное:
"Берия, Берия,
 Вышел из доверия,
 А товарищ Маленков
 Надавал ему пинков!"
Или несколько более изощрённое:
"Цветёт в Тбилиси алыча
 Не для Лаврентий-Палыча,
 А для Климент-Ефремыча
 И Вячеслав-Михалыча!"
В то самое "холодное лето 53-го".
Небывало, немыслимо, но - факт.
Что дальше - очень чётко видно, например, в "Раковом корпусе" А.И. Солженицына. Отставка Верховного суда, отставка самого Маленкова и т.д. Само ощущение: лёд тронулся. Что-то происходит...
Чуть позже это стало зримо.
В 55-м году, на юбилей Победы, дед был награждён орденом Трудового Красного Знамени.
Перемены 56-го года дед воспринял очень спокойно, если не сказать - скептически. Он продолжал учить студентов. В общественной работе участвовал по минимуму, ссылаясь на возраст.
Выставлялся на обязательных групповых выставках: как член Союза художников и преподаватель МПИ.
И более никогда и нигде.
Не претендовал ни на какую карьеру: доцент - максимум для сотрудника без учёной степени.

*** На илл.: А. Дейнека "Окраина Москвы. Ноябрь 41-го"