Пир без цикуты, или Умеренность при белой скатерти

 




          «Пир без цикуты, или Умеренность при белой скатерти».




Пролог. На ступенях Акрополя
Действующие лица:

    Перикл (в золоченом панцире, считает на пальцах бюджет трирем и шепчет: «Демократия — это прежде всего тишина в народном собрании»).

    Сократ (в безупречно отглаженном гиматии из тончайшей шерсти, на шее — изящная шелковая повязка от сквозняков).

    Аристофан (с накладным фаллосом на поясе, весь в пыли, только что огревший сатирой верховных жрецов).

    Клеон Кожевник (стоит в углу, пахнет дубленой кожей и административным регламентом, ждет своего часа).

Акт I. Заседание Гелиэи. «Афинское благоразумие»

Шумная агора. Народное собрание гудит: Аристофан вывел на сцену комедию, где высмеял богов, стратегов и лично деликатные связи Перикла.

Перикл (нервно кусая край плаща, на ухо Сократу):
— Сократ, друг мой. Мы ценим твои диалоги о Благе. Но этот твой Аристофан... Жрецы в бешенстве. Спартанцы смеются. Казна пуста. Если мы не покажем народу твердую руку, совет пятисот отзовет субсидии на театр Диониса! Решай: либо ты публично отрекаешься от этого балагана и подписываешь остракизм, либо... Афины могут вспомнить, что ты тоже смущаешь юношество.

Сократ (вздыхая, глядя в небо, словно примеряя лавровый венок):
— О Перикл, истина прекрасна, но мера — превыше всего. Разве диалектика учит нас упрямству? Повиноваться закону полиса — первейшая добродетель. Аристофан... перешел грань уместности. Пусть идет в изгнание. Ради мира на агоре.

Входит Клеон Кожевник с папирусом:
— Подпишите здесь, гражданин Сократ. И сдайте пропуск в Академию. Раз уж пошел шум, полису нужны не софисты, а крепкие хозяйственники.

Сократ с легкой грустью роняет стилус на восковую табличку. Аристофана стража выталкивает взашей за городские ворота.

Акт II. Оливковая роща близ Дельф. «Священное уединение»

Мягкий закат над коринфскими холмами. Терраса роскошной виллы. На столике — спелый инжир, сыр и кубок разбавленного танагрского вина. Сократ полулежит на мягких подушках.

Раб-писец сидит у его ног с папирусом.

Сократ (с благостным придыханием, диктует):
— Запиши, Платон... или как тебя там... «Истинный мудрец познает себя лишь тогда, когда умолкает площадной гул. Я познал горечь людской неблагодарности. Я стоял на краю пропасти, где мне предлагали яд... Но боги шепнули мне: живи и учи их дыханию. Ибо что есть цикута? Грубый жест незрелой души. Подлинное мужество — удалиться в тишину загородного поместья и страдать с достоинством...»
(Рабу):
— Мальчик, подлей вина и положи еще оливок. От страданий за судьбы полиса у меня разыгрался аппетит. Трактат для афинского книготорговца должен быть готов к весенним Дионисиям.

Акт III. Портик Элефтерия. «Возвращение пророка»

Мраморный портик, солнце, толпа знатных афинян, восторженные юноши свитками обмахивают вернувшегося мэтра.

Сократ восседает во главе ложа, сияя холеной сединой. На свитке перед ним красуется тиснение: «О пользе внутреннего покоя. Бестселлер Агоры».

Сократ (ласково улыбаясь почитателям):
— Друзья мои, изгнание очистило мою душу. Я простил Афины. Я простил судей. Я познал великое Ничто и готов делиться им за умеренную плату...

Вдруг у подножия портика в пыли раздается хриплый голос. Там сидит тощий, оборванный Аристофан. Плащ его в лохмотьях, в руках — разбитая глиняная чашка:
— Подайте пару оболов автору «Всадников»... Ради Аполлона, хоть корку ячменного хлеба...

Шепот пробегает по рядам. Юноши морщатся: «Какой дурной тон... от него пахнет чесноком и канавой...».

Сократ оборачивается, лицо его принимает выражение скорбной отеческой святости. Он медленно берет с золоченого блюда недоеденный персик.

Сократ (величаво, обращаясь к рабу):
— Отнеси этому несчастному. Философия не должна быть жестокой. Мы, познавшие бездну одиночества, обязаны нести свет даже тем, кто пал на дно. Пусть плебей вкусит сладости с нашего стола и знает: эллинское милосердие бесконечно.

Толпа взрывается рукоплесканиями: «Божественен! Великодушен! Истинный отец мудрости!».

Вспыхивает благовонный фимиам. Сократ улыбается в вечность. Цикута осталась нетронутой в погребе.

А за колоннами, в тени тысячелетий, стоит молчаливая фигура жрицы из Ура с куском необожженной глины в руках — и медленно качает головой.





              Т.Джерак