Небесная река

               
                1

Низкое якутское сентябрьское небо, покрытое вспененными хлопьями серых облаков, не подвижно висело над огромным картофельным полем, грядками упирающимся в тонкую ломаную, опершуюся на верхушки леса, линию горизонта.

Ежегодно ученики с 8 по 10 классы Эльдиканской средней школы помогали колхозам посёлков Кюпцы и Эжанцы, расположенных на левом берегу реки Алдан с уборкой урожая картофеля.

После праздничной линейки, после поздравлений с началом нового учебного года, директор школы извещала о шефской помощи труженикам села. Призывала работать отлично, не оставлять даже мелкой картофелины в грядке и не позорить школу нерадивым отношением к труду.

Эта новость всегда воспринималась на ура. Две недели, выделенные на помощь колхозам, это были ещё две недели продолжения летних каникул. В поле нас кормили отварным картофелем в мундире, хлебом из пекарни, чаем, но каждый из нас все равно брал с собой хлеб, отварные яйца, сало и какой-нибудь напиток в бутылке. В те далёкие годы мало практиковалось школьниками использование термосов, куда можно было налить горячий чай и согреться им во время обеда. Мы жили проще, не тяготясь отсутствием комфорта, к которому младое поколение нынешних пор привыкает с рождения и не мыслит себя без импортной пищи, прочно вошедшей в рацион большинства населения страны.

Якутская южная осень мало балует погожими деньками. Частенько мы выходили в поле под мелко моросящий дождь. Дул частенько противный холодный ветер, утром иногда морозец прихватывал землю и прозрачные льдинки на лыжах загадочно мерцали, отражая притягательные виды и пейзажи параллельного мира, куда врата редко открывались во дни осенних ненастий. Холода и дождей мы, насколько помню, не страшились. Одевались тепло, но не многослойно, чтобы лишняя одежда не мешала сбору клубней, и чтобы не перепревать во избежание простуды.

На каждый ряд учеников ставили попарно и давали пару мешков, ведра брали дома. После небольшой напутственной речи, выступал или бригадир уборочной команды или кто-то другой, в виду его отсутствия, школьники становились на грядку и начиналась трудная, тяжёлая сельская работа, которая приучала нас к труду. По мере возможности картофель сортировали. Большие клубни высыпали в одни мешки, средние и мелкие в другие. Работали, сужу по себе и своим одноклассникам, увлеченно и споро. Дома каждая семья сажала картофель, морковь, капусту на огороде и в теплицах выращивали помидоры, огурцы и перец.

Груженые мешками с картофелем бортовые машины уезжали на овощехранилища. На их место приезжали другие. Рабочий день длился до пятнадцати или шестнадцати часов, зависело от погоды. Сумрачно и моросит дождь, едем домой в четырнадцать; день погожий с прохладным колким ветерком, чуть позже.

На «Ракету» садились не с пустыми ведрами. Бригадиры колхозов разрешали брать ведро картофеля домой. В первые дни как-то ещё наблюдались моменты, когда почти все ученики шли, сутулясь с полными ведрами. Обычно дня три-четыре спустя бум сходил. Выращенного дома урожая овощей вполне хватало дожить до весны, до посадки, до нового урожая.
                ***
В плоскости лет прошлых и прошедших событий из нынешнего грядущего в упокоенное прошлое всё кажется милым, пустяшным, невообразимо легкомысленным на первый взгляд. Время от времени охватывает недоумевающий испуг, со мной ли это происходило, если пристально смотреть из нынешнего настоящего, бывшего грядущим относительно для исчезнувшего прошлого. К немалому разочарованию всё оказывается не так однозначно. И не совсем прямолинейно, как две параллельные линии, никогда для своего логического бесчестия не пересекутся где-то там в перспективе, за горизонтом их немыслимого математически обусловленного безумия.

Расслабишься и думаешь: вот то можно было сделать так; вот это подготовить этак; вот если бы немного подождать и не бежать поперёд батьки в пекло, то именно этого могло и не быть, а даже, если бы и было, то развивалась ситуация несколько в другом векторе и направлении, эволюционировало совсем иначе и, весьма может быть, к разбору медалей, призов и прочих наград кое-кто не успел бы добежать или доползти.

Сие ошибочное утверждение не единожды захватывало моё довольно пылкое воображение. Любил я, полёживая на диване под пледом и потягивая густой портер тешить себя несбыточными иллюзиями. Одурманенный напитком, я мысленно лихо переигрывал прошедшие события, живо перетасовывал факты, умело подчинял себе всё, беря в свои руки бразды управления обстановкой и, зная, что ничто уже не переиграть заново, если только не на машине времени перенестись назад и, имея багаж немалый жизненного опыта и полученных знаний, изменить пусть не всё, ну, хотя бы, кое-что и кое-где начать сначала.


                2
Выслушав неутешительный прогноз погоды, успокоил себя тем, что всё может измениться. Дождь, вопреки моим ожиданиям, полил. Зарядил, как обычно бывает мелкий, осенний, скупой и от того не менее противный. Вздыхая тяжело, взял ведро, неприхотливый перекус, вышел на улицу. Ни обувь, кирзачи на двое вязанных носков, ни фуфайка с свитером не спасали от пронзительного, почти бодрящего зимнего холодка. Не грела и вязанная шапочка.

Тонкие струи дождичка – как ни прячь лицо и руки – крепко секли, кусали щёки и подбородок, будто озверевшие от голодухи осы.

На берегу Алдана, напротив школы, возле наспех оборудованного причала, на месте сбора собралась приличная толпа учащихся. Сопровождающие учителя с громкоговорителями на длинных тонких коричневых ремешках стояли обособленно, скрываясь под зонтиками, мрачно лоснившимися от небесной влаги.

В воздухе с шумом дождя висел гул голосов. В дружеские сплетни и смешные анекдоты вплетались изредка предположения, мол, сегодня и можно отменить из-за непогоды поездку на уборку картофеля. Не обретшая правильной формы идея воспринималась на «ура!». Некоторые ученики начинали строить планы, что будут делать дома. Подошедшая завуч Любовь Марковна остудила горячие головы с их планами. Она высказала мнение, что при отмене поездки ученики проследуют в школу на занятия. Робкий, нерешительный гул недовольства пролетел смерчем над головами собравшихся учеников. Картофель убирать в связи с разыгрывающейся непогодой убирать и мокнуть под дождём категорически расхотелось. Идти в школу на занятия – желания не было. Завуч осталась неприкосновенной и мнение нерушимым: или уборка урожая – или занятия. 

За всеми объявлениями и последовавшими возмущениями остался незамеченным один факт: на «казанке» приплыли двое мужчин. Один из них привлёк внимание громким зычным басом, подождал тишины, представился и расставил всё точки над «i», чем вверг в уныние желающих пропустить день уборки. Мужчина сообщил, поездка состоится и на глазах у всех, стоящих на берегу к импровизированному причалу подошёл красавец теплоход «Ракета» на подводных крыльях. Вахтенный матрос перекинул с борта на берег деревянный трап. Первая группа учеников быстро перетекла с берега на борт судна. Капитан дал густой протяжный гудок, разлившийся над рекой и по поднебесью, и «Ракета» взяла курс на противоположный берег реки.

В последние дни поездки проходили без привычных галдежа и шума; прославленные гитаристы Санька Линьков и Сергей Барханов оставляли инструменты дома и вяло отмахивались от прилипчивых вопросов, почему они так поступили. Одноклассники просто устали. Эйфория и праздничность, о, каникулы продолжаются прошла. На лицах оставалась призрачная печать радости; в глазах читалась грусть. Грусть по прошедшему лету. Оставалось четыре дня шефской помощи в уборке урожая корнеплодов и потом наступал школьный учебный процесс; тяжёлый, последний класс, десятый – это лакмусовая бумажка всей твоей учёбы в школе, итог того, чему не тебя научили, к чему сам ты оказался приспособлен.

На этот раз поездка оказалась продолжительной. От берега до картофельного поля ехали более получаса. По сторонам проплывали угасающие леса с желтеющей листвой и остывающим небом над головой; чернела вспаханная земля тракторами после уборки картофеля; непонятная тоска проскальзывала внутрь и заставляла в сладком томлении перед угасанием природы сжиматься сердце.
Битком набитые учениками местных школ два стареньких «ПАЗика» обогнали нашу машину. Быстро прошёл обмен понятными всем жестами. Адресовались они обеим сторонам и физического ответа не несли. Опасались конфликта – драки между учениками старших классов разных школ происходили регулярно – урожай картофеля поэтому ученики Эльдиканской школы и школ Кюпцев и Эжанцев убирали на полях, разделённых значительными расстояниями.
                ***
 Мою просьбу работать не в паре, сочли поначалу шуткой, мол, вместе работать веселей. Без мотиваций настоял на своём и на меня махнули рукой: хочешь один – работай! У меня был немного шкурный вопрос, сколько смогу собрать мешков картофеля сам. Мне выпала самая крайняя вспаханная картофелеуборочным механизмом грядка, проходившая рядом с дорогой и жёлто-красным пролеском.

Огромные, больше кулака, средние и маленькие картофелины озорно белели круглыми боками, как бы приглашая поскорее убрать их с поля, не оставлять в грядке. Мои одноклассники грешили иногда тем, что каблуками обуви с силой вдавливали маленькие клубни в мягкий податливый грунт; их ловили за этим непристойным занятиям, отчитывали, но история повторялась, когда надзор учителей и приставленных колхозников, они тоже занимались сбором картофеля, ослабевал.

Я знал, каким трудом достаётся урожай овощей, дома тоже выращивали картофель, капусту, морковь и свёклу и поэтому для меня выглядело кощунством втаптывать в землю свой труд, нелёгкий труд.

Со мной рядом работала и заодно курировала процесс уборки женщина якутка, как мне показалось на первый взгляд, лет сорока. У ней было красивое для азиатки лицо, немного удлинённое и утончённое. Высокий лоб. Брови вразлёт. Нетипичный для азиатов почти европеоидный разрез серых глаз. Ладную фигуру не портил рабочий наряд: приталенный выгоревший ватник и ватные стёганные штаны, заправленные в высокие резиновые сапоги. Шикарные длинные чёрные волосы она повязала на манер Гоголевской Солохи из «Вечеров…» клетчатым шерстяным платком, завязав кончики платка на лбу. Почти также повязывали головные платки мои бабушки, что вызвало во мне приступ внучьей любви на расстоянии. Рассмотрев женщину, я улыбнулся. Строгость с её лица не сошла. Лишь сильнее сошлись брови на переносье. Без акцента, она проговорила, мол, для начала я должен собрать пять мешков картофеля. Собирать клубни не сортируя. Не филонить и втаптывать их в землю. С игривостью взял под козырёк и отрапортовал, дескать, будет исполнено.

Мои действия её рассмешили. Улыбка украсила её лицо. Что-то в ней самой изменилось. Мягким голосом она представилась: «Сусанна». – «Степан», – чуть помедлив с ответил, сказал я. Взял из кучи мешок и начал собирать упругие клубни. Первые падали с жестяным звоном на дно ведра, напоминая некую хвалебную песню сборщиков урожая.

Любая работа, насколько могу припомнить, увлекала с первых минут.

Один мешок собрал быстро. Мелкие клубни по привычке пересыпал из ведра в отдельный мешок.

– Степан, – услышал Сусанну, – не сортируй. Всё в один мешок.

Киваю, что понял, и начал уверенными ловкими, размеренными движениями рук собирать второй мешок.

Низкое якутское свинцовое небо с сшитыми прозрачными нитями тяжёлых туч неподвижно висело над огромным полем. Скупо дул холодный ветер, то слева, то справа пытался просочиться под одежду. Со стороны лесной посадки слышался острый, пронизывающий свист, режущий слух.

В любом начинании важно задать темп работе. Выход находил в пении. Пел про себя, когда рядом находился кто-то; тихо мурлыкал под нос, вполголоса – если рядом никого не было. Вокальные мои данные находились ниже всех признанных музыкальных норм. Благодаря занятиям музыкой, учился играть на баяне, всегда попадал в ноту. Фальшивил редко. Изредка дурачась, переходил на фальцет или выдавал бас, выдавливая воздух из лёгких носом. Конечно, до зрительской признательности моего певческого дара мне было далеко, как до вершин Робертино Лоретти или солистов детского хора всесоюзного радио и телевидения.

Не принимая во внимание присутствие Сусанны, повёл, затянул:
                Окрасился месяц багрянцем…
Пел не то чтобы тихо, но мелодию женщина должна была услышать; пел с вдохновением. Растворились в серых якутских далях-просторах заботы, монотонный труд, они лишь способствовали пению. Второй мешок подбоченясь стоял на краю грядки. Третий наполнился наполовину. Я пел, углубясь в пение и работу:
                Что стоишь качаясь, тонкая рябина…
– У тебя неплохо получается, Стёпа, – слова Сусанны вернули с певческих высей на бренную землю. – Занимаешься?
– Пением?
– Да.
– Нет.
– Чувствуется, ты живёшь мелодией и музыка тебе не просто… Даже не могу подобрать точного слова… Ты на чём играешь?

– Учусь на баяне.
– В Эльдикане нет музыкальной школы.
– Меня обучает папа.
Сусанна помолчала.

– Тогда понятно, – неопределённо сказала она и я не понял, что именно ей понятно, что учусь музыке или что обучает папа. Спина затекла. Я встал, покрутил туловищем, попрыгал, помахал руками и посмотрел на Сусанну, она тоже, упёршись руками в поясницу, выгнула назад спину. Затем поправила сбившийся набок платок. Уловив краем глаза моё внимание к ней. Видимо в моём взгляде для неё было что-то далеко не юношеское, скорее, взрослое, изучающее и оценивающее её как женщину. Она резко смутилась. Румянец разлился по лицу. Руки беспокойно с платка переключились на пуговицы ватника; она расстегнула пару и снова застегнула.
                3
Она прямо взглянула мне в глаза и слабость, и истома и что-то ещё разлилось пламенем по телу от огненной силы её глаз. 

– Я тебе нравлюсь, Стёпа?

Вопрос женщины сбил меня с галса и захотелось тотчас удалиться куда-нибудь отсюда, с этого поля, от этого низкого, мрачного неба, от самого себя на несколько кабельтовых космического масштаба, удалиться, аннигилироваться, исчезнуть…

– Нравишься, Сусанна, – сдавленно ответил ей, – есть в тебе… Что-то неподвластное моему…

Сусанна тяжело, помрачнели глаза, вздохнула.
– Перекурили и хватит. Продолжаем работать. Мне колхоз деньги платит не за болтовню.

«Болтовня» выбивалось из её образа, сложившегося у меня, оно шло вразрез, как чувствовал, с её внутренним миром.

Мы шли, каждый на своей грядке, как говорят, ноздря в ноздрю. Пятый мешок стоял неподвижно, слегка наклонясь, будто подбоченясь, скифской степной бабой. Притаранил большую охапку мешков.

– Нам обоим хватит, – свалив их, сказал Сусанне.
Она не посмотрела в мою сторону, не прервала работу. Раз от разу я бросал в её сторону взгляд. Когда она хотела высыпать в мешок ведро, подошёл, взял его из её рук.

– Держи мешок, Сусанна, я высыплю и завяжу.
Но она ловко перехватила горловину мешка, сжала пальцами и ловко перетянула верёвкой.

– Необычное для якутки имя – Сусанна.
– Мой отец армянин.
Я опешил:
– Где Армения и где Якутия с Кюпцами.

Сусанна на выдохе усмехнулась:
– Ну, так поезда ездят, самолёты летают. Люди путешествуют. Мать познакомилась с отцом в Якутске во время учёбы в сельхозтехникуме. Отец, тогда совсем молоденький и симпатичный, сохранилась фотка, приезжал вместе с бригадой на заработки. То да сё, дело молодое. Познакомились. Завязался роман. Отец осенью уезжал домой, клялся, что вернётся за ней, увезёт в Армению. Увидит, какая хорошая у него мать и замечательный отец. Обрадовался сообщению, что мать моя беременна. После этих слов побожился, что обязательно приедет. Попросил, если родится дочь, дать ей имя Сусанна, так зовут его мать.

– Приехал? Да?

Сусанна несколько гневных слов произнесла по-якутски, затем продолжила по-русски:   
– Представь себе, едет до сих. Писем не писал, хотя адрес взял.
– Не по-мужски, – вставил я запальчиво.

– Меня воспитал отчим. Стефан Львович Ольховский, потомок польских ссыльных. Я ношу его отчество – Сусанна Стефановна.

Сильный порыв ветра поднял опавшие листья в посадке и нагнал на поле. Оно украсилось жёлтыми пятнами, будто некий художник набросал на тёмный холст охру щедрыми мазками.

– Мой дедушка поляк. Мы приехали…
Вкратце передал историю нашей семьи, перескакивая с неинтересных мест, на запоминающиеся детали.
– Степан.
– Что?
– Стефан по-польски, аналог русского имени. Я буду звать тебя Стефан. Так звали моего отца.

– Хорошо, Сусанна. Теперь за работу? Тебе ведь платят не за болтовню со мной, да?

Сусанна усмехнулась. Мы снова пошли на разных рядках ноздря в ноздрю. Я уже не мурлыкал, вполголоса напевал одну украинскую народную песню. Работа спорилась. Количество мешков росло. Внезапно Сусанна вскрикнула, схватилась за поясницу и тихо застонала.

 – Погоди, Стефан, притомилась. Поясницу схватило.

Я остановился.
– Мой отец тоже любил петь и частенько исполнял свою любимую польскую песню.

– Ты говоришь о нём в прошедшем времени. Что с ним случилось?

– Погиб на охоте, – Сусанна сняла платок, вытерла лицо, подставила выглянувшему солнышку лицо. – Он очень любил эту песню. Всегда мечтал вернуться на Родину, в Польшу. Говорил мне, вот, Сусанка, вырастишь и махнём с тобой и мамой в Польшу. Увидишь, как красива моя родная земля! Его задрал медведь, их в тот год развелось много и мужчины решили устроить облаву. Ещё живым принесли в посёлок, залатали, но он знал, что его время пришло. Попросил клятвенно меня отвезти его прах на Родину, на Ойчизну, так всегда говорил, и пока он не умер, играла ему на баяне полонез Огинского «Прощание с Родиной». Такая у меня история, Стефан.

Мы помолчали. Слушали ветер. Внезапно она запела высоким красивым голосом:
                Hej, tam gdzie; z nad czarnej wody
                Siada na ko; kozak m;ody…
                ***
Она пела; я собирал клубни; наполнил её мешок, потом свой.
– Красивая песня, Сусанна. Понял практически все слова.

– Спасибо, Стефан.
И тут я решаюсь на безумный шаг.

– Сусанна, сейчас огорошу тебя вопросом.
Она снова украсилась румянцем.

– Огорошь, будь добр, – и натянуто рассмеялась.
– Сколько тебе лет?

Сусанна поджала губы.
– Старо выгляжу?
– Не в этом дело.

Сусанна махнула рукой.

–В этом, в этом, Стефан. Не увиливай. Тяжёлый труд забирает все силы и здоровье. Ранний подъём, поздний отбой. И так всё время, Стефан. А лет мне двадцать восемь. Сколько ты думал?

Ответил честно; она рассмеялась.

– Немного не угадал, спасибо за честность. Хорошо, не записал в древние старушки.
Час спустя возле нас остановился с пустым кузовом «ЗиЛ». Шофёр и грузчик вылезли из кабины. Потянулись. Посмотрели на меня. Заговорили с Сусанной. Смеялись и кивали в мою сторону. Она отрезала им так, что у них лица посерели. Быстренько забросали мешки и уехали, не прощаясь.

– Над тобой смеялись.
– Я понял. Обозвали как-то? После твоих слов умотали, как бешеные пчёлы.

– Спросили, не молодого ли нашла себе жениха. Я до сих пор не замужем, – она замолчала и экспрессивно, запальчиво продолжила: – Нет у нас в селе мужчин, кого вижу своим мужем. То пьют, как не в себя, то лицом… Хотя, с лица воду не пить… Вот я им и прописала по первое число!

Вдалеке показался бортовой грузовик с учениками. Рассекая сентябрьскую унылость тупым рылом бампера, он нёсся по рытвинам и ухабам, не жалея ни сил, ни пассажиров. Распарясь от работы, решил немного остыть, снял вязанную шапочку в тот момент, когда грузовик поравнялся со мной.

Нежно, рассыпчато, хрустальным звоном пропели в моей голове невидимые часы тихим боем. Бесконечное, невыносимое одиночество и тоска наполнили грудь и тотчас почувствовал: нелепое и дикое несчастье огромным земельным валом обрушилось на меня и сокрыло белый свет.
                4
Босые ноги колола сухая, острая, почти стеклянными стеблями трава. Ничему не удивился, обнаружив себя стоящим на невысоком обрывистом берегу. Насколько хватало глаз, передо мной расстилалась широкая река, несущая спокойно светло-синие воды. Изредка на поверхности появлялись небольшие завихрения, быстро исчезающие в глубине реки. С выгоревшего лазоревого неба нещадно жгло солнце невероятно большого размера сизо-жёлтого цвета. Пришлось скинуть ватник, свитер, брюки; рядом валялись кирзачи с прилипшими высохшими комками земли. Пот ручьями лил по лицу, по телу. Свежесть и прохладу доносил от реки лёгкий бриз. Окинув берег взглядом в поиске более полого спуска к воде, решил искупаться тут же и осторожно переставляя ноги по колючей траве пошёл к краю обрыва.

– Далече собрался, сынок?

Дрожь ледяными мошками растеклась по спине. Был уверен, что здесь один. Повернул голову налево: приятный старческий голос с характерной хрипотцой недолеченного ларингита принадлежал небольшому или невысокому старичку в просторном лёгком халате, расшитом по подолу и по краю рукавов затейливым флористическим орнаментом; на круглом, почти детском личике выделялись двумя бугорками розовые, без морщин, щёчки и светлые глазки прятались в щелочках век. Жиденькие светлые курчавящиеся волосики бородёнки едва заметно шевелились ветерком. Такие же кудряшки, но ещё реже, венчиком опоясывали огромную плешь, блестевшую под лучами солнца. Откуда взялся сей персонаж, было не до размышлений. Старичка минуту назад не было, как не было в высохшем, законсервированном воздухе до приторного жжения гортани мягкого аромата незнакомых, чрезвычайно душистых полевых цветов и трав.

– Далече, повторяю, собрался, сынок?
Будто позабыв слова, киваю в сторону реки.

– Искупаться хочу. Взопрел весь. Освежиться не помешает.
– Рано тебе, сынок, в этой реке купаться.

Так и норовило слово «почему?» сорваться с языка, сдержался.
– Не торопись раньше срока, сынок, – ласково улыбаясь и загадочно улыбаясь говорил старичок. – Всегда успеешь.

– А если сейчас, тогда что случится?

Старичок ещё более загадочно улыбнулся и закряхтел.

– На моей памяти многие на ту сторону стремились попасть. Одни по делам разным, другие по делам любовным. Как сейчас помню Орфея, всё, бедненький, стремился за своей Эвридикой, а река его назад пускать не хотела. А ты, – старичок как-то по-детски шмыгнул носом, бодро провёл под ним ладонью, – ты себя с богами не ровняй, у них свои заморочки. Ты же обратно на берег не выберешься и на ту сторону не попадёшь. Говорю же тебе: не спеши. Не торопись, как эти…

Благообразное, почти детское личико старичка искривила сильная боль, спазм перекосил маленький роток, нижняя губа отвисла до подбородка, лоб покрылся сетью глубоких морщин, среди седых волосёнок начали прорастать упругие чёрные, мягкие волнистые рыжие, воздушно-прозрачные льняные, каштановые. Тело старичка скрутило, свело спазмой, свернуло колесом. Из немощной груди его вырвался полный страдания нечеловеческий стон. И лицо начало меняться: сквозь благообразный вид проступали мужские суровые и почти наивные лики, они сменялись детскими, почти ангельскими личиками, женские красивые и устрашающие лица, испоганенные шрамами и ожогами – все они были разных национальностей. На лице старичка сменялись и сменялись одна за другой новые и новые маски. Добрые, страшные, сердечные, уродливые…

Поверхность реки взбунтовалась. Пошла маленькими и большими пузырями. Волны налетали друг на друга. Пена вскипала на гребнях и воздушно-лиловой массой повисала над рекой, контрастируя с общим экстерьером.

Расстояние между мной и старичком увеличивалось. Берег ожил. Вымахали в человеческий рост пурпурно-тёмно-зелёные травы с сине-фиолетовыми толстыми и тонкими стеблями. Их сминали невидимые массы теней людей, бегущих из глубины пространства к берегу по направлению к реке. Трава с неохотой приминалась, ломались стебли, на них выступали густо-молочно-пунцовые капли. Трава сохла. Ломалась. Крошилась.  Переминалась сотнями и тысячами ног. На перемешанном с травой влажном грунте проявлялись следы босых ног, отпечатки обуви взрослых и детей. Тропа протаптывалась и вытаптывалась. Ширилась и углублялась.
                ***
Между мной и старичком было приблизительно более полукилометра. Собственно, мы не могли видеть друга. Не ручаюсь за него, я чувствовал его присутствие рядом. Молчание бегущих сменялось дикими первобытными воплями и криками, вымученными и горькими. Берег он массы бегущих и силы напора их ног просел пологой стезёй к самой воде. И прибрежные струи мутнели и вскипали, в воздухе висела водная дисперсия, пахнущая илом, гнилью и прелью начала заполнять тропу и плескаться на ней. На поверхности воды возникали перекрывающие друг друга круги от ног бегущих, возникали и растворялись.

Резко и внезапно всё прекратилось. Без шума речная вода отошла назад; вернулась в прежнее русло; берег, курясь сизым дымком восстановился, поднялся, сквозь грунт проклюнулись нежно-зелёные ростки, побеги травы.

Нас со старичком снова разделяло расстояние не более двух аршин. Он смотрел на меня; волны нежности и тепла источали его старческие красноватые глазки и мило, как дедушка внуку, улыбался.

– Вы – Харон! – вскрикнул радостно я, – как же раньше-то не догадался! Загадочный лодочник… А река – Стикс. Верно?

От моих признаний и умозаключений старичок ничуть не смутился и стушевался; смешно пожевал блеклыми губами и погладил медленно редкую бородёнку слегка подрагивающей морщинистой рукой.

 – Как хочешь, так называй, сынок. Хоть горшком, только в печь не ставь, – старичок загадочно захихикал. – Одно скажу: тебе ещё ой как рано не только в реке окунуться, даже рано стоять поблизости.

Прежде, чем ему ответить, рой смелых и бесшабашных мыслей пронёсся в голове, так и не оставив следа. Но с некоей робостью внезапно спросил:
– Я уйду? Сегодня? Сейчас вот, сию минуту отсюда уйду?

Старичок залился дробненьким, хриплым смешком, как надтреснутый колокольчик.
– Куда же ты денешься! – старичок азартно похлопал руками по коленям. – Побежишь спринтером или поскачешь козлом горным, нет, не козлом, потом придумаю как. Но сначала, сынок, я тебя поврачую немного. И не спрашивай зачем, потом узнаешь. Всё узнаешь. Пока это знание тебе ни к чему.

– Погодите… – начал я и замешкался.
– Называй меня Харон, если так удобнее, – подбодрил старичок.

– Лучше дедушка.
– Тоже приятно уху – дедушка. Говори, внучок, хотя знаю, что у тебя на языке. – Он покрутил пальцами: – Говори!

Не знаю отчего, я обрадовался словам старичка. Внезапно строго-холодное, вычурно-изящное, углублённо-слаженное спокойствие овладело мной.

– Дедушка, такое скопление тел… Душ, – спонтанно поправился я, – всегда здесь, на этом берегу?

Старичок сложил жиденькие выгоревшие бровки домиком, лоб покрылся глубокими морщинами; губки сжались; лишь глазки через реснички смотрели на меня с интересом.

– Должен понимать, не всегда, – почему он подумал, что я должен это понимать, загадка. Старичок говорил, не размыкая губ, в том, что он чревовещатель, уже не сомневался, хотя предпосылки были, ка не сомневался в том, что ему присуща телепатия. – Всегда – это на этом берегу, другого не предвидится. Итак, внучок, не всегда, конечно, тут такое вавилонское столпотворение. Оно от многих факторов зависит, иные говорят: как карта ляжет; она же ложится не в пользу многих, сюда прибывающих. Оно как бывает: день-другой тишина, травиночка-былиночка не шелохнётся да ветерком камыш густой стоит спокойно, такая скукотища, скулы сводит; бывает, одна-две, от силы полдюжины душ наберётся; тогда веселее; хотя с точки зрения земной морали, весёлого в этом мало, но всё ж таки хоть какое-то движение; увиденной тобой сегодня случай не из ряда вон, случается сие в моменты техногенных катастроф, природных бедствий и катаклизмов, локальных военных конфликтов, а уж ежели где там у вас на планете серьёзная заварушка намечается, тут уж косой коси, когда не просто друг в дружку из ружей пошмаляли и успокоились, применили тяжёлые доказательства: артиллерию, ковровое бомбометание с самолётов, бомбы – сии семена зла посеяли на города и поселения, в эти моменты, уверяю, здесь на моём берегу от душ убиенных не протолкнуться. Не веришь, внучок, самому страшно становится от того, что там у вас творится. – Старичок замолчал. – Удовлетворил любопытство, а? Тогда подойди ко мне, тебе молодому это легче; я-то пока встану со скамьи…   
                5
Старичок протянул сложенную «лодочкой» ладонь к реке.

Взволновалась поверхность. Пошла рябью. Из глубины вод выскочил прозрачный шарик воды с голубиное яйцо и завис над поверхностью. Внутри его яркие и тёмные всполохи играют. Повисел шарик над водой, соединённый тончайшей пуповиной с рекой, оторвался от неё. Пролетел прямо к старичку и опустился в его стариковскую ладошку «лодочкой». Затем жестом показал, чтобы я опустился на колени, наклонил голову. Выполнил сказанное. Старичок приложил ладонь с водяным шариком к моему затылку. Произошедшее дальше обыденным или привычным назвать нельзя: задней стенкой глаз через череп, будто просвеченный рентгеном, увидел затянутый кучевыми мраморно-сине-чёрными облаками другой берег. Изнутри тучи спорадически инфернально и мистически озарялись ослепительно-матовыми всполохами; будто овечье стадо, погоняемое чабаном, лавина туч с ускорением двинулась в нашу сторону; впереди неслась мелкая прозрачно-сизо-мглистая взвесь, скрадывая собой на пути всё.

– Небесная река, внучок, – телепатически общаясь со мной, продолжил старичок, колдуя над моим затылком, голова светлела и свежела, – хороша и красива, заманчива и притягательна, когда ты на неё смотришь, изображённую искусно мастерами кисти на холсте, или как сейчас, стоя на берегу земли, устремив взор вверх.
                ***
Достоверными событиями трудно признать всё то, что было узнано и увидено мной.
                6
Наклонившись над моим изголовьем, смерть злорадно улыбнулась и со свистом втянула воздух у моего забинтованного затылка.

Лица её не видел, – острые коготки страха царапнули спину, – этой инфернальной мистической гостьи. Стоял рядом с койкой, смотрел то на неё, то на себя, лежащего бревном, простите за сравнение, с перебинтованной многослойно бинтами, как у мумии, головой с амбразурами для глаз, отверстиями для носа и рта.

– В гроб краше кладут.

– Не спорю, – прохрипела мистическая гостья, продолжая втягивать носом воздух больничной палаты с устоявшимися запахом хлорки, едких растворов, специфических ароматов камфары, ментола, нашатырного спирта и обычных лекарств. – Пока тебе, внучок, (я невольно вздрогнул) рано даже стоять на берегу. Мой визит – это визит вежливости. Чтобы помнил всегда обо мне.

Гостья растворилась без следа в насыщенном запахами лекарств воздухе.

Немного для чего-то выждав, стараясь не потревожить себя осторожно уселся на табурет. Влажно-тяжелая, пряно-густая волна неведомых ароматов накрыла меня. Сознание оставалось чистым и ясным; я продолжал, смотря на себя, свой монолог с смертью: «Визит вежливости… Надо же, какая вежливая и учтивая… Не забывай меня… Забудешь тебя, как же… Memento mori… Если не поминутно, то почасово на кладбище усопших уносят…» Следом случилось вот что: в своей голове услышал свой голос. Кинул взгляд на забинтованное лицо: глаза закрыты, губы еле двигаются. Напрягаю слух и что же слышу! Через неразборчивое бормотание различаю текст:
                Летней томной ночью,
                Разомлевшей от жуткого зноя,
                Спасенье нашёл в роще
                И счастье покоя.

Стихи! Это были стихи! Радости не было предела: я возвращаюсь из небытия и стихи тому подтверждение! То, что иногда рифмовал строчки, держал от всех в секрете, серьёзно к нему не относясь. Сейчас же, в этот миг, во мне что-то радостно и обнадёживающе всколыхнулось, затем зазвучало-зазвенело-запело!
                ***
 Ликуя душой, пропустил момент входа в палату группу медиков: врачей и медсестёр. Утренний обход! Взгляд на электронное табло – восемь с четвертью. Ну-ка, ну-ка, посмотрим, что нам скажут кандидаты в доктора. За окном беспросветная серость и унылая сырость; окна в мутных откровениях дождя. Медики остановились возле кровати. «Консилиум, – усмехнулся я и посмотрел на кровать, – будут решать, что делать».

Первым заговорил лечащий врач Гизатуллин Рамиль Валиевич, после просмотра рентгеновского снимка.

– Судя по увиденному… (ничегошеньки не понял из заумной медицинской ереси) Строго говоря, если… Смело можно судить… Кстати, каково состояние пациента?

Заговорила дежурная медсестра:
– Стабильно никакое. Сами видите, лежит и хоть бы ему хны.

Гизатуллин строго:
– Оставьте при себе свои фантазии. По существу.

– В сознание не приходил мышечная реакция на уколы присутствует. Вчера передали заключение… – дежурная медсестра порылась в папке и нашла нужную. – Вот, вполне операбелен.

Гизатуллин как-то победно взглянул на окруживших его коллег, что меня несколько смутило.

– Очень хорошо. (Я чуть не взорвался, чего хорошего!) Значит оперируем… Дайте посмотреть на календарь… Через три дня. – Поднялся шум. – Коллеги, знаю, у нас нужного специалиста. Он приедет послезавтра из Якутска. Что за встряска? Вы же медики! Смотрите с оптимизмом на всё. Что мы видим, – он снова посмотрел изучающе на снимок. – Видим всё хорошее: затылочная кость немного вдавлена, не критично. Серое вещество (меня опять едва не взорвало!) не затронуто. Он ещё (смотрит на койку), он ещё … в общем, если и услышим о нём, то не очень скоро.

Суетливо, сбивчиво заговорил анестезиолог:
– Но операция… Предупредили родственников о последствиях. Ведь, если что, нас по головке не погладят. А вдруг…

– Если бы да кабы, то во рту росли бы грибы. – Резюмировал Гизатуллин. – сколько лет отроку?

– Семнадцать. В ноябре. – Подсказал кто-то.

Мне показалось, за минуту молчания затикали электронные часы, отсчитывая срок моей жизни.

– Справится, – сказал Гизатуллин. – Заживёт, как на собаке. Бегать-прыгать будет…
– Рамиль Валиевич, нас могут услышать!

– Пусть слушают и подслушивают, кому надо и кому нет. Главное, больной не слышит. Остальное ерунда. Он, поверьте мне, голубчик, где-то там за пределами сознания развлекается.

Слова доктора меня задели. Вскакиваю с табурета. Мышцы лица дико сковывает спазма. Его корёжит. Страшные маски сменяются одна за другой. Связанные на совесть тугой марлевой вязкой челюсти начинаю упрямо раздвигать; слышу треск мандибулы; тупая боль от затылка превращается в острую и находит выход.               
                7
Из груди через приоткрытую щель зубов со свистом вырывается глухой гортанный рык.

– Рамиль Валиевич! – вскрикнула внезапно дежурная медсестра.
– Что?

– Вы слышали? Он заговорил!
Гизатуллин рассмеялся:
– Наш спящий прынц просыпается? Ого, прогресс налицо! Кто же та счастливица, поцелуем в уста вернувшего его в жизнь?!

Снова выдавливаю из груди стон и двигаю головой.

Гизатуллин поднял руку с видом учёного, открывшего новый вид млекопитающего:
– Тишина!

Врачи и медсёстры окружили кровать.
– Пульс?

– Учащённый, Равиль Валиевич.
– Давление?

– Скачет. В пределах нормы и его состояния.

С нервной настороженностью слушал я медиков, следил за выражением лиц, ловил каждое слово, контролируя своё поведение; да-да, контролировал и это было трудно; так хотелось встать во весь рост или вскочить с койки и сорвать с себя надоевшие бинты; но я тот ещё продолжал быть лежащим пациентом, а я этот – присутствовал рядом, соглядательствовал. Пришлось сдержать души прекрасные порывы.

– Он говорит, – Гизатуллин наклонился нал моим лицом. – Что-то связное… Стихи, кажется… Да, стихи… Он декламирует стихи! Невероятно, коллеги! В моей, да и в вашей практике этот случай первый, если не последний. Когда ещё так посчастливится! – врач выпрямился: – Коллеги, повторяю – тишина, – хотя доктора и сестры молчали, – внимаем фантастическому случаю в нашей небогатой на сюрпризы медицинской практике!
Скажу откровенно, полёт мухи в палате не слышался, атомы кислорода со звоном не бились, электроны в проводах не пели свои электрические разухабные песни. Мне оставалось только говорить:
                Летней томной ночью…
                ***
Выслушав мою далеко не идеальную декламацию, врачи и медсёстры негромко заговорили. Как ни напрягал слух, разобрать мешанину букв не удалось. Мне было не тяжело забраться к каждому в голову и получить информацию к размышлению. Поступил иначе; так все собравшиеся ожидали повторения успеха их врачебного лечения, я пошёл дальше и выдал экспромтом двустишие, сформировавшееся перед моим внутренним взором и отчётливо произнёс:
                Искромсав озон крыльями, воспарю в горние выси.
                Завидуйте, цепями быта прикованные к земле.               

На лицах медиков отразилось то, от чего я едва не пустился в пляс, однако правила приличия не позволили нарушить этикет. Что-то эфемерное за окном отвлекло внимание; переключился весь туда, в осеннюю непогоду, пронизанную стрелами дождя и израненную отстранённым чрезмерным вниманием. Весь спич Гизатуллина не услышал, застал окончание.

– Пациент приходит в сознание. Сегодня же сообщу в Якутск нейрохирургу Найдёнову. Как понимаю, в операции необходимости нет. Чья заслуга? Наша или чья-то ещё, не важно. Решать не мне. Ждём высокопоставленного варяжского гостя.
                8
К собственному телу в качестве бодигарда вернулся не скоро.

Пришлось в своё удовольствие кое-где пошляться; не по пыльным дорожкам неоткрытых планет; проскользнул благодаря состоянию во всякие параллельные миры и вселенные; встречался кое с кем, вёл интереснейшие беседы. Да, прогулка вышла на славу. Хотел чуть дольше задержаться, как во время одной случайной приятной встрече не услышал от моего скажем так, оппонента, следующее, мол, мне ещё рано даже стоять на берегу этой небесной реки. Подняв голову, едва не утонул в её бездонных водах. Возвратился в земные объятия с той же лёгкостью, с какой от них упорхнул. Оказалось, вовремя.
Немного видом лучше, чем краше, когда кладут, я лежал на кровати. Рядом стояли Гизатуллин и родители.

– Два-три месяца, от силы полгода строжайший режим, – объяснял врач, – никаких резких движений, наклонов вперёд и приседаний с резким выпрямлением, категорический отказ от занятий спортом. В школу предоставлю справку об освобождении от физкультуры. Это первое. Второе: очень важно для поддержки организма принимать лекарства, при выписке назначу домашнее лечение. Третье: каждый месяц контроль у невропатолога. Ваш сын молод и крепок физически, молодость лечит лучше лекарств. Встанет скоро на ноги и заживёт прежней жизнью. Пока удерживаем в медицинской коме. Недолго. Дня три-четыре.

Забегу вперёд. Первые физические нагрузки начались спустя месяц после выписки, тайком от родителей, очень медленно, будто нёс на голове хрустальную вазу, приседал, глубоко дыша, делал пару упражнений с гантелями. Потом колол дрова для печи, тягал эспандер, утром и иногда днём – пятиминутный бег на месте. Восстанавливался быстро. Подозревал, руку к этому приложил старичок, сидевший на берегу небесной реки и не оставивший меня без поддержки.
                ***
   Как ни успокаивал родителей врач, как ни обнадёживал, они переживали. Папу просто разрывало от ярости. Говорил в запале, дескать, найду, сучонка, руки-ноги поотрываю. Врач говорил, не стоит горячиться, эти слова действовали на папу аналогично красному плащу тореадора на разъярённого быка. Быть рядом с родителями и не перекинуться словом, не сказать о своём прекрасном самочувствии, (нейрохирург подтвердил предположение Гизатуллина о том, что хирургическое вмешательство не требуется, небольшой фрагмент вдавленной кости со временем сгладится и лишь к годам сорока или шестидесяти появится лёгкий дискомфорт и это не обязательно.), сказать, как сильно их люблю.

Быстренько сопроводив родителей домой, в том же ритме вернулся в палату. Около полуночи медсестра сменила капельницу. Потом погладила меня по волосам, кокон из бинтов сняли, и приговаривала:

– Такой молоденький… И надо же было…
Выслушивать литании из уст молодой и симпатичной девушки противно. Решил прервать поток сожалений. Схватил штатив с полной капельницей с лекарством. Приподнял над полом и произнёс жутко с устрашением: «Ш-ш-ш!..» Медсестра побледнела; левой рукой закрыла рот; правая рука рефлекторно легла на грудь. Нагоняю жути и утробным, могильным голосом, слегка растягивая слова, говорю:
 – Да, я молоденький.

Сестра рыскнула глазами по палате и никого не нашла. Продолжаю в том же духе:
– И не только тебя, всех переживу. Знаешь, почему?

Сестра отрицательно затрясла головой.
– Потому, что я бессмертен! Подойди ко мне, дщерь Евы! Задушу в своих объятьях! Ха-ха-ха!

Признаюсь, последнее сказанное было лишним. Сестра и так посеревшая от страха, с раскрытым в немом крике ртом выскочила из палаты и в дверях столкнулась с пришедшим на шум дежурным врачом.

– Что случилось, Надя?
Нервно потряхивая головой в сторону палаты, она сбивчиво произнесла:
– Там… там… в палате привидение… призрак!..

Доктор усмехнулся:
– Призрак отца Гамлета?

Сестра скорее всего не была поклонником Шекспира, ответила прямо:
– Не знаю. Он не представился.

Более сдержанно, но с иронией доктор взял девушку за плечи и слегка потряс.
– Надя… Надя, успокойся. Нас двое и никакой призрак нам страшен. Правда?
Надя кивнула.

– Зайдём в палату. Включим свет, ты ведь была в ней в полумраке? Правильно? Вот тебе и почудилось чёрт те что. При свете убедишься, в палате кроме больного никого нет. Вперёд, смелый мой герой! Кстати, Надя, знаешь, перевод с латыни слова пациент? Страждущий, терпящий. Сейчас от необоснованных страхов, страдаешь ты, Надя, и терпишь муки от ужаса.

Они вошли в палату. Я в этот же момент утробно захохоча, чисто по-Мефистофелевски в опере Гуно, выдвинул кровать с собой на середину палаты. Врач и медсестра ошалело уставились на беспокойное инфернальное представление; на лицах отражалось нечто вроде страха и непонимания происходящего; в глазах плескалось холодное пламя приближающейся паники. Крикнув «вуаля!», сорвал с себя покрывало, взмахнул им; оно вспузырилось, зависло на секунд десять, я в состоянии продлить впечатление и эмоциональный всплеск зрителей; затем аккуратнейшим образом – без складочки – опустил его на себя.

Врач потряс головой, буркнув что-то, ущипнул себя за мочку. Чувствовалось, он не верит увиденному. Затем я заботливо поправил подушку, со следами рук на поверхности, под своей головой.

– Годится? – обращался одновременно к себе и к медикам и сам же себе ответил: – Комар носа не подточит! – затем поигрался с лампочкой в плафоне: она то тухла, то гасла, то моргала и проиграл вербальный заключительный аккорд: – Смотрите у меня, не балуйте. За меня своими… – доктор и сестра инстинктивно втянули головы в плечи, – своими причёсками отвечаете. Ха!-ха!- ха!..

Окончательно лишил их уверенности, поздних визитёров, выключил свет, щёлкнув выключателем.

В жидком сумраке палаты доктор и медсестра увидели неясную серо-фиолетовую тень, сквозь неё просматривались все предметы мебели больничной палаты. Тень проплыла к зашторенному окну. Шторка бесшумно ушла в сторону. Мелодично пропела отворяющаяся форточка. В палату ворвался молочный морозный пар, в котором растворилась тень…   
                9
Время от времени боль в затылке даёт знать. Как предсказывал доктор Гизатуллин, симптомы начали появляться после сорока лет. Почему-то всегда в одно и то же время, ранней осенью, когда желтеет листва и на полях, и на приусадебных участках начинается сбор урожая. Тупая, вяжущая боль растекается от затылка. В первые дни не помогают таблетки, прописанные невропатологом, ни алкоголь. С болью приходится мириться. С нею засыпать и просыпаться; с нею ходить на работу и отдыхать.

Старичок с венчиком волос на голове и жиденькой бородкой тоже оказался прав, что на небесную реку лучше всего смотреть с берега земли, задрав голову в небо. Началось это тогда, когда начал провожать в последний путь своих друзей и близких. Часто приходилось слышать слова о безвременной кончине, о невосполнимой утрате усопших. И с каждым разом ощущал приятную речную свежесть небесной реки, с которой пришлось познакомиться в далёком отрочестве, когда мне в затылок прилетела большая картофелина с вставленным в неё округлой речной галькой. Про неё рассказала Сусанна, прислав мне в начале двухтысячных годов письмо. Поначалу удивился, Польша, прочитал обратный адрес несколько раз; затем вскрыл письмо, прочитал: «Стефан, как я рада, что смогла через столько лет разыскать тебя и написать письмо. Как понимаешь, я живу на ойчизне своего отца, в Польше. Вернулась на родину одна, мама не дожила до этого счастливого момента несколько месяцев. Хочу раскрыть тайну твоего тогдашнего сентябрьского несчастья…»

Да я и так прекрасно всё знал; мы частенько бросали картофельные клубни в своих противников, учеников Кюпцев и Эжанцев, отделывались небольшими синяками; в тот злополучный день невесть кто надоумил одного олигофрена вставить гальку в картофель для большой силы удара. Мне повезло, если можно назвать это везением, что картофелина не попала мне в глаз, а то смотрел бы на мир, как циклоп.

В этом решился, почему-то ощущая, если не сейчас, то уже никогда не смогу, предпринял путешествие в прошлое. Дождался лета и приехал в Эльдикан. Не узнал посёлка. Многие дома заброшены. Река за прошедшие годы сильно подмыла берег реки. Там, где мы любили в детстве и отрочестве бродить по деревянным тротуарам и по дороге, сейчас скромненько осыпалась кромка земли; деревянные ступени наклонной лестницы ведут вниз, к Алдану.

Испытывая лёгкий тремор в ногах, по шаткой лестнице спустился на берег. Вытер платком, выступивший пот на лбу и глубоко вдохнул влажноватый сырой воздух. Картинки из прошлого пронеслись в памяти и вспыхнули ярким букетом воспоминаний. Думал, всё забылось; думал, в складках рельефа памяти затеряться легко, как в хитром лабиринте с входом без шанса найти выход. Оказалось, всё наоборот. И совсем недавняя жизнь, со всеми нюансами, о некоторых лучше не вспоминать, тоже не забылась, ведь я летел по жизни в поисках приключений и похождений, вмешивался в авантюры, споря с дикими ветрами и обгоняя неукротимое время только для того, чтобы исключить из жизни пресность и обыденность. И вот стою у края реки, другой берег теряется вдали и понимаю – это ответный аккорд на безумства.

– Стефан, – вывел из размышлений знакомый голос. Повернул голову налево и увидел Сусанну, ту, молодую, двадцативосьмилетнюю. – Здравствуй, Стефан!
– Здравствуй, Сусанна! Вот уж не ожидал встречи с тобой здесь.

– Как-то спонтанно получилось, Стефан. Под колёса машины выскочила маленькая девочка вслед за мячиком. Раздумывать было некогда. Резко вывернула руль. Помню толстый ствол дерева, кажется, тополя.

Какое-то неприятное предчувствие шевельнулось у меня в груди. Рядом с Сусанной сидящим на старом обшарпанном деревянном троне увидел благообразного старичка; бородёнка его стала жиже, так, несколько десятков кудрявеньких почти белых волосинок; на голове огромная плешь, оконтуренная длинными такими же белыми до прозрачности и синевы кудряшками.

 – Здравствуй, сынок.
– Здравствуйте.

Сусанна смотрела на противоположный берег реки и, думаю, не видела старичка.
– Всё-таки решился, сынок?
– Нет, что вы.

– Да ты не бойся, сынок. Ты здесь бывал. Всё тебе знакомо. Это вот ей, – он указал трясущейся рукой на Сусанну, которая садилась в длинный сияющий челн, – простительна нерешительность.

– Так, значит, я… Уже… тоже…
– Тоже, нет ли… Тебе лучше знать, на какой странице закончишь книгу своей жизни.

Я замялся, потоптался на месте. Челн с Сусанной медленно отчалил и не спеша направился на противоположный берег. Тоска, непонятное волнение, внутренний огонь начали пожирать меня. Наклоняюсь к реке и зачерпываю горстями воду. Она прозрачна, чиста, пахнет ароматно мёдом и луговой травой. Сделал пару глотков. Затем умылся. Лицо приятно охладилось. Я посмотрел на старичка. Взгляд его старческих лет не изменился за прошедшее время с последней нашей встречи, такой же добрый и мне подулось вдруг, что нет его нежности предела; щёчки стали более гладкими и румяными. Неторопливо снял с себя туфли. Разделся. Вошёл в воду небесной реки по колени. Обернулся. Старичок меня подбодрил и напутствовал, сказав:
– Входи, сынок, небесная река зачеркнёт плохие поступки и годы…

                г. Каракуба, 6 августа, - п. Глебовский, 12 сентября 2026 г.