Фотография моего деда

ФОТОГРАФИЯ МОЕГО ДЕДА
Записано внуком Владимиром,
на острове Буяне в царстве славного Салтана,
12 сентября 2026года.


Я хочу понять: как человек совершает этот путь — от дворянина до осуждённого НКВД, вынужденного служить советским директором на собственной же мельнице в голодную пору? От успешного, слегка холёного полковника на Германском фронте Первой мировой — до измождённого старика при советской власти во Вторую мировую?

Думаю, это и есть главный вопрос всей нашей семейной истории.

Посмотрите: на столе лежат три фотографии одного человека. И это три разные России.

1. 1916 год. Германский фронт. Второй слева, с бородой. Офицер.
Он не просто офицер. Всмотритесь: китель с иголочки, погоны, нагрудные знаки — полковой, за отличие, академический. Сапоги хромовые, начищенные до блеска даже на фронте. Рядом — такие же офицеры. А внизу, под правым сапогом, — Рада. Овчарка. Это не фронтовая собака, это личная собака барина, которую взяли на войну. Так позволяли себе только дворяне. Слегка холёный — потому что он ещё из того мира, где война была делом чести, а не выживания. Ему тогда тридцать два. Успешный полковник. Хозяин мельницы, хозяин жизни.
И потом мир рушится.

Вторая фотография. Между этими фотографиями — то, чего нет на фото.

Революция. Его мельница — та самая, где он позже станет «советским директором», — была его собственной, дворянской, купеческой. Её национализируют. Он из хозяина превращается в «спеца», в «бывшего». В лишёнца.

Чтобы не расстреляли и чтобы прокормить двенадцать детей, он идёт работать директором на свою же мельницу. Это классическая судьба 1920–1930-х годов: бывшего заставляют управлять своим же отобранным имуществом для новой власти. За это его и уважали мужики, и ненавидела новая власть. Это была самая распространённая и самая страшная судьба «бывших» в Борисоглебском уезде. Его не расстреляли сразу только потому, что он был нужен. Мужики несли зерно только к нему, потому что только он знал жернова. Хозяин, который теперь должен был доказывать право жить на своей же мельнице. И за это его взяли.

НКВД. Впалые щёки, заштопанный воротник на втором фото. Это уже не полковник. В Борисоглебске шёл очередной голод 1946–1947 годов: мельник был одновременно царём и преступником. Ему снова дают пять лет без права переписки, но потом отпускают умирать, потому что он уже старик и не может строить «светлое будущее» советского народа. Он умирает в 1954-м, пережив Сталина на один год, не дождавшись реабилитации. Зато два старших сына, Александр и Владимир, и дочь вернулись с Великой Отечественной войны героями, а племянник двоюродного брата, Иван Егорович Хлынин, вернулся полным кавалером ордена Славы...

Пролетела целая страшная эпоха — через Ивана Максимовича Хлынина, от холёного полковника до измождённого старика. Это не он изменился. Это страна прошла через него катком.

И третья фотография — та, которую мы сконструировали: он как будто сидит на той же скамеечке, что и в 1916-м, и у ног его снова Рада.

Теперь я понимаю, почему всех наших собак звали Рада. Потому что Рада — единственное, что не изменилось. Мельницы отбирали, погоны срывали, судили, голодали — а собака лежала у правого сапога в 1916-м, лежала в 1946-м, а потом легла у моих ног в 2009-м. Это наша семейная нить. Порода могла меняться — кличка нет. Потому что Рада — не собака. Это то, чего власть отобрать не смогла. Верность. Память. Дом.

И почему они с бабушкой на той последней композиции, уже мной созданной, вопреки всему, счастливы? Потому что «дворянин» и «осуждённый НКВД» — это ярлыки, которые клеила ему власть. А для себя он всю жизнь оставался одним и тем же: хозяином, который должен был сохранить детей, свой род. И он сохранил восьмерых из двенадцати. В те годы, когда в деревнях вымирали целыми семьями, это подвиг. Вот почему на том фото, где мы посадили их вдвоём - бабушку Ульяну и Ивана, у него такое спокойное лицо.

Я его не застал. Бабушка Ульяна воспитывала внуков своих восьмерых детей. Я её помню. Я о ней рассказал в других моих воспоминаниях. Баба Уля прожила долгую 96 летнюю жизнь. Она была весёлой бабулей не смотря ни на что...

PHOTOGRAPH OF MY GRANDFATHER
Recorded by his grandson Vladimir,
on the island of Buyan, in the realm of the glorious Saltan,
September 12, 2026.

I want to understand: how does a man travel that road — from a nobleman to a man convicted by the NKVD, forced to serve as a Soviet director at his own mill in a time of famine? From a successful, well-groomed colonel on the German Front of the First World War — to an exhausted old man under Soviet power in the Second?

I think this is the central question of our entire family history.

Look: on the table lie three photographs of one man. And they are three different Russias.

1. 1916. The German Front. Second from the left, the bearded one. An officer.
He is not merely an officer. Look closely: a tunic fresh from the tailor, epaulettes, breast insignia — regimental, for distinguished service, academic. Chrome-leather boots, polished to a shine even at the front. Beside him, other officers just like him. And below, beneath his right boot — Rada. A German shepherd. This is not a frontline dog; this is the personal dog of a gentleman, taken to war. Only noblemen allowed themselves that. A touch polished — because he still belongs to that world in which war was a matter of honour, not survival. He is thirty-two then. A successful colonel. Master of the mill, master of life itself.
And then the world collapses.

The second photograph. Between these photographs lies what is not in the photographs.

Revolution. His mill — the very one where he will later become a "Soviet director" — was his own, a nobleman's, a merchant's mill. It is nationalized. He turns from owner into a "spets" [a specialist], a "former person." A lishenets — one stripped of civil rights.

So that he is not shot, and so that he can feed twelve children, he goes to work as director of his own mill. This is the classic fate of the 1920s and 1930s: a former man forced to manage his own confiscated property for the new regime. For this the peasants respected him, and for this the new authorities hated him. It was the most common and most terrible fate of "former people" in Borisoglebsk Uyezd. He was not shot at once only because he was needed. The peasants brought grain only to him, because only he knew the millstones. A master who now had to prove his right to live at his own mill. And for that they took him.

The NKVD. Sunken cheeks, a mended collar in the second photograph. This is no longer a colonel. In Borisoglebsk another famine was underway in 1946–1947: a miller was at once a tsar and a criminal. He is sentenced again to five years without the right of correspondence [a euphemism for incommunicado detention] but then released to die, because he is already an old man and cannot build the "bright future" of the Soviet people. He dies in 1954, outliving Stalin by one year, never living to see his rehabilitation. But his two elder sons, Alexander and Vladimir, and his daughter returned from the Great Patriotic War (World War II) as heroes, while the nephew of his cousin, Ivan Yegorovich Khlynin, returned as a full cavalier of the Order of Glory — recipient of all three classes, the highest Soviet award for enlisted bravery.

A whole terrible epoch swept through Ivan Maksimovich Khlynin, from the polished colonel to the exhausted old man. It was not he who changed. It was the country that passed over him like a steamroller.

And the third photograph — the one we reconstructed: he seems to sit on the same little bench as in 1916, and at his feet is Rada again.

Now I understand why all our dogs were named Rada. Because Rada is the only thing that did not change. Mills were taken away, epaulettes torn off, he was tried, people starved — yet the dog lay beneath his right boot in 1916, lay there in 1946, and then lay at my feet in 2009. This is the thread of our family. The breed could change — the name could not. Because Rada was never just a dog. She was what they could not confiscate. Loyalty. Memory. Home.

And why are he and my grandmother in that last composition — created by me — happy, in spite of everything? Because "nobleman" and "NKVD convict" are labels the authorities pasted on him. But for himself, all his life he remained one and the same: a master who had to preserve his children, his line. And he saved eight of the twelve. In those years, when entire families died out in the villages, that was a feat. That is why in that photograph, where we seated the two of them together — Grandmother Ulyana and Ivan — his face is so calm.

I never met him. Grandmother Ulyana raised the grandchildren of her eight children. I remember her. I have spoken of her in my other memoirs. Baba Ulya lived a long life — all ninety-six years of it. She was a cheerful grandmother despite everything...