Верещага-6. Ищейки

Уже смеркалось, когда они выскользнули из долины и по дуге обошли село — так, чтобы ни одна душа не узрела. Лута шёл уверенно, будто видел дорогу даже в сгущающихся сумерках: изредка подавал направление тихим голосом — коротко, без лишних слов: «Сюда», «Держись левее», «Тише тут, камни скользкие». Дина шла сразу за ним, стараясь ступать так же бесшумно; в её движениях была собранность, не по годам взрослая. Рип замыкал шествие, неся приличную котомку. Он то и дело оглядывался, прислушивался к шорохам, но за ними никто не шёл — пока.

Уже к самой ночи они подошли к Ильиным Тропам — месту, где сходились несколько старых путей.

— Здесь разобьём лагерь, — сказал Лута, указывая на небольшую ложбинку, плотно укрытую деревьями со всех сторон. Ветви смыкались над ней, как крыша, а по краям росли густые кусты, скрывая любое движение изнутри.

Пройдя в центр, Рип и Дина сразу отметили наличие шалаша — крепкого: жерди были плотно уложены, сверху прикрыты лапником, а внутри лежала сухая трава, уложенная в лежанку. Рядом виднелась яма для костра, аккуратно обложенная камнями, с горкой заготовленных сухих веток.

— Я тут был несколько ночей, пока собирал слухи и присматривался, — пояснил Лута, опуская палку и оглядывая укрытие так, словно проверял, не потревожил ли кто его тайник. — Место тихое. Тропы рядом, но сюда редко кто сворачивает: считают, что тут болотина, а на деле только сырость по весне.

Рип молча кивнул, опустил котомку, присел на корточки у ямы и провёл ладонью по камням — проверяя, сухие ли.

— Значит, тут и заночуем, — проговорил он негромко, будто не хотел тревожить саму тишину этого места.

Дина подошла к шалашу, осторожно заглянула внутрь, потом обернулась к Луте:

— А если они придут? Если найдут следы?

Старик чуть склонил голову, посмотрел на неё не свысока, а как на равную, будто признавал: её страх — не детский лепет, а здравое опасение.

— Следы мы запутали, — спокойно ответил он. — Шли по камням, где земля не держит отпечатка, перебирались через ручьи, петляли. Да и ночь теперь наш союзник. А если кто и сунется сюда, то не с ходу: место это не любят, обходят стороной. Тут даже звери особо не задерживаются.

Он шагнул к яме, присел, достал из-за пазухи кремень и трут.

— Сейчас разведу огонь, но совсем маленький. Чтобы руки погреть да кашу сварить. А потом — спать. Завтра идти дальше, и день будет трудный.

Уже было далеко за полночь, когда ложбинка окончательно погрузилась в темноту, а дыхание Дины стало ровным и глубоким. Лута тихо поднялся — бесшумно, его тело помнило, как не тревожить сон. Он подошёл к Рипу, который сидел у едва тлеющих углей, вглядываясь в черноту между деревьями, и негромко, почти шёпотом, сказал:

— Постереги. Я схожу в деревню.

Рип вскинул голову, взгляд его тут же стал острым, насторожённым.

— Зачем? — спросил он; голос прозвучал жёстко, без лишних интонаций.

Лута чуть помедлил, будто подбирая слова так, чтобы они легли ровно, не звякнули, не выдали лишнего.

— Я тут наводил знакомства с местными… — он чуть склонил голову, признавая, что не всё рассказывал раньше. — В общем, есть у меня люди, которым можно шепнуть нужное слово. Они должны направить ищеек князя по ложному следу — в сторону Визьмы. Чтобы не привлечь их внимание к вашей долине, к вашему дому. Хочу проверить, удалось ли.

Рип нахмурился, пальцы невольно сжались на рукояти ножа, который он держал на коленях.

— Ты хочешь сейчас, посреди ночи, пойти туда, где могут быть дозорные? Это безумие.

— Не посреди ночи, — спокойно возразил Лута, — а именно ночью. Пока одни спят, другие делают дела. Да и я не первый раз так хожу. Знаю тропы, знаю, где свет не падает.

Он помолчал, потом добавил, глядя Рипу прямо в глаза:

— Если ищейки пойдут в Визьму, вас беспокоить не будут.

Рип стиснул зубы; в груди ворочалось тяжёлое, колючее чувство — не страх, а ответственность, которая давила сильнее любого груза. Он знал: если с Лутой что-то случится, если старик попадётся, то вся эта тонкая ниточка, по которой они шли, оборвётся. И тогда не будет ни ложного следа, ни спасения.

Но он также понимал: Лута не похож на тех, кто бросается словами. Если он говорит, что есть способ отвести беду, значит, он его испробовал. И теперь ему нужно лишь убедиться, что всё сработало.

— Хорошо, — наконец ответил Рип, голос его звучал глухо, будто слова пробивались сквозь толщу тревоги. — Иди. Но будь осторожен. Если что-то пойдёт не так — не геройствуй. Уходи.

Лута кивнул, не пытаясь успокоить пустыми обещаниями.

— Буду.

Он накинул на плечи потрёпанный плащ, запахнул его так, чтобы не шуршали складки, взял палку не как опору, а как продолжение руки — чтобы ощупывать дорогу. И, бросив короткий взгляд на спящую Дину, тихо проговорил:

— Она не должна проснуться. Пусть думает, что всё идёт как надо.

И бесшумно скользнул в темноту. Рип остался у углей. Он больше не смотрел в темноту — он слушал её. Каждый хруст ветки, каждый шорох, каждый вздох ветра теперь был для него не просто звуком, а знаком: всё ли спокойно? Не крадётся ли кто?

Дина во сне чуть пошевелилась, подтянула к себе край плаща, будто ей стало холодно. Рип тут же пододвинулся ближе, прикрыл её, потом замер, прислушиваясь.

«Пусть у него получится», — думал он, сжимая и разжимая пальцы, чтобы не застыла кровь от напряжения.

Время тянулось медленно, будто ночь нарочно растягивала минуты. Рип не сводил глаз с того места, где исчез Лута, и ждал. Ждал знака, ждал возвращения, ждал, чтобы снова услышать спокойный голос старика: «Всё в порядке. След сбит».

Лута выскользнул из ложбинки и бесшумным, опытным шагом пошёл к одному из двух трактиров, что стояли у Ильиных Троп. Ночь была темна и ветрена — ветер гулял между стволов, гнул верхушки елей, шуршал сухой листвой, будто торопил всё живое прятаться по норам. Но Луте эта непогода была в радость: ветер заметал следы, глушил шаги, делал ночь ещё непрогляднее. Он шёл, не сбиваясь с пути. Вскоре впереди проступила тёмная громада трактира — низкого, приземистого, с покосившейся вывеской, которая поскрипывала на ветру, словно жаловалась на свою судьбу. Лута остановился в густой тени у стены, прикинул расстояние до окна на втором этаже и бросил маленький камешек — не наугад, а точно в условленное место. Он замер, сливаясь с темнотой, и стал ждать.

Спустя недолгое время ставень чуть приоткрылся, потом закрылся, и тишина на миг стала плотнее, будто кто-то прислушивался. А потом скрипнула задняя дверь, и из проёма выскользнул непримечательный человек средних лет — ни высокий, ни низкий, ни худой, ни плотный. По виду он походил и на возчика, и на работника трактира, и на любого другого мужика, которого не запоминаешь, увидев мельком на дороге.

— Приветствую, Лис, — тихо произнёс Лута, не делая ни шага вперёд.

Лис остановился, прищурился, вглядываясь в темноту, потом чуть расслабил плечи — узнал.

— Птичка в клетке, как и договаривались, — продолжил Лута спокойно, будто речь шла о погоде или о цене на овёс.

В свете луны, прорвавшемся сквозь рваные облака, по лицу Лиса проскочило самодовольное выражение — короткое, хищное, тут же спрятанное. Но Лута успел его заметить.

— Оплату получишь только после того, как проверим! — упрямо сказал Лис, и в голосе его зазвенела привычная торгашеская жёсткость.

— Где девка?

— Десять вёрст в сторону Визьмы.

Лис нахмурился, лоб его пошёл морщинами.

— Так далеко… — пробормотал он. — Там уже и до города остаётся вёрст пять…

— Всё точно, — коротко подтвердил Лута, не добавляя ни слова, чтобы не расплескать уверенность.

Лис ещё немного помолчал, будто взвешивал в уме не только расстояние, но и возможные выгоды и опасности. Потом резко выдохнул, будто сбрасывая сомнения, и бросил:

— Жди.

И вернулся в трактир.

Через несколько минут он вышел снова — уже с котомкой за плечами и в сопровождении второго, такого же серого и неприметного человека. Тот только хмуро глянул на Луту, будто винил его в этой ночной спешке.

— Чёрт, из-за тебя пришлось съехать в ночь, — проворчал Лис, глядя на Луту с угрозой, но без настоящей злобы — скорее из привычки держать марку. — Смотри, не разочаруй нас, старик.

Лута не кивнул, не пообещал, не стал оправдываться. Просто стоял, спокойный, как камень, который сто лет лежит на одном месте и знает, что никуда не денется.

— Я своё слово держу, — сказал он ровно.

Лис хмыкнул, будто принял это как должное, и махнул своему спутнику:

— Пошли.

Они двинулись в путь — быстро, но не бегом, чтобы не тратить силы раньше времени. Шли привычной, рабочей походкой людей, которые знают, что ночь — их союзник.

Пройдя пару миль, Лута вдруг остановился, будто споткнулся о невидимый камень. Ветер трепал седые пряди, смешивал их с рыжими, и в этом неровном свете луны старик выглядел не просто старым — а древним.

— Слушай, Лис, — произнёс он тихо, но так, что звук лёг между ними, как лезвие между рёбер. — Мне кажется, с прошлой оплатой ты меня нагрел.

Лис аж поперхнулся — будто вместо воздуха в горло ему попала колючка. Он замер на полушаге, глаза расширились, и в них мелькнуло то самое, знакомое Луте выражение: мгновенный расчёт, попытка прикинуть, можно ли вывернуться, можно ли отшутиться, можно ли просто броситься бежать.

— Ты чего, старик? — натужно хохотнул он.

— Да ничего, — спокойно сказал Лута, и в эту долю секунды его движение слилось в одно — резкое, смазанное, отточенное годами тренировок.

Короткий нож чиркнул по кадыку Лиса — неглубоко, но точно, туда, где жизнь держится на тонкой нитке. Лис забулькал кровью, не веря в то, что случилось, будто ждал, что сейчас всё откатится назад, что это какая-то нелепая ошибка. Он начал падать — медленно, будто земля вдруг стала вязкой, как смола.

В тот же миг старик продолжил движение — плавно, без суеты, будто исполнял давно выученный танец. Он чуть промазал, когда бил второго, и нож вошёл не в сердце, а в ключицу. Тот всхлипнул — короткий, жалкий звук, похожий на крик раненой птицы. Лута добавил рукой — жёстко, по лицу, сбивая дыхание, а потом несколько раз ногой, чтобы не было шанса подняться.

«Вот и всё», — подумал Лута, отступая на шаг и оценивая дело привычным, холодным взглядом. Ни лишней крови, ни лишних следов — только тишина, которая теперь стала другой: не пустой, а наполненной тем, что только что произошло.

— Были ищейки, — пробормотал он почти себе под нос, будто закрепляя эту мысль, чтобы она не растворилась в шуме ветра. — Но ушли в сторону Визьмы… и пропали.

После этого он действовал быстро и грамотно — так, как делают те, кто знает цену каждой секунде. Тела стянул к небольшому болоту недалеко от дороги: вязкая, тёмная вода приняла их без всплеска, будто сама земля не хотела, чтобы о них вспоминали. Лута присыпал место ветками, примял траву там, где она встала дыбом, проверил, не осталось ли чего-то...

И только когда всё было сделано, он постоял немного, прислушиваясь к тишине. Она снова стала обычной — шуршащей, живой, наполненной ночными звуками: криком совы, плеском воды, шорохом травы. Словно ничего и не случилось. Словно дорога просто забрала ещё пару путников — и это было её обычным делом.

Лута поправил плащ, воткнул нож несколько раз в землю, стирая кровь. Потом развернулся и бесшумно пошёл обратно к ложбинке. Шагал уверенно, но теперь уже не торопясь: дело было сделано, и спешить было некуда.

Когда он снова скользнул в укрытие, Рип даже не шевельнулся — он сидел там же, у углей, только теперь держал нож не на коленях, а в руке, крепко, но без напряжения, готовый и к защите, и к тому, чтобы снова спрятать оружие, если всё обошлось.

— Ну? — спросил он тихо, одними губами, чтобы не потревожить сон Дины.

Лута опустился на землю, прислонился спиной к стволу, прикрыл на миг глаза, будто сбрасывал с плеч тяжесть дороги.

— Всё хорошо, не придут они к вам, я отшептал.

Рип сидел и осмысливал сказанное, ощущая странный, будоражащий охотничий азарт и чуя недавнюю кровь.