Порядочные люди

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Константин Львович Ардатов не любил наследственных дел.
Не потому, что они были особенно сложными. Напротив, смерть вносила в юридическую жизнь человека ту определённость, которой ему обычно не хватало при жизни. Появлялась точная дата, открывалось наследство, начинали течь сроки, обнаруживались счета, квартиры, доли, обязательства и родственники, о существовании которых покойный прежде имел счастье только догадываться.
Сложности начинались несколько позже.
Обычно — у нотариуса.
До нотариуса люди оставались семьёй. После нотариуса выяснялось, кто именно кем приходился.
В одиннадцать минут десятого утра Ардатов вышел из такси на Чистопрудном бульваре.
Водитель тут же уехал, чему Ардатов не удивился. В центре Москвы долго стоять на одном месте могли позволить себе только памятники и очень обеспеченные люди. Да и квадратный метр давно перестал быть единицей площади и стал скорее единицей человеческого достоинства.
Утро было прохладное, сухое. Между деревьями уже ходили люди с кофе, собаками и той необыкновенной московской целеустремлённостью, при которой со стороны кажется, будто каждый опаздывает как минимум на собственное назначение министром.
По рельсам прошёл трамвай.
Ардатов пропустил его и посмотрел на дом напротив.
Квартира Петра Игнатьевича Тихомирова находилась в одном из старых домов на бульваре — бывшем доходном, несколько раз перестроенном, пережившем революцию, коммунальное заселение, капитальные ремонты, смену владельцев и наступление домофонов. Фасад ещё сохранял достоинство начала прошлого века, подъезд уже знал цену квадратного метра в нынешнем.
Вообще старые московские дома обладали удивительной живучестью. Они переживали государства значительно легче, чем текущий ремонт.
Константин Львович посмотрел на часы.
До назначенного времени оставалось семь минут.
Он не любил приходить ровно.
Ровно приходят либо очень занятые люди, либо те, кому хочется такими казаться.
Семь минут — срок вполне приличный. За семь минут человек ещё не успевает почувствовать себя хозяином положения, но уже понимает, что опаздывать будете не вы.
Ардатов вообще уважал небольшие преимущества. Большие слишком бросались в глаза.
Наконец, он вошёл в подъезд.
Квартира была на четвёртом этаже.
Дверь ему открыла пожилая женщина.
— Константин Львович Ардатов? — спросила она.
— Он самый.
— Мария Васильевна Перова.
Она отступила в сторону.
— Проходите.
Ей было под семьдесят, но возраст определялся скорее по волосам, чем по движениям. Она стояла прямо, говорила спокойно и не обладала ни одним из тех качеств, которыми в плохих романах обязательно награждают старых домработниц: не суетилась, не причитала и не смотрела загадочно вслед гостю.
Ардатову она понравилась немедленно.
Обычно это было плохим признаком.
— Михаил Петрович дома? — спросил Ардатов, снимая пальто.
— Все дома.
Мария Васильевна приняла пальто.
— Даже те, кого не звали.
Она аккуратно расправила воротник пальто и повесила его в шкаф.
Лицо её оставалось совершенно серьёзным.
Ардатов решил, что вопрос о том, кого именно здесь не звали, вполне может подождать.
Квартира начиналась длинной прихожей с высоким потолком. Дальше виднелся коридор, двери комнат, старый паркет и большая фотография в тёмной раме.
На фотографии молодой Пётр Игнатьевич Тихомиров стоял возле моря.
Ардатов узнал его по материалам, присланным Михаилом.
Тогда Тихомиров ещё был худ, густо волосат и смотрел в объектив так, как смотрят мужчины, ещё не подозревающие, что однажды их дети будут обсуждать их психическое состояние с адвокатом.
— Когда снято? — спросил Ардатов.
Мария Васильевна оглянулась.
— Семьдесят девятый.
— Хорошо сохранился снимок.
— Люди хуже.
Она сказала это без всякого нажима и повела Ардатова дальше.
В квартире чувствовалось недавнее отсутствие хозяина.
Не смерть — именно отсутствие.
Смерть бывает заметна на похоронах. В доме после похорон остаются гораздо менее торжественные вещи: неубранные очки, чужая чашка, газета, которую никто не выбрасывает, потому что её последним читал умерший человек.
На консоли возле стены лежала трость.
Под ней — связка ключей.
Ардатов машинально отметил это и тут же рассердился на себя.
Адвокатская практика с годами развивает в человеке неприятную привычку замечать всё.
Особенно то, что его пока не касается.
Мария Васильевна остановилась у двустворчатой двери.
— Они там.
— Давно?
— Кто как.
Она открыла дверь.
В гостиной находились трое.
Михаил Петрович Тихомиров поднялся первым.
Пятьдесят шесть лет. Сын покойного.
Ардатов видел его накануне по видеосвязи, но камера заметно ему льстила. В жизни Михаил Петрович оказался массивнее, старше и значительно дороже одет.
Впрочем, дорогая одежда после пятидесяти редко делает мужчину моложе. Она лишь убедительнее подтверждает, что стареет он не бесплатно.
— Константин Львович, — сказал Михаил Петрович, подходя к нему. — Спасибо, что нашли время.
— Пока только утро, — ответил Ардатов. — Посмотрим, найдём ли время.
Михаил Петрович не понял, была это шутка или нет, и на всякий случай улыбнулся.
Ардатов пожал ему руку.
У окна стояла Елена Петровна Островская.
Пятьдесят два года. Дочь Петра Игнатьевича.
Она была похожа на брата настолько, насколько женщина вообще может быть похожа на мужчину на четыре года старше, не рискуя с ним поссориться.
Тот же прямой нос, те же тяжёлые веки, похожая линия подбородка.
Но если лицо Михаила словно постоянно готовилось кого-нибудь убеждать, лицо Елены уже давно никого ни в чём убеждать не собиралось.
— Елена Петровна, — представилась она.
Ардатов поздоровался.
Третьим оказался молодой человек, сидевший в глубоком кресле.
При появлении Ардатова он убрал телефон и встал.
— Максим.
Елена Петровна повернула голову.
— Максим Александрович.
— Мам, я думаю, отчество он переживёт.
Максим протянул Ардатову руку.
Двадцать два года. Внук Тихомирова.
Высокий, худой, ещё с той юношеской небрежностью во внешности, которая до определённого возраста считается привлекательной, а после определённого — безработицей.
— Константин Львович, — сказал Ардатов.
— Я знаю.
Ардатов посмотрел на него внимательнее. У друзей семьи бульдога тоже звали Максим, и, надо признать, там сочетание имени и носителя казалось значительно более убедительным.
Островский пока представлял меньшую опасность.
Все сели.
Мария Васильевна закрыла дверь.
На столе стояли кофе, вода, небольшая тарелка с печеньем и сахарница.
Ардатов давно заметил, что самые неприятные семейные разговоры в России почему-то непременно сопровождаются печеньем.
Вероятно, так людям легче сохранять достоинство.
Михаил Петрович предложил кофе.
Ардатов отказался.
Потом положил на стол тонкую папку и посмотрел на присутствующих.
— Прежде чем начнём, договоримся об одной вещи.
Михаил Петрович сразу насторожился.
Ардатов продолжил:
— Мне позвонили вы, Михаил Петрович. Мы поговорили по телефону. Никакого соглашения об оказании юридической помощи пока не заключали.
— Да, — подтвердил Михаил Петрович.
Ардатов кивнул в сторону Елены и Максима.
— Поэтому сейчас я никого из вас не представляю. Я слушаю. Если выяснится, что ваши интересы расходятся, представлять всех троих я не буду.
Михаил Петрович слегка нахмурился.
— У нас общие интересы.
Ардатов посмотрел на Елену.
Елена посмотрела на брата.
Максим посмотрел на обоих.
Семейное единство продержалось около четырёх секунд.
— Прекрасно, — сказал Ардатов. — Тогда это быстро выяснится.
Михаил Петрович начал рассказывать.
Получалось у него хорошо.
Он вообще, судя по всему, принадлежал к людям, которые давно поняли: если говорить уверенно, окружающие некоторое время будут считать, что ты ещё и прав.
Пётр Игнатьевич умер одиннадцать дней назад.
Восемь месяцев до этого он составил новое завещание.
О его существовании Михаил узнал ещё при жизни отца, но содержания не знал. Елена Петровна, по её словам, не знала ничего. Максим Александрович тем более.
Подробности распределения имущества стали им известны уже после смерти Петра Игнатьевича, когда началось оформление наследства.
Михаил рассказывал спокойно.
Елена дважды его поправила.
Максим ни разу.
Ардатов слушал и почти не задавал вопросов.
Он давно обнаружил, что человек гораздо охотнее выдаёт лишнее, если ему не мешать.
К концу рассказа выяснилось главное.
Завещание семье не нравилось.
Это было сформулировано значительно длиннее, но Ардатов мысленно сократил.
— И чего вы хотите от меня? — спросил он, когда Михаил закончил.
Михаил Петрович удивился.
— Я вчера объяснял.
— Вчера вы сказали: «нужно разобраться с завещанием». Это не задача. Это настроение.
Максим тихо усмехнулся.
Михаил Петрович посмотрел на него.
Максим перестал.
— Хорошо, — сказал Михаил. — Мы считаем, что отец не вполне понимал, что делает.
Вот теперь Ардатов открыл папку.
— Почему?
Михаил Петрович начал перечислять.
Возраст, болезнь, сердце, лекарства, повышенную раздражительность, подозрительность, сложности со сном. Какое-то происшествие с водителем, которого Пётр Игнатьевич однажды обвинил в пропаже денег, а деньги через два дня нашлись.
Ардатов слушал.
Когда список закончился, он спросил:
— Диагноз, связанный с нарушением когнитивных функций, был?
— Насколько я знаю, нет, — ответил Михаил.
— На учёте у психиатра состоял?
— Нет.
— Были эпизоды, когда не узнавал людей, терял ориентацию, не понимал, где находится?
Михаил Петрович помолчал.
— Не настолько.
Ардатов закрыл папку.
— Тогда пока у вас есть пожилой человек с больным сердцем и плохим характером.
Михаил поджал губы.
— Вы утрируете.
— Я экономлю нам время.
Ардатов немного помолчал.
— Для разговора о действительности завещания важно не то, был ли ваш отец неприятен в быту. Важно его состояние в конкретный момент, когда он выражал свою волю. Пил он таблетки или ругался с водителем — само по себе ничего не решает.
Михаил Петрович хотел что-то сказать, но Ардатов поднял руку.
— И ещё. Если завещание вам не нравится, это тоже ничего не решает.
Елена Петровна впервые вмешалась:
— Речь не о том, что оно нам не нравится.
Ардатов повернулся к ней.
— Разумеется.
Елена Петровна выдержала его взгляд.
— Оно нелогично.
Ардатов кивнул.
— Это уже лучше. Теперь объясните логику.
Елена заговорила значительно короче брата.
Она не рассказывала об отцовском сердце, сне и водителе. Она говорила о последних годах его жизни, о том, что он стал скрытным, почти перестал обсуждать дела с детьми, начал неожиданно менять решения.
Ардатов слушал.
Елена Петровна умела выбирать факты.
Михаил умел выбирать формулировки.
Разница была существенной.
— И всё-таки, — сказал Ардатов, когда она закончила, — что именно в завещании кажется вам настолько необъяснимым?
Елена Петровна посмотрела на брата.
Михаил Петрович посмотрел на папку.
Максим посмотрел в окно.
Ардатов немного подождал.
— Я правильно понимаю, — сказал он, — что сейчас каждый надеется, что это скажет кто-нибудь другой?
Максим повернулся к нему и улыбнулся.
Елена Петровна ответила первой:
— Отец оставил часть имущества Марии Васильевне.
Ардатов не изменился в лице.
Фамилию Перовой он уже видел в копии завещания, которую прислал Михаил.
— Да, — сказал Ардатов. — Я умею читать.
— Значительную часть, — уточнила Елена.
— Это тоже заметил.
Елена замолчала.
Ардатов продолжал смотреть на неё.
— Больше, чем мне, — наконец сказала она.
Вот теперь всё стало проще.
Деньги обладали чудесным свойством очищать человеческую речь от лишних слов.
Михаил Петрович вмешался:
— Константин Львович, дело не в размере.
Когда человек произносит фразу «дело не в деньгах», лучше всего проверить именно деньги.
— А в чём? — спросил Ардатов.
— В принципе.
Ещё лучше.
Проигрывая в цифрах, люди переходят к принципам.
— Каком именно?
Михаил Петрович слегка раздражился.
— Мария Васильевна сорок лет работала у отца. Никто не спорит, что он мог её отблагодарить.
За дверью что-то едва слышно звякнуло.
Чашка или ложка.
Ардатов не повернул головы.
Михаил продолжил:
— Но есть разумные пределы.
— Кто их устанавливает?
Михаил замолчал.
Ардатов посмотрел на него спокойно.
— Я не придираюсь. Мне действительно нужно понять вашу позицию. Если ваш отец был собственником имущества и мог им распоряжаться, то словосочетание «разумные пределы» имеет пока скорее семейное значение, чем юридическое.
— Она не член семьи, — сказала Елена Петровна.
Максим поднял глаза.
Ардатов заметил это.
— Сорок лет рядом с человеком, — сказал он. — Интересный срок для постороннего.
— Вы не понимаете, — ответила Елена.
— Поэтому и приехал.
Елена отвернулась.
Ардатов снова посмотрел в документы.
В комнате стало тише.
Даже Москва за окнами будто на несколько секунд уменьшила громкость.
— А вы, Максим Александрович? — спросил Ардатов.
Максим явно не ожидал вопроса.
— Что я?
— Что думаете о завещании?
Максим пожал плечами.
— Нормально.
Михаил Петрович резко посмотрел на племянника.
Елена Петровна — тоже.
Максим заметил реакцию и уточнил:
— В смысле, мне моя часть нравится.
Это было настолько просто, что Ардатов почувствовал почти профессиональную симпатию.
В двадцать два года Максим ещё относился к наследству как к крупной сумме денег.
Остальные уже понимали, что наследство — это прежде всего возможность наконец выяснить отношения с покойным человеком, не опасаясь, что он ответит.
— Значит, оспаривать завещание вы не хотите? — спросил Ардатов.
— Не знаю.
— Это разные ответы.
Максим немного подумал.
— Если его отменят, я получу больше?
Елена Петровна закрыла глаза.
— Максим.
— А что? — спокойно сказал сын.
Ардатов удержался от улыбки.
— Вот теперь, — заметил он, — у нас наконец появился честный юридический вопрос.
Максим кивнул.
— Ну вот. Я поэтому и спросил.
Михаил Петрович откинулся на спинку кресла.
— Это несерьёзно.
— Напротив, — сказал Ардатов. — Молодой человек единственный пока сформулировал свой интерес без слова «принцип».
Максим посмотрел на дядю.
Михаил ничего не ответил.
Ардатов закрыл папку.
Он уже понимал достаточно.
Не для вывода, для осторожности.
У трёх сидевших перед ним людей не было одной позиции. У них была одна фамильная проблема. Это совсем не одно и то же.
— Михаил Петрович, у вас сохранились документы отца, о которых мы говорили вчера?
— Да.
— Медицинские выписки?
— Часть.
— Предыдущее завещание?
Михаил помедлил.
— Копия.
Ардатов поднял взгляд.
— Откуда?
— Отец сам давал мне её несколько лет назад.
Это было возможно.
— Принесите.
Михаил Петрович вышел из комнаты.
Ардатов остался с Еленой и Максимом.
Несколько секунд никто не говорил.
Елена взяла чашку, сделала глоток давно остывшего кофе и поставила обратно.
Максим снова потянулся к телефону.
— Максим, — сказала мать.
Он убрал руку.
Ардатов подумал, что человеку может исполниться двадцать два, тридцать два или даже сорок два года, но при правильно поставленном материнском «Максим» возраст перестаёт иметь юридическое значение.
Дверь открылась.
Михаил вернулся с прозрачной папкой.
Он положил её перед Ардатовым.
Медицинские выписки, копии документов, ксерокопия старого завещания, несколько листов с пометками.
Ардатов начал просматривать.
Старое завещание было составлено несколько лет назад. Совсем другое распределение. Гораздо более привычное и гораздо более семейное.
И именно поэтому, подумал Ардатов, оно всем здесь так нравилось.
Покойный при жизни оказался достаточно разумен, пока распоряжался имуществом в пользу тех, кто теперь обсуждал его разумность.
Ардатов перелистнул медицинские бумаги.
Кардиология, гипертония, лекарственные назначения, госпитализация.
Ничего, что само по себе превращало бы восемь месяцев назад дееспособного взрослого человека в неспособного выразить собственную волю.
— Это всё? — спросил Ардатов.
— Что нашли, — ответил Михаил.
— Где искали?
Михаил Петрович слегка замялся.
— В кабинете.
Максим поднял голову.
Очень маленькое движение.
Ардатов заметил.
— В кабинете Петра Игнатьевича?
— Да.
— После смерти?
— Разумеется после смерти.
Ардатов посмотрел на Максима.
Максим смотрел на дядю.
Елена смотрела на сына.
Получался уже не разговор, а семейная геометрия.
— Что? — спросил Михаил у племянника.
Максим пожал плечами.
— Ничего.
— Ты хотел что-то сказать.
— Нет.
Михаил продолжал смотреть на него.
— Максим.
— Я сказал — ничего.
Ардатов вмешался:
— Если это «ничего» имеет отношение к кабинету, лучше всё-таки сейчас.
Максим посмотрел на мать.
Елена Петровна едва заметно покачала головой.
Это движение Ардатов тоже увидел.
Он начал уставать от того, как много эта семья разговаривает без слов.
— Максим Александрович? — повторил Ардатов.
Максим вздохнул.
— Дядя там ночью был.
Михаил Петрович побледнел не сильно, но достаточно.
— Что значит «ночью»?
На этот раз вопрос задал уже он сам.
Максим посмотрел на дядю.
— Ночью и значит. Часа в два.
— Я искал документы.
— Я ничего другого и не сказал.
Елена Петровна поставила чашку чуть громче необходимого.
— Прекратите.
Ардатов промолчал.
Он не любил перебивать людей, когда они начинали мешать себе самостоятельно.
Михаил Петрович повернулся к нему.
— Отец хранил документы как попало. После смерти нужно было понять, что вообще есть в квартире, где бумаги на недвижимость, счета, договоры.
— Понятно, — сказал Ардатов.
— Я ничего не брал.
Ардатов поднял глаза.
Именно эта фраза несколько изменила утро.
— Простите?
Михаил Петрович понял ошибку сразу.
— Я имею в виду — ничего постороннего.
Ардатов закрыл прозрачную папку.
— Михаил Петрович, я пока вообще не спрашивал, брали ли вы что-нибудь.
Максим отвернулся к окну.
Елена Петровна опустила голову.
Тишина снова сделалась содержательной.
Мёртвые в наследственных делах обладали одним крупным преимуществом перед живыми: они больше не меняли показаний.
Живые компенсировали это с избытком.
Ардатов посмотрел на часы.
— Я хотел бы увидеть кабинет.
Михаил Петрович напрягся.
— Зачем?
— Хочу понять, какие документы сохранились и откуда появились эти.
— Я всё необходимое уже принёс.
— Это вы так решили?
— А что вы ещё хотите найти?
Ардатов посмотрел на Михаила.
— Пока ничего.
Пауза.
— Это обычно лучший способ что-нибудь найти.
Максим улыбнулся.
Михаил Петрович — нет.
Елена Петровна поднялась.
— Я покажу.
Она вышла первой.
Ардатов взял свою папку и последовал за ней.
Максим тоже встал.
— Ты куда? — спросила Елена сына.
— Посмотреть.
— Что?
— Не знаю. Поэтому и посмотреть.
Ардатов подумал, что при всех недостатках Максим обладал одним ценным качеством: он не считал необходимым заранее придавать своим поступкам благородный смысл.
Кабинет находился в дальней части квартиры.
Пока они шли по коридору, Ардатов снова увидел фотографии.
Семейные, парадные, отпускные. Пётр Игнатьевич с Михаилом, с Еленой, с маленьким Максимом, с Марией Васильевной где-то на даче — она стояла в стороне, но всё-таки в кадре. На одной фотографии все пятеро сидели за длинным столом. Пётр Игнатьевич посередине. Мария Васильевна возле него. Елена справа. Михаил слева. Максим ещё ребёнок.
Удивительное дело фотография: она способна сохранить семейное счастье значительно дольше самой семьи.
Елена открыла кабинет.
Комната была большой.
Два книжных шкафа занимали почти всю стену. Письменный стол стоял у окна. Возле него — кресло. На подоконнике лежала стопка старых журналов.
Никаких сейфов, потайных дверей и прочей литературы.
Ардатов был этому рад.
В жизни люди значительно чаще прячут важные бумаги в нижний ящик стола.
К сожалению, литература до сих пор относится к этому с недоверием.
Он вошёл.
Пётр Игнатьевич, судя по кабинету, любил порядок, но не стерильность.
На столе оставались ручки, настольный календарь, несколько книг, футляр от очков, карандаш с обкусанным концом.
Ардатов подошёл ближе.
— Здесь убирали после его смерти?
В дверях появилась Мария Васильевна.
— Нет, — ответила она.
Теперь говорящий был очевиден даже без поворота головы.
Ардатов оглянулся.
— Совсем?
— Я пол не считаю.
— Стол?
— Нет.
Михаил Петрович вошёл последним.
— Мария Васильевна, какая разница?
Она посмотрела на него.
— Вы спросили — я ответила.
— Константин Львович спросил.
— А я Константину Львовичу и ответила.
Михаил Петрович замолчал.
Ардатов склонился над столом.
На поверхности действительно была пыль.
Не слой — скорее тонкая матовость, заметная на тёмном дереве.
В одном месте её не было. Прямоугольник, но не слишком большой. Папка или тонкая коробка.
Ардатов не стал касаться стола.
Он всё-таки был адвокатом, а не героем вечернего сериала, где человек при обнаружении любой подозрительной поверхности немедленно размазывает по ней собственные отпечатки.
— Здесь что-то лежало? — спросил он.
Мария Васильевна подошла ближе.
Посмотрела.
— Да.
Михаил Петрович сразу повернулся к ней.
— Что?
Она не ответила ему.
— Папка, — сказала Мария Васильевна Ардатову.
— Какая?
— Серая.
— С документами?
— Наверное.
— Вы её открывали?
Мария Васильевна посмотрела на него так, словно вопрос был слегка неприличным.
— Нет.
Ардатов кивнул.
— Когда видели последний раз?
Она подумала.
— В день перед больницей.
Михаил Петрович нетерпеливо спросил:
— Может, отец сам её куда-то переложил?
Мария Васильевна повернулась к нему.
— Может.
— Вот видите.
— Вижу.
— Тогда о чём вообще разговор?
— Вы спросили, Михаил Петрович, может ли он переложить. Я сказала: может.
Мария Васильевна немного помолчала.
— Только не переложил.
Максим тихо рассмеялся.
Елена посмотрела на сына.
Он сразу сделал серьёзное лицо.
Ардатов спросил:
— Почему вы так уверены?
Теперь Мария Васильевна молчала дольше.
Михаил Петрович тоже ждал.
Елена стояла у двери.
Максим уже не улыбался.
— Потому что Пётр Игнатьевич просил меня её не трогать, — сказала Мария Васильевна.
— Когда?
— Тогда же.
— Что именно он сказал?
Мария Васильевна посмотрела на пустое место на столе.
— Сказал: «Эту не убирайте. Пусть здесь лежит».
Ардатов перевёл взгляд на Михаила.
— Вы видели серую папку, когда искали документы?
— Не помню.
— Это «нет» или действительно не помните?
— Не помню.
Ардатов кивнул.
Он не стал спрашивать дальше.
Иногда вопрос, оставленный без продолжения, работает значительно дольше заданного.
Ардатов подошёл к книжному шкафу.
Возле него стояла небольшая фотография в деревянной рамке.
На снимке Пётр Игнатьевич был значительно моложе.
Рядом — Мария Васильевна.
Ещё двое мужчин.
И женщина, которой Ардатов прежде на семейных фотографиях не видел.
Он взял рамку.
— Кто это?
Мария Васильевна посмотрела через его плечо.
Лицо её изменилось.
Совсем чуть-чуть.
Но Ардатов заметил.
— Давно было, — сказала она.
— Я не спрашивал когда.
Мария Васильевна молчала.
Елена подошла ближе.
— Я эту фотографию не помню.
Михаил Петрович тоже посмотрел.
И вот его реакция Ардатову понравилась значительно меньше.
Потому что Михаил фотографию помнил.
Это было видно сразу.
— Кто женщина? — спросила Елена брата.
— Понятия не имею, — ответил Михаил.
Ардатов посмотрел на него.
Некоторые люди лгут плохо потому, что нервничают.
Другие — потому, что привыкли, что их не проверяют.
Михаил Петрович принадлежал, кажется, ко вторым.
Ардатов поставил фотографию обратно.
— Хорошо.
— Что хорошо? — спросила Елена.
— Что мы сюда зашли.
Михаил Петрович раздражённо произнёс:
— Константин Львович, я всё ещё не понимаю, какое отношение старая фотография имеет к завещанию.
— Я тоже.
— Тогда зачем мы её обсуждаем?
Ардатов повернулся к нему.
— Потому что вы только что соврали о фотографии в кабинете человека, чьё завещание хотите признать недействительным.
В комнате стало совсем тихо.
Максим посмотрел на дядю уже без всякой иронии.
Елена — тоже.
Михаил Петрович побледнел.
— Следите за словами.
— Это профессиональное.
— Я не лгал.
— Тем лучше.
Ардатов взял свою папку.
— Значит, очень скоро вы сможете объяснить, почему я ошибся.
Михаил сделал шаг к нему.
Елена тихо сказала:
— Миша.
Одного слова оказалось достаточно.
Михаил остановился.
Ардатов отметил это.
Значит, вот кто в семье действительно умел заканчивать разговоры.
Мария Васильевна всё ещё стояла у стола.
Ардатов повернулся к ней.
— Мария Васильевна, Пётр Игнатьевич после составления нового завещания вам что-нибудь говорил?
Михаил сразу вмешался:
— Константин Львович, она уже сказала, что ничего не знала.
Ардатов не посмотрел на него.
— Я спросил не о завещании.
Мария Васильевна медленно провела ладонью по спинке кресла.
— Говорил.
Елена напряглась.
— Что? — спросил Ардатов.
Мария Васильевна задумалась.
Вероятно, не вспоминала.
Решала.
— Он приехал домой вечером, — сказала она. — Был в хорошем настроении. Поужинал. Потом сидел здесь.
Она показала на кресло.
— Я принесла чай. Он сказал, что наконец сделал всё правильно.
Ардатов посмотрел на неё.
— Именно так?
— Да.
— «Сделал всё правильно»?
— Именно.
Михаил усмехнулся.
— Он мог говорить о чём угодно.
— Мог, — согласилась Мария Васильевна.
Её спокойствие раздражало Михаила сильнее любого спора.
Ардатов спросил:
— А до этого, по его мнению, было неправильно?
Мария Васильевна посмотрела на него.
И вдруг улыбнулась.
Очень устало.
— Нет, Константин Львович.
— А как?
Мария Васильевна перевела взгляд на Михаила.
Потом на Елену.
Потом на Максима.
— До этого было по-семейному.
Никто не ответил.
За окном звякнул проходивший по бульвару трамвай.
Ардатов посмотрел на троих наследников. На пустой прямоугольник на столе. На фотографию с неизвестной женщиной. На Михаила Петровича, который её якобы не узнавал.
Потом закрыл папку.
У него уже было значительно больше вопросов, чем час назад. Что для первого визита было почти идеальным результатом. Хуже бывает только тогда, когда клиент приносит ответы.
— Михаил Петрович, — сказал Ардатов.
Тот поднял голову.
— Да?
— Завещание я пока оспаривать вам не советую.
Михаил нахмурился.
— Почему?
— Потому что мы ещё не знаем, с чем именно собираемся спорить.
— С завещанием.
— Нет.
Ардатов посмотрел ещё раз на пустое место на столе.
— С покойным.
Он направился к двери.
Максим посторонился, пропуская его.
— И что теперь? — спросил он.
Ардатов остановился.
— Теперь я решу, возьмусь ли за дело.
— А если возьмётесь?
Ардатов посмотрел на молодого человека.
— Тогда, Максим Александрович, кому-нибудь из вашей семьи придётся начать говорить правду.
Максим усмехнулся.
— Всем?
Ардатов на секунду задумался.
— Не будем ставить перед людьми невыполнимых задач.
Мария Васильевна отвернулась к окну.
Елена Петровна улыбнулась впервые за всё утро.
Даже Михаил ничего не сказал.
Ардатов вышел в коридор.
Через несколько минут Мария Васильевна подала ему пальто.
— Вы вернётесь? — спросила она.
— А вы как думаете?
— Думаю, да.
— Почему?
Она открыла дверь.
— Потому что вам уже интересно.
Ардатов надел пальто.
— Это тоже профессиональное.
— Нет, Константин Львович.
Мария Васильевна посмотрела ему прямо в глаза.
— Профессиональное — это когда интересно за деньги.
И закрыла за ним дверь.