Гоша

Жизнь резко повернула. Ни тебе лабиринтов ветвей, ни брачного весеннего сумасшествия, ни своего гнезда с щебечущей женушкой.

Хотя сначала все шло, казалось, по обычному птичьему сценарию. Уютная вязкость яйца, ощущение материнского теплого тела, потом чудные вкуснейшие червячки, приносимые заботливыми родителями. Отрастающие перья сулили вскоре свободу, небо, полет и, при отсутствии напряжения, полный набор – по божьей догме – прелестей жизни.

Первый полет, такой устрашающий, и манящий, и вожделенный, и вдохновляющий...
Маленькая оплошность, последовавшая за опьяняющим чувством воли и в крошечное тельце впились острые ножи когтей и клыков. Какой-то серый человек закричал, замахал руками и, кажется бросил камень. Ножи не мгновенно, а нехотя вышли, оставляя за собой болезненные следы.

– Малой, – хриплый, надломленный голос звучал ласково, – попал ты в переделку. Уж, и не знаю, сможешь ли ты летать. И кто ж ты у нас такой, вроде грач. Чистый Гоша, хм.

Серый человек бережно положил горе-птицу в серую, просаленную шапку-ушанку.
Что было вокруг? Несмотря на собственную боль, поломанную лапу, разгрызенное крыло, Гоша ощущал вокруг боль мрачнее и глубже, чем его раны. Сам воздух был напитан мраком, безысходностью и непреодолимым желанием покинуть это место. Нет! Серый человек был заботлив, даже больше. Опека за раненой птицей будто наполняла его жизнь смыслом, давно потерянным. Но Гоша чувствовал его отчаяние, отчаяние без надежды.

Шли дни, Гоша выздоравливал, но лапа срослась неправильно и крыло отказывалось поднимать ввысь его уже окрепшее тело. Он наловчился важно, хромая как ветеран войны, выхаживать не только по мрачному помещению, лишенного уюта и наполненного такими же серыми людьми, подобным его спасителю, но и по дорожкам, соединяющим безликие объекты, окружённые решетчатыми заборами и неприятной ощетинившейся остроконечными пиками проволокой.

Гоша стал наблюдать. Часто он мирно усаживался у своего спасителя на плече и смотрел, смотрел во все глаза, когда тот направлялся не по своей воле к таким же неприятным и унылым зданиям, в котором жили серые люди. Он научился выказывать свои эмоции и желания разными звуками, а при появлении чего-то неприятного, распахивал свои крылья и кричал: «Кра!».

Любовь не живет в таких местах. Здесь живет ненависть, отчаяние, обида, страдание, злость и равнодушие.  Но Гошу все любили. Маленький покалеченный грач стал олицетворением их жизни: с выдранными перьями на крыльях и колченогой походкой.
 
Чья вина в том, что серость стала их нежеланным домом, вопрос, на который не все готовы отвечать. Всегда есть причина – будь то хищники, разоренный родной дом, осквернение души, темный путь.

Серый человек тоже не хотел отвечать на страшный вопрос: почему средь множества сценариев жизни, судьба ему уготовила именно такую роль. Он брал Гошу с собой на работы в цеху, предварительно спрашивая: «Ну, что, бродяга, пойдешь со мной на промку?». И Гоша, прислушиваясь к своему настроению, либо расправляя свои ущербные крылья, кричал «Кра!» или устраивался в шапке, давая понять своему серому человеку, что не расположен к прогулкам. Люди умеют приспосабливаться. Как во время казни на колесе. Пока колесо движется вверх, кажется, что это уже неплохо.

Многие обитатели серого места просто принимают все как есть, ничуть не оправдывая себя, но и не признавая некую высшую справедливость, некоторые пытаются судорожно объяснить себе, что виноваты некие обстоятельства, редкие – понимают, что катастрофа, постигшая их – есть цепь неверных решений их.

Здесь люди пытаются устроить быт, такова человеческая природа. Пытаются успокоить сознание тем, что колесо сейчас движется вверх. И покалеченный грач, умеющий показать свои эмоции взмахом неполноценных крыльев, стал неким маленьким символом нормальности, примером выживания даже после смертоносных когтей и клыков.

Серый человек исчез. В таких местах это может означать три вещи: перевод в другое место, освобождение или смерть. Гоша потерял свое плечо. Среди множества серых людей не нашелся тот самый, который умел с ним говорить.
Кто-то видел, как он сдался. Все кончилось тем же, с чего и началось: когтями, но уже без спасительного вскрика.