Граф Тенрецкий. Глава 2

Глава 2.1.

Путь предстоял неблизкий, через глухие карельские леса, порой превращающиеся в болота, из которых неожиданно вырастали невысокие гранитные горки. Яга знала эти места как свои пять пальцев. К двухполосному шоссе на Сегежу надо было добираться по глухому лесу, обогнув Язево озеро, а потом петляя между болот и небольших безымянных озёр. Яга притормозила у кромки леса. Воздух здесь был густым, настоянным на запахе прелой листвы и влажной земли, а солнечные лучи лишь изредка пробивались сквозь плотный полог вековых деревьев, создавая причудливые узоры на мшистых стволах. Впереди, насколько хватало глаз, простиралась непроходимая чаща, где каждый шаг грозил обернуться блужданием в лабиринте корней и камней.
Она вздохнула, поправила платок на голове и, запустив руку в сумку, достала клубок  — не шерсть, а живой, пульсирующий свет, легонько дрогнул в её ладони, словно узнавая дорогу. Она прижала кончик нити к земле, и клубок, почуяв свою миссию, начал разматываться, устремляясь вглубь леса. И тут началось волшебство.
Там, где нить касалась земли, лес начинал перетекать в иную форму. Корни, словно живые змеи, убирались в почву, не ломаясь, а плавно погружаясь, оставляя после себя ровную, упругую поверхность. Гранитные валуны, поросшие мхом, медленно врастали в землю, оседая и сглаживаясь, пока от них не оставалась лишь лёгкая выпуклость, сливающаяся с рельефом. Яга не спеша катила следом, и дорога под колёсами была мягкой, как бархат, без грязи, без хруста веток, без единого камня. По обе стороны лес оставался диким, но сама тропа была островком порядка.
Она ехала, и клубок впереди продолжал свою работу — прокладывал путь сквозь заросли папоротников, мимо вековых елей, чьи верхушки терялись в небе, через участки, где солнечный свет едва пробивался сквозь густую листву берёз, создавая мистический полумрак. Дорога извивалась, но никогда не упиралась в препятствие: обходила овраги, поднималась на холмы, пересекала ручьи, над которыми нить сама собой создавала невидимые мостки. Воздух на тропе был чистым, свежим, словно сама нить вымывала из него запах прелой листвы, наполняя его чем-то неуловимо-древним, первозданным. Яга не торопилась. Она смотрела на деревья, на мох, на редкие лесные цветы, которые на фоне волшебной дороги казались ярче, и чувствовала себя частью чего-то великого, что откликалось на её присутствие.
Яга не спешила. Она наслаждалась этой поездкой, как и всегда. Ее взгляд скользил по деревьям, по мху, по редким лесным цветам, которые, казалось, расцветали ярче на фоне этой волшебной дороги. Она чувствовала себя частью чего-то великого, древнего, словно сама природа откликалась на зов путеводной нити, открывая свои тайны.
Но самое удивительное происходило за спиной. Стоило ей проехать несколько десятков шагов, как дорога начинала возвращаться в своё первоначальное состояние. Корни выползали из земли, валуны поднимались, покрываясь мхом и лишайниками, словно и не было никакого вмешательства. Лес смыкался, стирая следы, как вода смывает песок. Дорога, созданная нитью, была эфемерной, существующей лишь в момент её прохождения.
Яга ехала через лес, и перед её глазами мелькали картины прошлого. Вот здесь они с друзьями, еще совсем юные, сидят у костра на берегу озера, слушая треск поленьев и шепот ручья. Вот они с мужем, совсем молодые вместе выбирают место, где построят дом на цветочной поляне, там, где теперь она живет одна. Вот он, с его вечной улыбкой и добрыми глазами, утешает ее, когда грустно. Муж был ее якорем, ее опорой, ее другом. Леший знает, в какой жизни это было. Давно.
Она проезжала мимо заброшенных в лесу хуторов, где когда-то кипела жизнь, а теперь … теперь было по-разному. Некоторые оставили после себя лишь заросли крапивы и иван-чая, от других торчали из земли каменные фундаменты, от третьих – провалы в земле. Время, родовые войны и прорывы с Изнанки стирали жизнь с этой земли.
Наконец лес расступился и впереди показалось шоссе на Сегежу. Яга остановила трицикл, чтобы перевести дух и убрать в сумку свой единственный артефакт. Разглядывая побитое шоссе, Яга твёрдо решила, что уж в этот раз точно выскажет Кречету много разного по поводу состояния дорог в Карелии. И не только дорог. В тишине леса слышалось пение птиц и шелест листьев. Она достала из сумки термос и сделала глоток горячего чая. Чай согрел ее, придал сил и поднял настроение. В своей тёплой корзине Мурзя тихонько тарахтела под рукой хозяйки. Стоять вот так у дороги, пить чай и наглаживать кошачью спинку было приятно.
«А может ну его кляузничать? Сами справимся. Было бы желание. Нужно ехать дальше», – подумала она, снова заводя мотор.

Глава 2.2. Мурзя
Ненавижу дорогу. Ненавижу корзину. Ненавижу тряску.
Сижу в этой плетёнке, как сельдь в бочке, и делаю вид, что мне здесь нравится. А что остаётся? Не отпускать же Ягу одну. Эта старая ведьма без меня такого наворотит, что потом полгода разгребать придётся. Я одна знаю, где у неё что лежит. И где у неё что болит. И когда она врёт, что не устала.
Едем.
Яга, между прочим, поёт. Громко. Так громко, что с сосен падают птицы. Я слежу за ними из корзины. Падают красиво, кувыркаются художественно. Одна чуть мне на голову не приземлилась, притворщица. Я высунулась было — поймать, чисто на инстинктах, — но снаружи холодно. Ветер. Сырость. Фу. Я обратно.
— Мре-ке-ке-ке, — говорю я ей. Это значит: «Прекрати орать, лес без птиц останется».
Она не слышит. Или делает вид. Яга вообще много из чего делает вид. Что ведьма злая. Что старая. Что ей служба надоела. Я-то знаю. Я её насквозь вижу. Она меня, кстати, тоже. Мы обе притворяемся. Так-то она добрая и совсем не старая, просто должна соответствовать сказкам, как форма службе. Ну и пусть.
Я высовываю лапу из корзины и трогаю её за руку. Она машинально чешет мне за ухом. Я жмурюсь. Ну ладно, дорога так дорога, хоть лапы разомнём.
Клубок впереди бежит, дорогу стелет. Хороший клубочек, мне б такой. Только мне не для дороги, а чтобы рыбку из пруда доставать. Или чтобы мыши сами в лапки приходили. Или чтобы эта нестарая ведьмочка перестала терять очки, которые ей даже и не нужны.
Мы едем долго. Я то дремлю, то выглядываю внаружу. Птицы уже не падают — привыкли, что ли. Или она потише поёт. Тоже мне, певица. А, нет, уже не поёт.
Вот уже и лес расступается. Шоссе. Яга остановилась, заглушила мотор, достала термос. Я принюхалась — мята, ромашка, чай да капля едкого зелья, что Яге селяне в плоских бутылках приносят с поклоном. Фу, гадость какая. Лучше бы колбаску достала. Я вылезаю из корзины, потягиваюсь. Лапы затекли. Хвост бы тоже потянуть, да нет его. Ладно. Не будем о грустном. Мурр, Яга, материализуй плошку молока дл любимой кошки! Вот так-то лучше.
Она пьёт чай. Я выпила молоко и сижу рядом, смотрю на дорогу, мало ли что. А дорога побитая—разбитая яма на яме. Яга смотрит на неё и что-то бормочет себе под нос. Про Кречета. Ругается. Про то, что скажет ему всё, что думает. Я знаю эту её манеру. Она скажет. Но не всё. И не так, как надо. Добрая потому что. Она вообще редко говорит то, что думает. Ей проще всё самой сделать, чем ждать, когда придут и помогут. Только мне жалуется иногда.
— Может, ну его, — говорю я ей. — Не поедем.
Она смотрит на меня. Потом на клубок. Потом на лес.
— Надо, — говорит она. — Ты пойми, там друг в непонятках, да мальчик этот — в роду последний и с чертовщиной внутри. Кречет просто так не позвал бы, знаешь. Так что смирись, надо ехать.
Надо. Ну конечно. Всегда «так надо». Никогда «я хочу». Я вздыхаю, запрыгиваю обратно в корзину. Устраиваюсь. Она заводит мотор.
Едем дальше.
Я засыпаю. Или делаю вид. В корзине тепло, и её рука рядом. Если что — я всегда успею выскочить. Я всегда успею её прикрыть. Она думает, что это она меня защищает. Ну и пусть. Пусть так думает. Мне не жалко.
Вот такая у нас жизнь. Она — не ведьма. Я — не кошка. И вместе мы — сила, которую никто не остановит.
Даже шоссе.
Даже Кречет.
Даже этот её поезд, на который мы, кажется, уже опаздываем.
Хотя нет. На поезд мы не опаздываем. Мы просто едем медленно, потому что она опять поёт. И потому что я не тороплюсь. Пусть Питер подождёт. Мы всё равно приедем. Мррррррр.