Иваново детство-3. Шаг в будущее

Иваново детство.
Часть 2. Три ветви одного дерева
Глава 3.  Шаг в будущее

Сбор хмеля
Сентябрьское утро в Старом Буянове выдалось на редкость хмурым. Небо с утра висело низко, серое, будто кто-то накинул на деревню мокрый холст. Воздух был прохладным и сырым, пахло прелой листвой, мокрой соломой и хмелем — его тяжёлые зелёные гроздья уже налились, и в этот день вся семья Соловьёвых собиралась на сбор.
Ваня ещё не оправился до конца после осенней простуды: в груди порой царапало, а шаги давались чуть тяжелее, чем раньше, но сидеть без дела он не хотел. Да и не дали бы: в этом тяжёлом году каждый рабочий человек в деревне был на счету, а уж тем более мальчишка, который уже многое умел.
— Ты не бегай, не торопись, — строго сказала Ольга Терентьевна, завязывая платок и поправляя фартук. — Но помочь можешь. С хмелем аккуратно: не мни, не топчи, а снимай бережно, как будто ребёнка из люльки поднимаешь.
Василий Никитич молча кивнул, проверяя крючки и корзины. Он не любил лишних слов, но взгляд у него был тёплый: он видел, что Ваня старается быть полезным, и это ему нравилось.
Сбор хмеля — дело тонкое. Хмелевые плети вились по жердям, тянулись вверх, цепляясь за всё, что под руку попадётся. Ваня шёл рядом с отцом и Петей, снимал гроздья и складывал их в корзину, стараясь не помять. Петя, хоть и был младше, уже ловко орудовал руками и всё время болтал:
— А я слышал, что хмель — это не просто для пива. Говорят, если подушку им набить, то сны будут добрые.
— Верно, — кивнул Василий Никитич. — И от головной боли помогает, и от бессонницы. Но главное сегодня — не это. Сегодня у нас пиво варят. Старинное, по-чувашски.
Услышав это, Ваня даже чуть приосанился. В этом году ему впервые разрешили быть не просто рядом, а помогать по-настоящему.

Дружная работа
Пока мужчины и мальчишки собирали хмель, в бане, что стояла чуть поодаль от избы, кипела другая работа. Бабушка Меланья вместе с Марией, Евдокией и Анной — готовились к варке пива. Баня была выбрана не случайно: здесь было просторно, стояла большая печь, а главное — здесь можно было нагреть столько воды, сколько нужно, и не бояться, что дом задымится.
В чугунных котлах грелась вода. Евдокия всё делала обстоятельно, мерила кружками солод и ячмень, раскладывая их по мискам. Мария, самая бойкая, таскала дрова и следила за огнём. Анна, тихая и старательная, готовила травы и хмель: перебирала гроздья, убирала сухие листья, складывала в отдельные миски.
А бабушка Меланья стояла в центре, как капитан на корабле, и руководила всем, не повышая голоса, но так, что все сразу понимали, что делать.

К обеду, когда сусло было готово и его процедили через чистую ткань, все вышли на крыльцо бани, чтобы немного отдышаться и посмотреть на небо. Дождь так и не пошёл, но тучи никуда не делись — они висели над деревней, тяжёлые и спокойные, будто тоже ждали, когда пиво настоится и станет тем самым напитком, который подают на праздники, на свадьбы, на поминки, на встречи и проводы.
Дома их ждал Василий Никитич. Он уже помыл руки, переоделся и теперь сидел на лавке, глядя, как все возвращаются.
— Ну, как дела? — спросил он, и в этом вопросе было не любопытство, а забота.
— Готово, — ответила бабушка Меланья, вытирая руки фартуком. — Теперь пусть стоит, зреет. А через несколько дней будет настоящее чувашское пиво.
Ольга Терентьевна поставила на стол миску с варёной картошкой, солёные огурцы, свежий хлеб. Все сели, уставшие, но довольные. Ваня сел рядом с Петей, и тот тут же шепнул:
— А ты правда помогал?
— Правда, — тихо ответил Ваня и улыбнулся.
И в этой улыбке было не только удовлетворение от того, что он был полезен, но и что-то большее: он почувствовал себя частью чего-то важного, частью семьи, где каждый знает своё дело, где старшие учат младших, где традиции не просто рассказывают, а передают через руки, через труд, через запах хмеля и пар, который ещё долго будет витать в воздухе.
За окном небо просветлело, и деревня затихала. Где-то лаяла собака, где-то скрипела калитка, а в избе Соловьёвых горел свет, и за столом сидели люди, которые знали: пока они вместе, пока помнят свои обычаи, пока учат детей не только словам, но и делу — ничто не сможет их сломить.
А Ваня смотрел на своих родных, на уставшее, но счастливое лицо бабушки Меланьи, на строгий, но добрый взгляд отца, на мамины руки, которые всё успевали, и думал, что этот пасмурный сентябрьский день запомнится ему навсегда — не из-за погоды, а из-за того, что в нём было столько тепла, сколько не бывает даже в самое солнечное лето.

Шаг в будущее
 После обеда в Старое Буяново приехала бригада по электрификации из районного города Канаш. Приехали на грузовике, который с грохотом проехал по главной улице, распугав поросят и  кур и заставив собак заливаться лаем. Из кузова выгружали катушки с проводами, изоляторы, столбы, ящики с приборами — всё это выглядело для деревенских как чудо: будто сама большая страна протягивала к ним руку, чтобы соединить с собой не только словом, но и током, светом, голосом.
Бригадир, молодой парень с аккуратной тетрадью в руках, сразу пошёл к председателю колхоза, а следом за ним потянулись любопытные. Ваня, хоть и ещё не до конца окреп, тоже не мог усидеть дома: накинул куртку, вышел во двор и стал смотреть, как рабочие разматывают провода, как тянут их от столба к столбу, как крепят на крючья, будто плетут огромную невидимую сеть, которая скоро наполнится голосом и светом.
— Это чтобы радио было в каждом доме, — объяснил ему отец, который подошёл и встал рядом, засунув руки в карманы. — А потом и лампочки будут. Представь: вечер, а ты сидишь и читаешь книжку, и не надо керосин жечь.
Ваня только головой покрутил: трудно было поверить, что такое возможно. Но ещё удивительнее было то, что в деревне уже кое-что сделали: радиофицировано было свыше тридцати домов, а ещё — правление сельсовета и колхоза, школа, клуб и дом конюхов. Радио в деревне пользовалось большим почётом. Больше всего людям нравились беседы агрономов — в них рассказывали, как лучше сеять и удобрять, чтобы хлеба было вдоволь; «Последние известия» — чтобы знать, что творится в стране и в мире; и концерты — под них женщины откладывали пряжу, а дети замирали, слушая незнакомые голоса и музыку, долетавшую будто с другого края земли.
В радиофицированные дома по вечерам собирались соседи: приносили табуретки, садились поближе, слушали, кивали, обсуждали. И вот теперь мощность радиоустановки стала недостаточной: голосов и ушей было больше, чем она могла «прокормить». Поэтому и приехала бригада — чтобы усилить сеть, протянуть новые линии, поставить более сильную станцию.

Радио в доме Соловьёвых
Радиоточку установили и в избе Соловьёвых. Это было событие. Вся семья собралась, когда монтёр втащил чёрный ящик с круглой решёткой и шкалой, прикрутил его к стене, провёл провода, проверил.
— Сейчас будет слышно, — пообещал он, щёлкая тумблером.
Сначала из динамика послышался треск, потом — низкий гул, а потом вдруг чётко, будто человек стоял прямо в избе, прозвучало: «…передаём последние известия из районного центра…»
Все замерли. Даже маленький Сева перестал теребить край скатерти и уставился на ящик, будто оттуда вот-вот вылезет кто-то живой.
Ольга Терентьевна перекрестилась, сама того не заметив. Бабушка Меланья покачала головой:
— Вот ведь… Голос летит по воздуху, а мы его слышим. Как в сказке.
А Евдокия, которая уже училась на учительских курсах и знала чуть больше других, тихо сказала:
— Это не сказка. Это наука. И это наше будущее.
Вечером к Соловьёвым пришли соседи: тётя Нюра из соседнего дома, дед Игнат, который помнил ещё старые времена, когда и керосиновые лампы не у всех были, молодые женщины с ребятишками. Все принесли кто пирог, кто банку солёных огурцов, кто краюху хлеба. Сели тесно, но дружно, и снова включили радио.
Передавали новости районной жизни: о том, как в соседнем колхозе собрали рекордный урожай, как тракторист из Янтиково перевыполнил норму, как в школе открыли новый класс. Потом пошла беседа агронома про озимые культуры, и тут уж дед Игнат даже вперёд подался, ловя каждое слово: ему это было важно, потому что он сам собирался сеять рожь на будущий год.
А после беседы — концерт. Заиграла гармошка, запели народные песни, и в избе стало как на празднике: женщины подпевали тихо, мужчины кивали в такт, а дети слушали, раскрыв рты.
— Вот это да, — прошептал Петя, прижавшись к Ване. — Будто к нам гости приехали, а они даже не здесь.

Ветви большого дерева
Ваня улыбнулся. Ему казалось, что этот голос из ящика — как продолжение того самого дерева, о котором говорила Анна Петровна на уроке: три ветви, один корень. Только теперь это дерево протянуло свои ветви дальше: через провода, через воздух, через расстояния, чтобы донести до Старого Буянова голос большой страны.
А в центре села тем временем установили громкоговоритель на высоком столбе. Теперь, когда по радио передавали выступления артистов или речи передовиков производства, голос летел над всей деревней: над крышами, над огородами, над речкой, над полями. Люди останавливались, прислушивались, улыбались. Кто-то кивал, кто-то шептал: «Вот ведь как живём…»
И в этом голосе было не только сообщение, не только новость, не только песня. В нём была связь: с другими деревнями, с городом, с целой страной. И каждый, кто стоял под этим громкоговорителем или сидел у радиоточки, чувствовал: он не один, он часть чего-то большого, важного, сильного.
Когда концерт закончился и монтёр, перед тем как уйти, ещё раз проверил провода и сказал: «Теперь будет хорошо», все в избе Соловьёвых вздохнули с облегчением и радостью.
Бабушка Меланья встала, перекрестила радио, будто это был гость, которого надо проводить с добром, и сказала:
— Пусть этот голос будет добрым. Пусть он приносит нам только хорошие вести.
Василий Никитич молча кивнул. Он не любил много говорить, но в его взгляде было ясно: он рад, что деревня меняется, что дети будут жить в мире, где свет и голос приходят не только от солнца и от соседа, но и от всей страны.
А Ваня сидел и думал, что, может быть, когда-нибудь и он сможет сказать что-то в такой же ящик, чтобы его услышали далеко-далеко. Или просто будет слушать и знать: где-то там, за полями и лесами, живут такие же люди, как они, и все они говорят на одном большом языке — языке труда, надежды и будущего.
За окном уже начало темнеть, и деревня погрузилась в тишину, нарушаемую только далёким треском проводов да редким лаем собаки. Но в избе Соловьёвых было светло и тепло, и в воздухе ещё витал запах хлеба и радости — такой особенный, деревенский, когда счастье складывается из мелочей: из голоса по радио, из соседского пирога, из того, что все вместе, все рядом, и впереди — целая жизнь.

Дорогой гость
Тимофей Терентьевич приехал как раз к вечеру, когда над Старым Буяновом уже сгущались сумерки, а в воздухе пахло дождём и дымом из труб. Он вышел из телеги, снял шляпу, поклонился по-чувашски — не низко, но с уважением, будто кланялся самой деревне, её людям, её памяти.
— Ну вот, добрался, — улыбнулся он, и в этой улыбке было столько тепла, что даже хмурое небо будто чуть посветлело. — Слышал, у вас тут событие — радио запускают. Не мог пропустить.
Ольга Терентьевна бросилась к нему, обняла, не стесняясь слёз радости:
— Брат, как же хорошо, что ты приехал! У нас теперь и радио, и свет скоро будет… А Ваня уже почти здоров, помогает по хозяйству…
Тимофей Терентьевич потрепал Ваню по плечу, посмотрел на него внимательно, будто хотел убедиться, что мальчик и правда идёт на поправку, и кивнул:
— Это самое главное. Остальное приложится.
В сельсовете уже всё было готово к запуску. В небольшой комнате, которую теперь называли радиорубкой, стоял аппарат, провода тянулись по стенам, а на столе лежала стопка бумаг и тетрадь с записями. Председатель колхоза, молодой, но серьёзный, в начищенных сапогах и с блокнотом в руках, ходил по комнате, проверяя, всё ли на месте.
Когда Тимофей Терентьевич вошёл, все будто стали ровнее, будто почувствовали: пришёл человек, который многое видел и знает, и слово его — весомое.
— Товарищи, — сказал председатель, поднимая руку, чтобы успокоить шум. — Сегодня у нас не просто технический запуск. Сегодня мы делаем шаг в будущее. И у нас есть особый гость — Тимофей Терентьевич, учитель, собиратель истории, наш земляк. Он согласился рассказать нам кое-что важное.

История одного знакомства
Тимофей Терентьевич встал у стола, положил ладони на край, посмотрел на собравшихся — на председателя, на бригадира электриков, на колхозников, на Ольгу Терентьевну, на Ваню, который стоял рядом с мамой, прижавшись к её боку.
— Спасибо, что позвали, — тихо сказал он. — Я расскажу вам одну историю. Не про электричество и не про радио. Про людей. Про то, как всё связано.
Он помолчал, собираясь с мыслями, и начал:
— Было это в годы Первой мировой. Я тогда учился в школе офицеров, готовился стать командиром. И вот среди курсантов оказался наш земляк — Вася, Кудрявый, с залихватскими усами, весёлый, шумный, но при этом умный и смекалистый. Вы, наверно, догадались — это был Василий Чапаев. Он был на два года старше меня, и сразу стал заводилой, лидером среди друзей. К нему тянулись, за ним шли, потому что он не только приказывал, но и сам делал всё первым.
В комнате стало тихо. Даже монтёр, который возился с проводами, замер, прислушиваясь.
— Мы вместе учились строевой подготовке, тактике, стрельбе. Вместе ходили в наряды, вместе мерзли на плацу, когда ветер сбивал с ног. А потом нас отправили на фронт. Там уже было не до веселья. Там каждый день был испытанием. Но и там Вася оставался собой: шутил, подбадривал, находил выход из безвыходного положения. Он умел видеть путь там, где другие видели только стену.

Род, Родина, народ
Тимофей Терентьевич вздохнул, будто снова оказался там, в окопах, под дождём, среди дыма и криков.
— Мы оба стали унтер-офицерами. И знаете, что самое важное? Он никогда не забывал, откуда родом. Говорил: «Мы — из народа. И служить должны народу». И это не были просто слова. Он так жил.
Он посмотрел на собравшихся, и голос его стал твёрже:
— И вот я думаю: сегодня мы запускаем радио. Это тоже своего рода связь — с большой страной, с будущим. Но главное — чтобы эта связь не теряла корней. Чтобы мы помнили, кто мы, откуда, какие люди шли перед нами. Вася Чапаев был таким человеком: он соединял в себе силу и простоту, лидерство и верность своим. И мы должны быть такими же — не забывать свои корни, но идти вперёд.
Председатель кивнул, будто эти слова подтвердили то, что он и сам думал.
— Спасибо вам, Тимофей Терентьевич, — сказал он. — Это именно то, что нужно было услышать сегодня.
Монтёр щёлкнул тумблером, и из громкоговорителя, который висел на стене, раздался треск, а потом — чёткий, уверенный голос диктора:
«Говорит районный радиоузел. Передаём последние известия…»
Все в комнате выдохнули одновременно, будто до этого держали дыхание. А потом заулыбались.
— Получилось, — тихо сказала Ольга Терентьевна, и слёзы снова навернулись ей на глаза, но теперь это были слёзы радости.
Тимофей Терентьевич подошёл к окну, посмотрел на улицу, где под фонарём уже собирались люди, чтобы послушать, как радио заговорит на всю деревню.
— Вот и хорошо, — прошептал он. — Голос летит. Пусть он несёт не только новости, но и память.

Вечером, когда в избе Соловьёвых собрались вся семья, чтобы послушать радио, Тимофей Терентьевич сидел на лавке, пил горячий чай с мёдом и рассказывал уже не для всех, а для семьи — тихие истории: про то, как они с Васей пели солдатские песни, как делили последнюю краюху хлеба, как мечтали, что после войны будут строить новую жизнь.
Ваня слушал, прижавшись к тёте Евдокии, и думал, что история — это не то, что написано в учебнике. История — это когда живой человек сидит напротив и говорит: «Я там был. Я это видел».
А радио тихо шептало в углу, рассказывая о новостях района, о том, как страна живёт и работает, и казалось, что голос из ящика и голос Тимофея Терентьевича говорят об одном и том же: о том, что прошлое и будущее связаны, как провода, протянутые от столба к столбу, и если держаться за эту связь, ничего не страшно.

Продолжение следует
©Весенин Сергей