Школьная королева

ШКОЛЬНАЯ КОРОЛЕВА
Часть 1. Золотая корона на соломенной голове.
Опять маму вызвали в школу. На этот раз на ковре у завуча разыгрывалась драма библейских масштабов. Оказывается, я — гроза педагогического состава: держу в страхе буфет, игнорирую замечания и в целом веду себя как вольный пират. Последней каплей стал мой «перформанс» на глазах у жующих школьников. Завуч утверждала, что я изобразила припадок и довела учительницу до предынфарктного состояния.
Самое смешное, что это было чистой правдой. Объяснить свой поступок логически я бы не смогла даже под дулом пистолета. Просто в тот момент, когда на меня в упор орали среди булочек и чая, у меня банально заложило уши. Чтобы прекратить этот ультразвук, мой организм включил режим самосохранения: ноги картинно подкосились, и я плавно сползла на пол, изображая глубокий обморок. Где я подсмотрела этот трюк — в индийском кино или у соседского кота — история умалчивает. Но терапевтический эффект превзошел все ожидания! Наступила звенящая тишина. Учительница в ужасе замолчала и с криками «Врача!» бросилась за помощью. Убедившись, что тишина достигнута, я преспокойно встала, отряхнула юбку и пошла на урок. Миссия была выполнена.
Да, вечер переставал быть томным — дома явно намечался разбор полетов. Правда, сама мама руки никогда не марала. У нее, видите ли, были слишком тонкие нервы, чтобы лично присутствовать на «экзекуции». Эту грязную работу она с легким сердцем делегировала отчиму, который подходил к делу со знанием  и профессиональным хладнокровием. Боль от ремня быстро проходила, а вот детская обида жгла изнутри: с какой стати чужой, неродной человек воспитывает меня силой? Уже тогда в моей голове зарождался манифест о правах ребенка, но до его публикации было еще далеко.
Впрочем, мамино персональное наказание было куда изощреннее отчимова ремня. Она просто выключала меня из розетки — объявляла глухой бойкот, который мог длиться неделями. Вот это было по-настоящему страшно. Физическое отсутствие мамы в твоей жизни, когда вы делите одну квартиру, превращало меня в тень. Я ходила по дому тише воды ниже травы, буквально втягивая голову в плечи и мечтая стать деталью интерьера. Мой личный рекорд конспирации — подъем в шесть утра. Я бесшумно выскальзывала в школу, пока дом спал, лишь бы не пересечься с маминым ледяным взглядом.
Вообще, Фаня Краснова была барышней незаурядной. Учась в самой обычной школе на законные четверки и пятерки, я искренне считала себя неприлично умной для своих лет. Тем сильнее было мое удивление, что педагогический состав упорно отказывался признавать во мне гения и носить на руках.
Круг моих интересов менялся со скоростью света. То я садилась писать великий роман, то рвалась в художественную гимнастику. Правда, на гимнастике тренеры быстро вынесли вердикт: «Бревно. Негибкая, ловить тут нечего». Ладно, решила я и нацелилась на танцы, но тут уже мама выступила в роли главного критика, безапелляционно заявив, что пластика у меня как у трансформера, да и шея коротковата для лебединых па.
В итоге меня пристроили на музыку. Там я с успехом демонстрировала две вещи: абсолютный слух и абсолютную же лень. На переводных экзаменах я умудрялась выезжать на чистом таланте и получать свои пятерки. Про таких, как я, преподаватели вздыхали: «Подающая надежды!». Но то ли надежды были слишком тяжелыми, то ли мне катастрофически не хватало тщеславия, но далеко вглубь нотной грамоты я так и не ушла. Занятие, выбранное мамой, явно проигрывало моей личной зоне комфорта.
Ситуация осложнялась тем, что мама работала в той самой музыкальной школе. Так что план «сделать из дочери вторую Пахмутову» продвигался со всем авторитаризмом материнской любви. Я же занималась искусством исключительно под настроение, виртуозно совмещая гаммы с новыми хобби, которые вспыхивали в моей голове как фейерверки и гасли с той же скоростью.
Мой мозг штормило из крайности в крайность. Сегодня я штурмовала иностранные языки, завтра — записывалась на волейбол, а послезавтра — на баскетбол. Последнее, с моим-то ростом «метр с кепкой в прыжке», выглядело особенно эпично: мяч был едва ли не больше меня. Наигравшись, я уходила в глубокий запой русской классической литературой, а вынырнув оттуда, внезапно утыкалась в учебники по занимательной математике. Больше всего на свете мне нравилось коллекционировать знания из абсолютно полярных областей. Я была ходячей энциклопедией обо всем на свете, которой просто забыли выдать четкую инструкцию по применению.
Если говорить заумным языком, в моем эмоциональном спектре наглухо преобладали «когнитивные эмоции». А если по-русски — самый дикий кайф от жизни я ловила, когда в чём-то упарывалась и докапывалась до сути.
Моё детство проходило в атмосфере тотального высокого искусства и жесткого контроля. Воспитывали меня двое: мама — преподаватель музыки, женщина строгая, фантастически скупая на комплименты и щедрая на критику, и отчим — художник-график. Он вошел в нашу жизнь после трагической гибели моего родного отца, благородно взяв замуж женщину сразу с двумя детьми.
Да-да, у меня была старшая сестра Марианна. В тринадцать лет её, как особо ценный груз, мама сослала в Москву — учиться в элитной Музыкальной спецшколе для одаренных детей при Консерватории. На Марианну была сделана главная ставка: мама костьми ложилась, чтобы вытащить её талант из провинциального болотца и превратить в великую пианистку. Для меня сестра была божеством и абсолютным эталоном совершенства. Я преданно подражала ей во всем, начиная от манеры говорить и заканчивая прической. Во всем, кроме одного — каторжного, многочасового сидения за инструментом. Тут уж извините, божество пускай играет, а у меня волейбол и занимательная математика простаивают.
В зеркале Фаня Краснова видела существо, бесконечно далёкое от обложек журналов. Среднестатистическая девчонка: волосы цвета подсохшей соломы, широкое лицо в россыпи веснушек, дефицит роста и явный профицит веса для её нежного возраста. Из-за спартанского воспитания, где комплименты приравнивались к государственной измене, свою внешность я, мягко говоря, недолюбливала.
Но тут в дело вступал потрясающий компенсаторный механизм. Мою нелюбовь к собственному отражению с лихвой перекрывал нарциссизм высочайшего уровня по отношению к себе как к Личности. Внутри этого пухлого веснушчатого тела жил ментальный гигант. Я обладала железобетонной, непоколебимой уверенностью в собственной исключительности и ни на секунду не сомневалась: меня ждёт ослепительно блестящее будущее. Мир просто обязан пасть к моим ногам, пусть даже эти ноги пока не очень подходят для балета.
Школа для меня была не каторгой, а персональным курортом — здесь я чувствовала себя в разы лучше, чем в родных стенах. На уроках было дико интересно собирать факты обо всем на свете, но настоящий наркотик крылся в другом. Это было ни с чем не сравнимое чувство, когда ты выдаешь гениальный ответ на вопрос учителя, хотя еще минуту назад вообще ничего об этом не знала!
Мой внутренний радар работал по какому-то мистическому алгоритму. Учитель ведет лекцию, потом делает паузу и хитро спрашивает: «Ну, дети, а как вы думаете, почему?..» И пока класс погружается в коллективный транс, моя рука уже взлетает в воздух. Я выдаю гипотезу — и бум! Точно в яблочко. Откуда в моей соломенной голове брались эти знания и как я умудрялась телепатически считывать, что именно хочет услышать педагог, оставалось загадкой века. Но какой же это был кайф! Видеть круглые от удивления глаза учительницы, ловить одобрительные кивки одноклассников… В такие моменты по телу разливалось божественное тепло. Мое личное пространство взрывалось от абсолютного счастья: да, я умница, и — о боже! — мир наконец-то оценил это по достоинству.
Боялась ли я сесть в лужу и ошибиться? Вообще нет. Мой внутренний радар работал без осечек, легко и в удовольствие, превращая школу в островок безопасности и железобетонного спокойствия.
Естественно, периодически на уроках наступала смертная тоска. Но у меня и на этот случай был разработан гениальный план маскировки. Я образцово-показательно выпрямляла спину, складывала ручки на парте крест-накрест, как дрессировали в первом классе, и преданно сверлила учителя взглядом. В нужных местах я профессионально кивала головой, изображая экстаз от услышанного, пока мои мысли телепортировались на много лет вперед.
В своей голове я уже вела собственный урок. Я брала реальные школьные факапы и переписывала сценарий: а как бы поступила я на месте нашей Тамары Аркадьевны? Что бы я ответила Петрову, когда он в очередной раз устроил цирк у доски? Внутренний режиссер выдавал один комедийный шедевр за другим. В моих фантазиях класс покатывался со смеху, ученики смотрели на меня с обожанием, а воздух искрился от всеобщей любви. Я видела себя Учительницей с большой буквы — Самой доброй, умной, понимающей и безупречно справедливой. Короной я пока не обзавелась, но трон присматривала уже тогда.
После финального звонка возвращаться домой не хотелось. Домашний ледник маминого молчания манил мало, поэтому мы с подружками, Кирой и Олей, включали режим профессиональных саботажников. Мы находили миллион веских причин, чтобы застрять в пустом классе. Потом устраивали многочасовые раскопки в гардеробе под лестницей, примеряя пальто со скоростью ленивцев из зоопарка.
Там, в полумраке раздевалки, мы дурачились, кривлялись и ржали до икоты над какими-то глупостями. Это был наш личный островок абсолютного счастья. Тот самый благословенный промежуток времени, когда ты уже не собственность школы, но еще и не заложник домашних правил. Родители на работе, учителя строчат отчеты — полдня свободы! В эти часы нами никто не командовал, никто не стоял над душой, и мы чувствовали себя полноправными хозяйками этой жизни. Ну или как минимум — хозяйками пространства под школьной лестницей.
Моя золотая эпоха началась в шестом классе, когда меня легким пинком судьбы перевели из «Б» в «В». Почему руководство школы решило перетасовать учеников, как колоду карт, я не знала и знать не хотела. Главное — в «В» классе мне мгновенно снесло крышу от восторга. Оказалось, учиться — это модно. Здесь не было культа пофигизма, наоборот, процветала здоровая интеллектуальная конкуренция: ребята наперебой выясняли, кто круче шарит в физике или истории. Какое же это блаженство — чувствовать себя на равных! Ты не белая ворона и не заносчивый гений. Ты — в своей стае.
Мой внутренний коммуникатор работал на максималках. Я обожала заводить знакомства, напрашиваться в гости и, кажется, успела подружиться вообще с каждым первым в кабинете. Хобби мои менялись со скоростью звука, а вместе с ними — и напарники по интересам.
Например, с Надей мы синхронно воспылали любовью к химии. Любовь эта выражалась в том, что мы методично разбивали домашние градусники, чтобы выковырять оттуда побольше ртутных шариков. Дальше — больше: на слабо мы эту ртуть… глотали! И искренне радовались, что не превратились в супергероев и даже не загремели в токсикологию (дети, не пытайтесь повторить это дома!). Едва выжив в химических лабораториях, я переключилась на Галю и литературу. Тут мы уже уходили в астрал: зачитывали друг другу стихи из толстых журналов, слушали Баха, беседовали о спасении души и доверяли самое святое — девичьи дневники. Подруги менялись вслед за моими заскоками, но каждая оставалась в моем сердце уникальным и теплым воспоминанием.
Однако главным, железобетонным костяком моей жизни вопреки всем штормам оставались две девчонки: Оля и Кира.
Оля Танич была девушкой видной — не по годам крупная, со стальным математическим умом и олимпийским спокойствием. Оля росла единственной и бесконечно любимой дочкой, с которой родители общались как с равной. Этот режим тотального гостеприимства распространялся и на нас. Приходить к Оле домой было моим личным сеансом психотерапии: там меня всегда выслушивали, хвалили (о, дефицитная мамина похвала!) и подкармливали. При всем своем математическом гении и страсти к волейболу, Олька оставалась жутко скромной и мечтательной натурой.
А вот Кира Манько… Кира была беспрекословной иконой стиля, первой красавицей класса, да и, чего греха таить, всей школы. Факт её безупречности даже не обсуждался: с ним безропотно соглашались учителя, родители, влюбленные мальчики и придирчивые девочки. Это была редкая, чистокровная порода — природная красота ярких красок и точеных линий. В ней не было вульгарности или вызова, она не порождала удушающую девичью зависть. Кира восхищала всех так же, как восхищает породистый закат или идеальный пейзаж. Ну правда, кто станет завидовать водопаду? Им просто любуются, подзаряжая собственные батарейки счастья.
По характеру Кира была полным антиподом рассудительной Оли. Смелая, бесшабашная, готовая вписаться в любую авантюру и безрассудство с полпинка. Сначала она грациозно гнулась на гимнастике, а потом, за компанию с той же Олей, ушла в суровый волейбол. При этом дома икону стиля держали в ежовых рукавицах. У Киры был жесточайший тайм-менеджмент: во столько-то вернуться, до стольких-то делать уроки, потом — обязательная программа игр со старшим братом (тоже, к слову, редким красавцем и юмористом). Кира обожала семью и безумно гордилась отцом — ветераном Великой Отечественной войны, но его сурового взгляда боялась, как огня.
Вот такие три абсолютно разные стихии по какому-то высшему космическому распределению объединились в мощный девчачий триумвират. И этот союз не смогли разрушить ни гормоны, ни смена интересов вплоть до самого выпускного.
Учебные будни плавно перетекали в летние каникулы, которые я по умолчанию коротала в пионерских лагерях. Там разыгрывались свои локальные драмы: в лагере заводились «лучшие подруги на век», которые после смены превращались в друзей по переписке, а затем — в ускользающее воспоминание. В детстве вообще всё работает на удивление легко. Трагедия разлуки мгновенно испарялась при виде вернувшейся из Москвы сестры, а обидный мамин упрёк перекрывался восхищенным комплиментом соседки. Калейдоскоп событий мчался со скоростью пейзажей за окном скорого поезда, который на всех парах нёс меня в неизведанное будущее.
Тетради, учебники, застывшие на пюпитре ноты, бесконечные разговоры о смысле бытия, грандиозные планы, глупые ссоры, подростковые влюбленности, разбитые сердца, прогулки допоздна, первые робкие поцелуи и мечты, мечты, мечты... Всё это намертво переплелось в один яркий девчоночий клубок. Из этих мелочей и соткано то самое абсолютное, хрупкое счастье.
Но в один прекрасный день этот поезд притормаживает. Аттракцион беззаботного детства закрывается, и наступает момент истины. Пора взрослеть и экстренно решать: кто ты в этой жизни, куда держишь путь и как собираешься строить свой собственный мир.
Для нас, детей благословенных семидесятых, этот выбор тоже не казался катастрофой. В те времена формула жизни выглядела до гениального просто: если у тебя есть мечта и ты с пелёнок знаешь, кем хочешь стать, — ты им станешь. Точка. Никаких непреодолимых квестов и железных шлагбаумов система перед тобой не ставила.
Недобрал баллы в институт с первой попытки? Вообще не трагедия. Идёшь работать на завод или стройку, а параллельно поступаешь на рабфак — рабочий факультет. Рабфаковцев в вузах холили и лелеяли, для них существовали отдельные квоты и спецместа. И никого не волновало, сколько троек красуется в твоем школьном аттестате: никаких лимитов на штурм высшего образования не существовало. Ты мог штурмовать желанную цитадель науки хоть с первой, хоть с пятой попытки — пока не надоест.
Ценник за обучение? Ноль рублей, ноль копеек для абсолютно любого, кто прошел по конкурсу. Вот тогда фраза «всё в твоих руках» не была пустым лозунгом из пабликов по саморазвитию. Всё действительно зависело только от твоей собственной упёртости.
Моя заветная мечта росла вместе со мной: я спала и видела себя учительницей. Мне отчаянно хотелось перевернуть эту заскорузлую школьную систему, вычеркнуть из неё ор, унижения и несправедливые двойки. Я планировала стать для детей соратником и другом. Короче говоря, Фаня Краснова замахнулась на глобальную реформу советского образования!
Но у мамы на мой счёт был заготовлен персональный план-капкан — музыкальное училище. Ослушаться маму в нашей семье приравнивалось к бунту на корабле. Музыкалку я, к своему несчастью, окончила с отличием, вступительная программа была от зубов отскакивающей, и вот я, едва отстрелявшись за 8 классов, поехала штурмовать училище. Мама в этот судьбоносный момент красиво отбыла на очередной курорт, так что организовывать своё будущее мне пришлось в гордом одиночестве.
Первый тур творческого конкурса я проскочила на автопилоте. На втором туре комиссия решила поиграть в экстремалов: выдала новое произведение, которое нужно было с нуля разобрать и выучить… за одни сутки. Пока я дотряслась на электричке до дома, пока вникла в эти незнакомые закорючки и мало-мальски укротила сложные пассажи, за окном запели первые петухи. Тур стартовал в девять утра. Разумеется, мой изможденный организм саботировал подъем: я благополучно проспала первый автобус и приползла в училище на электричке около часа дня.
Все уже расходились, но ради меня комиссия сделала одолжение и лениво уселась слушать. После финального аккорда меня строго спросили: «Краснова, а где твой вчерашний товарищ? Почему не приехал?». Речь шла о парне по фамилии Ефименко — техническом гении, который накануне покорил профессуру своей виртуозностью. Фишка была в том, что Ефименко хотел пилить на фортепиано примерно так же, как и я, — то есть никак. Его тоже гнала пинками амбициозная мама. Видимо, послушав ночные стенания сына над клавиатурой, его родительница сдалась первой и просто заперла гения дома.
— Не захотел он ехать, — честно буркнула я.
Комиссия театрально вздохнула: «Очень жаль! Мы бы его без экзаменов взяли. Передай ему, что мы ждем его в любое время». А потом повернулись ко мне и с ледяными улыбками добавили, что вообще-то произведение надо было выучить наизусть, да и места на курсе внезапно закончились.
Это было моё первое, оглушительное разочарование во взрослых людях. Меня расстроил даже не сам отказ, а этот топорный, шитый белыми нитками обман. Как так?! Ефименко, который вообще забил на экзамен, они караулят у входа, а для меня, приехавшей и сыгравшей, мест уже нет?
Впрочем, обида быстро сменилась диким ликованием. Я поняла: высшие силы на моей стороне! Музыкальный плен отменяется, и теперь никто не помешает мне стать педагогом. Мама, вернувшись с курорта, для порядка пошумела. И даже предприняла отчаянную попытку запихнуть меня на дополнительный набор в училище другого города. Для гарантии меня конвоировал отчим. Но вселенная снова сработала как швейцарские часы: в день нашего приезда всё училище дружно уехало «на картошку».
Вернувшись домой под прикрытием этого аграрного форс-мажора, я впервые в жизни набрала в легкие воздуха, выпрямила спину и выдала маме историческую речь. Я заявила, что ни в какие училища больше не поеду, иду в девятый класс, а после десятого — поступаю исключительно в педагогический. Шах и мат.
С этого манифеста независимости и начались мои самые золотые школьные годы. Мама наконец-то свернула проект «сделать из дочери пианистку», и я с головой ушла в филологию: штурмовала русский язык (ведь я планировала стать русистом) и обожаемый английский.
Учиться почему-то стало в разы легче. Педагогический состав внезапно сменил гнев на милость и начал общаться с нами как со взрослыми людьми. Девятый и десятый классы пронеслись на космической скорости. Наш девчачий триумвират по-прежнему был неразлучен. Поскольку интернета в те времена не существовало даже в проекте, подготовка к урокам литературы превращалась в целый квест. Мы часами зависали в библиотеке, перерывая горы пыльных журналов в поисках крутых фактов. А по вечерам наматывали километры по улицам, споря обо всем на свете. Мы обсуждали мальчиков (к счастью, вкусы у нас не совпадали) штурмовали кинотеатры и до хрипоты спорили о педагогической этике. Могла ли, например, учительница литературы заявить на лекции: «А вот фигушки вам!»? Мы считали, что это как минимум тянет на международный скандал.
Нашими главными спонсорами хорошего настроения были местное кафе, пирожные и шарики мороженого в металлических креманках. Кира с Олей феерично защищали честь школы на волейбольной площадке, а я взяла на себя культурную программу. Я строчила сценарии, переделывала песни и пинками выгоняла одноклассников на сцену. Апофеозом моей режиссерской карьеры стал Новогодний бал, где я урвала главную роль — Снегурочки. Сначала я честно отработала утренники у пищащих первоклашек, а под вечер зажгла на дискотеке для старшеклассников.
Глядя на эту шумную, пробивную девицу, никто бы и не догадался, что внутри нее полным ходом созревает мощный букет психологических комплексов. Внешне я транслировала абсолютную, железобетонную уверенность. Я лезла в каждую бочку затычкой, организовывала любые мероприятия, рвалась на амбразуру за правду и была главной школьной активисткой. Мне жизненно необходимо было, чтобы меня выбирали, хвалили и замечали. Я и сама тогда не подозревала, сколько внутренних демонов прячется за этой гиперактивностью. До сеансов самоанализа было еще очень, очень далеко. А пока моя жизнь катилась по рельсам радости и света — так, как она и должна катиться у нормальных, счастливых подростков.
Определившись с факультетом (курс на филологию!), я решила подстраховаться и записалась на заочные подготовительные курсы. Выглядело это как почтовый квест: тебе в конверте присылают задания, ты их решаешь, отправляешь обратно, а через месяц получаешь вердикт с разбором полетов. Стоила эта радость копейки. Будучи на сто процентов уверенной в своей гениальности, я накатала первую работу левой ногой за пятнадцать минут и отправила в вуз.
Каково же было мое возмущение, когда конверт вернулся с жирной, размашистой тройкой! Как так?! В моей голове это не укладывалось: я же Фаня Краснова, я же ходячая энциклопедия, я априори всё знаю правильно! Корона на моей соломенной голове в тот момент заметно покачнулась. К счастью, врожденная рассудительность вовремя дала мне подзатыльник. Я зарылась в учебники, перечитала теорию и сдуру признала: ладно, профессора правы, а я накосячила.
Так, в череде почтовых квестов, прогулок  втроем и редких свиданий пролетел мой десятый класс. Свидания, к слову, были максимально нелепыми. Я зачем-то встречалась с соседским парнем, к которому не испытывала ровным счетом ничего, кроме легкого любопытства. Видимо, исключительно ради галочки — чтобы набраться «опыта общения» и не выглядеть белой вороной на фоне подруг. Сама не знала, зачем трачу на него время, но для подросткового анамнеза было надо.
Накануне выпускного меня накрыла волна щемящей ностальгии. Мне казалось, что без школы моя жизнь превратится в унылую пустыню. Я внезапно воспылала такой бешеной любовью ко всем своим учителям, включая самых вредных, что мысленно пообещала себе: буду приходить к ним в гости каждую неделю! Благо, пединститут находился под боком, уезжать из города я не планировала, а значит — разлука отменяется. О, святая детская наивность…
Экзамены я отщелкала как орехи — без сюрпризов и лишней драмы. Точные науки, как и полагалось, принесли мне четверки, а гуманитарные — триумфальные пятерки. Особого повода для салютов я в этом не видела: я изначально знала, что сценарий будет именно таким.
Все мысли занимало ожидание выпускного бала. Мама, к моему огромному удивлению, подошла к процессу со всем размахом кутюрной индустрии. Она заранее наняла портниху и заказала сразу несколько вариантов платьев, чтобы у меня был королевский выбор. Но тут возникла проблема. Моя фигура к тому моменту окончательно вышла из категории «изящный силуэт», поэтому посадить на меня праздничный наряд так, чтобы он не выглядел как чехол для танка, оказалось квестом повышенной сложности.
Именно у того зеркала во мне и проросло то самое едкое, токсичное чувство. Я впервые всерьез залюбовалась своими недостатками и решила, что я хуже всех, а природа на мне откровенно отдохнула. Раньше этот пухлый веснушчатый образ меня только забавлял — я гордо несла свою уникальность. А тут вдруг сломалась и почувствовала себя тотально не в своей тарелке.
К счастью, гормоны праздника вовремя взяли верх над депрессией. Мрачные мысли мгновенно испарились, стоило маме выдать официальное разрешение накрасить ресницы и губы! Фасад был спешно приведен в боевую готовность. В дверь уже нетерпеливо барабанили мои верные подружки, и мы, сияя свежим макияжем и новыми платьями, отправились штурмовать взрослую жизнь.
Великого чуда, увы, не случилось — выпускной бал с треском провалил кастинг на звание «главного вечера в жизни». Мы-то наивно грезили о романтичных танцах до упаду, а наши кавалеры банально дезертировали: весь вечер они стайками бегали за школу курить и, как выяснилось позже, дегустировать что-то покрепче лимонада. Родители-активисты с выпученными глазами сновали между столами, бесконечно поднося новые блюда. Впрочем, к еде от волнения никто не притронулся — весь класс дружно выедал из тарелок исключительно клубнику. Всё это празднество напоминало хаотичный, скучный и жутко безвкусный конвейер.
Позже, разматывая лаковые локоны, я с досадой думала: ради чего были эти многочасовые пытки у парикмахера, закупки косметики и штурм швейных ателье? Суеты и нервов оказалось в разы больше, чем самого торжества. На самом деле, можно было вообще не суетиться и со спокойной совестью остаться дома. Ценность этого «рубежа» человечество явно переоценило.
Из всего этого сумбурного вечера в мою память намертво врезался лишь один эпизод. В разгар веселья ко мне подошла наша классная руководительница, внимательно посмотрела в глаза и выдала: «Краснова, слышала, ты в пединститут собралась? Так вот, от всей души желаю, чтобы в твоей будущей практике тебе хоть раз попалась точно такая же ученица, как ты сама!».
Да, была за мной такая грешная деталь — я умела виртуозно причинять боль людям, которые этого совершенно не заслуживали. В обычные дни Фаня Краснова оставалась вполне доброй и отзывчивой девчонкой. Но периодически во мне словно просыпался злобный внутренний демон. Это невидимое чудовище одним щелчком выключало мой здравый смысл, превращая меня в агрессивный сгусток раздражения и грубости. В такие моменты я шла напролом и резала в глаза людям всё, что о них думаю. Мне было плевать на их статусы, возраст, уместность момента и уж тем более на общепринятые «правила игры».
Граждане, воспитанные в строгих рамках советского приличия и кодекса строителя коммунизма, от моих перформансов впадали в глухой ступор. Доставалось всем без разбора: учителям, одноклассникам, родителям. Сама я искренне не понимала, в чём проблема. В моей соломенной голове это выглядело невинно: я всего лишь аргументированно высказываю свою точку зрения и защищаю личные границы! Но со стороны мой спич смотрелся как изощренное оскорбление, злая насмешка и чистая, нефильтрованная агрессия.
Разумеется, главный удар нападал на ближний круг — маму, отчима и классную руководительницу. Им я с кулаками совала под нос своё недовольство их правилами, требованиями и системой воспитания. Несчастная классная дама, которая искренне не понимала, за что на неё регулярно выливается этот ушат подросткового гнева, в сердцах и пожелала мне встретить на своем пути точно такую же девицу. Ей хотелось, чтобы будущая коллега Фаня на собственной шкуре ощутила это жгучее бессилие перед напором наглости. Чтобы я прочувствовала, как это больно — стоять перед заносчивой пигалицей, которая ещё жизнь не прожила и пороха не нюхала, но уже профессионально и хладнокровно растаптывает чувства человека вдвое старше себя.
Дома мои «сеансы правды» неизменно заканчивались классическим пинг-понгом взаимных упреков. Мама в такие минуты закатывала глаза и поминала моего покойного отца: «Вот она, его порода! Такой же сволочью был!». Отчим парировал в мою защиту весьма своеобразно, заявляя маме: «Да ладно тебе, она вся в тебя пошла — характер один в один, такой же невыносимый». И только я, стоя посреди этого семейного пожара, искренне недоумевала, из-за чего сыр-бор. По моему авторитетному мнению, я не совершала ничего криминального — просто боролась за справедливость и высказывалась исключительно «конгруэнтно» текущей ситуации.
Умные, редкие и желательно заграничные слова, способные ввести рядового советского гражданина в когнитивный диссонанс, были моей отдельной и всепоглощающей страстью. А началось всё в шестом классе. Наша новая учительница русского языка выдала гениальную идею: заставить всех завести тетрадки для лингвистических открытий. На каждом уроке она диктовала нам по паре незнакомых терминов с расшифровкой. Судя по тому, что первыми в мою тетрадь вошли «барельеф», «балясина» и «балюстрада», педагог шла строго по алфавиту. Но семена упали на благодатную почву.
Настоящий прорыв случился, когда в нашем доме материализовался толстенный «Словарь иностранных слов». Я набросилась на него как коршун. Изучение латыни, греческих корней и заковыристых терминов превратилось в мое главное хобби. Я жадно выписывала звучные слова, составляла с ними предложения, заучивала наизусть и тут же шла тестировать их на живых людях.
Боже, какой же это был кайф — наблюдать за священным ужасом и замешательством на лицах собеседников, когда я вкручивала в обычный диалог что-нибудь эдакое! В моей голове даже выстроилась жесткая система рангов. Если человек, услышав от меня незнакомый термин, не стеснялся спросить: «Фаня, а что это значит?», я мысленно ставила ему жирный плюс и записывала в «люди своего круга». Те же, кто с умным видом кивал, трусливо делая вид, что каждый день используют слово «конгруэнтность» при покупке хлеба, безжалостно отправлялись мной в категорию «тупых и необразованных». Я буквально упивалась собственной эрудицией и раздувающимся чувством собственной значимости. Вслед за иностранным словарем моя полка пополнилась словарями фразеологизмов и поэтических терминов. Так в пухлом веснушчатом подростке окончательно победил безумный коллекционер словарей.
В комплекте к страсти к редким словам прилагался ещё один пунктик: я была яростным адептом правильного произношения и безупречных ударений. Любовь к орфоэпии мне привил главный фоновый гаджет эпохи — обычная радиоточка, которая в каждой советской семье бубнила на кухне с шести утра до полуночи. Там регулярно выходила прекрасная передача, где дикторы с идеальной ленинградской речью разбирали каверзные случаи ударений. Я впитывала эти правила как губка, чтобы потом с гордо поднятой головой нести культуру речи в массы. Собственно, эти две лингвистические страсти и вели меня прямиком на филфак.
План казался идеальным, пока я не пришла в школу к директору за характеристикой. Директор школы по совместительству была моей любимой учительницей русского и литературы, а потому знала изнанку профессии от и до. Узнав о моих филологических амбициях, она устало вздохнула и решила спустить меня с небес на землю.
— Фаня, окстись, зачем тебе этот русский? — без лишней дипломатии заявила она. — Ты даже не представляешь, какая это каторжная морока. Ты будешь каждый божий день тонуть в горах тетрадей, ломать глаза об ученические каракули и проверять бесконечные сочинения. Это совсем не тот романтичный мир, который ты себе навоображала. К тому же, у тебя будут огромные, переполненные классы. Иди лучше на иняз! На английском классы делят на подгруппы, детей в два раза меньше, тетрадей — кот наплакал, никаких тебе сочинений на три листа. Работа — малина! Поверь моему опыту, если бы у меня сейчас был шанс всё переиграть, я бы бегом побежала на инфак.
Я вняла совету директора. Развернула свои филологические паруса в сторону инфака, забрала документы и принялась за подготовку. И тут история повторилась с точностью до деталей: как и два года назад во время музыкального фиаско, родители преспокойно паковали чемоданы на море, оставляя меня в гордом одиночестве.
С тех пор как я переросла пионерлагеря, одинокое лето в пустой квартире стало моей нормой. Мама с отчимом уезжали на дачу у побережья, но меня в списки пассажиров никогда не включали — искренне боялись, что своим взрывным характером я устрою там международный скандал и опозорю семью. Я втихаря глотала обиду и никак не могла взять в толк: неужели я такой токсичный монстр, что меня нужно прятать от приличных людей? При этом разыгрывался дикий парадокс: стоило на пороге нашего дома появиться гостям, как мама принималась упоенно хвастаться моими достижениями. Рассказывала, как гениально я сдала экзамены, какие у меня феноменальные способности к музыке и языкам… Но стоило гостям уйти, меня снова задвигали на дальнюю полку. Соседи по даче крутили пальцем у виска: как можно бросить семнадцатилетнюю девчонку одну в разгар поступления в вуз? Но в нашей семье царил суровый эмоциональный капитализм: никто ни за кого не переживал, а понятие «моральная поддержка» в лексиконе отсутствовало в принципе. Это было обыденным делом.
Впрочем, я не унывала и готовилась на совесть. Раздобыла толстенный учебник английского для абитуриентов и погрузилась в чтение. Именно тогда я открыла великую истину: самостоятельное обучение — это лучший формат в мире. Над тобой не стоит учитель с секундомером, никто не требует немедленного ответа у доски, и ты можешь сверлить глазами одно и то же правило хоть три часа подряд, пока в голове не щелкнет. В тишине опустевшей квартиры я совершила невозможное — я взломала код английской грамматики. То, что в школе казалось хаотичным ералашем и нагромождением абсурда, вдруг выстроилось в безупречную, стройную и математически логичную систему. Всё встало на свои места. С того самого лета английские времена перестали быть для меня китайской грамотой. Я приручила этот язык.
Марафон вступительных экзаменов стартовал. Первым рубежом было сочинение на свободную тему. Вердикт профессуры — твердая четверка. Ситуация повторилась один в один, как на школьном выпускном: проверяющие дамы, судя по всему, упорно не догоняли полет моей мысли и снижали баллы чисто за «излишнюю оригинальность».
Следующим кошмаром в расписании значилась история. Этот предмет я не переваривала на клеточном уровне еще со средней школы. А виной всему была наша первая историчка — глубоко пожилая женщина, лицом фантастически похожая на черепаху Тортиллу, а голосом — на несмазанную скрипучую дверь. Этот дуэт внешности и звука намертво заблокировал во мне всякий интерес к историческим датам.
У детей ведь всегда так: учитель — это ходячий носитель вируса любви или нелюбви к своему предмету. Харизматичный педагог с приветливой улыбкой, чей взгляд обращен лично на тебя, автоматически становится гарантом того, что ты полюбишь его дисциплину. Нашел учитель этот заветный ключик к детскому сердцу — шуткой, одобрительным кивком, теплым словом — и ребенок расшибется в лепешку, чтобы поддерживать этот костер взаимной любви годами. В моем случае радар выдал жесткий сбой: историю я не любила, а потому и знала ее на уровне «кто-то когда-то воевал».
В аудиторию я вплыла с дрожащими коленками. Вытянула билет, вчиталась в строчки и похолодела — все три вопроса были для меня абсолютно, глухо провальными. Что делает нормальный абитуриент в такой ситуации? Паникует. Что сделала Фаня Краснова? Включила режим спецагента. На столах приемной комиссии лежали брошюры с официальной программой курса — эдакие советские майнд-карты, где тезисно расписывались основные эпохи, понятия и разделы. Намертво уцепившись глазами за эти подсказки, я принялась на ходу монтировать кино. Я выуживала из памяти случайные исторические обрывки, упаковывала их в логические цепочки и уверенным, хорошо поставленным голосом несла несусветную, высокохудожественную чушь.
Моему изумлению не было предела, когда экзаменатор благосклонно выслушал этот бред сивой кобылы в моем исполнении, лучезарно улыбнулся и вывел в ведомости: «Отлично! Молодец!». Как выяснилось чуть позже, завкафедрой истории питал слабость к бойким, молодым и сочным девицам, а потому всячески обеспечивал им зеленый свет на экзаменах. С того судьбоносного дня мои проблемы с историей испарились навсегда. Харизма — 1, историческая наука — 0.
Главный профильный экзамен — английский язык — превратился для меня в легкую загородную прогулку. Программа испытания была классической: чтение текста, его пересказ и монолог на заданную тему (тот самый легендарный советский «топик»). Вот уж где мне было абсолютно нечего бояться! Английский давно стал моим главным коньком и зоной тотального комфорта.
К устным высказываниям я всегда подходила как вольный художник. Пока остальные абитуриенты уныло бубнили заученные школьные шаблоны из серии «London is the capital of Great Britain», я разворачивала масштабные, глубокие полотна. Я щедро фаршировала свою речь редкими и сложными словами, которые усердно выписывала всё лето в пустой квартире. Моя страсть к лингвистическому снобизму и здесь сработала на ура. Принимающая дама-преподаватель буквально расплылась в улыбке, слушая мой продвинутый лексикон, и без малейших колебаний впечатала в ведомость заслуженное «отлично». Конкурс был пройден. Я официально стала студенткой инфака.

Итак, виват! Фаня Краснова официально примерила статус студентки факультета иностранных языков педагогического института. Это был мой личный абсолютный триумф, моя первая стопроцентно самостоятельная победа. Накрывшее меня эйфорическое счастье нашептывало на ухо, что я самая умная, удачливая и сообразительная девица на планете, и эта белая полоса теперь растянется на всю оставшуюся жизнь.
Фортуна действительно широко мне улыбалась: любые марш-броски удавались с первой попытки, а планы реализовывались со скоростью мысли. При этом визуально я транслировала образцово-показательную скромность. Недорогая, сдержанная одежда, едва заметный макияж, слегка скованная девичья походка и застенчивая улыбка — скромница из приличной советской семьи, да и только.
Но боже, какой пожар полыхал за этим благопристойным фасадом! Внутри я буквально лопалась от гордости за себя любимую. Моя уверенность в собственной исключительности граничила с легкой надменностью: большинство окружающих я мысленно записывала в категорию персонажей недалеких и общалась с ними с королевским снисхождением.
Правда, былая детская открытость куда-то испарилась. Я больше не рвалась дружить со всем миром и перестала умиляться каждой бабочке. Мой внутренний возраст явно обогнал паспортный: я всё чаще зависала в мыслях о несовершенстве этого мира, о том, как катастрофически трудно найти настоящих единомышленников, и — главное — что мне, гению, со всем этим хаосом делать.
Наш нерушимый школьный триумвират тоже дал трещину — девчонки предсказуемо отдалились. Рассудительная Олька упылила штурмовать Ленинград (и, разумеется, поступила), а бесшабашная Кира хоть и осталась в том же педе, но выбрала суровый матфак, где мгновенно обросла новыми подружками. Я же заводить институтских подруг принципиально не спешила. Да, я общалась со многими ребятами еще со времен почтовых курсов и экзаменов, но держать их предпочитала на вежливой дистанции. Абитуриентское лето испарилось в один миг, и на пороге замаячила совершенно новая, взрослая и манящая жизнь.

Часть 2. Упавшая корона.
Будем честны: новая студенческая жизнь с разбегу разочаровала. Мой внутренний сценарий лопался от пафоса: я видела, как с первых секунд начинаю блистать ослепительным английским, преподаватели падают в обморок от восторга, а я летящей походкой иду организовывать факультетские тусовки, мгновенно становясь центром вселенной инфака.
Реальность внесла свои коррективы уже первого сентября. Прямо со студенческой линейки нас дружным строем сослали «в колхоз» — отдавать священный картофельный долг родине. Это была железобетонная традиция всех советских вузов. Причем сослали не на ленивый уикенд, а на целый месяц, с полным погружением в аграрный быт. Жить нам предстояло в гигантских деревянных бараках, где в один душный улей были утрамбованы человек пятьдесят. Моим персональным троном на ближайшие недели стали верхние двухъярусные нары, укомплектованные подозрительно сырым матрасом и повидавшими виды простынями.
Мой домашний радар неженки забил тревогу — в этих спартанских условиях мне было дико неуютно и тошно. Зато остальная массовка чувствовала себя как на курорте. Девчонки мгновенно сгруппировались, сдвинули кровати в импровизированные каюты и развернули масштабный лагерный досуг: резались в карты, травили анекдоты, хором пели песни и без остановки тестировали косметику. Никакой депрессии — сплошной вечный праздник.
От нечего делать я окопалась на своем верхнем ярусе и включила режим скрытого наблюдателя. Сверху мне открылся потрясающий вид. Я с удивлением обнаружила, что инфак буквально оккупировали нереальные красавицы. Эти столичные штучки умудрялись изящно подводить глаза, модно одеваться и выглядеть ухоженными нимфами даже по колено в колхозной грязи.
И тут моя железобетонная уверенность в себе впервые дала ощутимую трещину. Я с горечью осознала, что катастрофически не умею себя подавать. На поле царил триумф стиля, а я выглядела как жертва материнского прагматизма. Перед поездкой мама собрала меня по принципу «чтобы было тепло и не жалко выбросить», так что мой гардероб уверенно конкурировал с пугалом на соседнем огороде. О кутюрной моде в фуфайке оставалось только мечтать.
Ещё одним культурным шоком для меня стали местные авторитеты. Я быстро заметила, что главным вниманием и обожанием в бараке пользовались девицы, которые громче всех орали, раскатисто гоготали и вообще не стеснялись в выражениях, разбавляя речь крепким деревенским словцом. В моей интеллигентной школе за такое отлучали от общества, а здесь это возвели в культ. Мой внутренний радар приоритетов выдал критическую ошибку. Я окончательно осознала: на этом празднике жизни мне роль примы не светит, так что оставалось только включить режим ждуна и терпеливо считать дни до окончания этих картофельных мучений.
На самих грядках моим стахановским рекордам тоже никто не рукоплескал. Физический труд руками я презирала на генетическом уровне. Фаня Краснова и рутина были понятиями из параллельных вселенных: я не умела ни шить, ни вышивать, ни филигранно наводить марафет в квартире, не говоря уже о таких экстремальных квестах, как побелка стен или прополка грядок. С самого нежного возраста во мне сидела железобетонная доктрина: моё дело — хорошо учиться, получить элитный диплом и найти высокооплачиваемую работу. А всю эту бытовую скуку пускай выполняют специально обученные люди, которым я с королевским жестом буду за это платить.
Естественно, картошку я собирала с грацией ленивца. Ведро к грузовику волокла так, словно в нём лежали слитки золота, а перерывы на калорийный отдых между этими подвигами устраивала каждые пять минут. Наше вялотекущее копошение не укрылось от зоркого глаза куратора группы. Она подошла ко мне, смерила презрительным взглядом и авторитетно изрекла:
— Ну, всё понятно. Я уже сейчас вижу, кто и как у нас будет учиться. Кто как работает на поле, тот так и грызет гранит науки!
О, зря она это сказала. Мой внутренний демон справедливости мгновенно проснулся, выключил страх и выдал куратору в моей лучшей, коронной школьной манере:
— Вообще не факт! Посмотрим. Учёбу на «отлично» я вам гарантирую лично. А поступала я в высшее учебное заведение, между прочим, ради знаний, а не для того, чтобы вашу картошку бесплатно по грязи таскать.
— Посмотрим-посмотрим, — процедила преподавательница, смерив меня взглядом, в котором читалось явное обещание устроить мне весёлую жизнь на сессии.
Именно в те аграрные будни я начала отчетливо понимать, насколько это ущербная практика — раздавать оценочные суждения направо и налево. Логика куратора была беспощадна: судить о перспективах научной деятельности по скорости сборки корнеплодов, а лидерские качества измерять умением первыми запрыгнуть в кузов грузовика.
У меня на картошке образовалась приятельница — Иришка. Мы сблизились еще на месячных подготовительных курсах перед экзаменами. Общих интересов у нас, честно говоря, было кот наплакал. Нас объединял исключительно географический признак: во всей группе только мы вдвоем были из одного города. Так вот, у Иришки был свой персональный пунктик. Каждое утро после завтрака, едва к бараку подавали грузовик, она включала режим олимпийского спринтера. Логистика нашего трансфера на поле была сурова: в кузове не предусматривалось даже банальных лавочек, так что весь инфак трясся на кочках, гордо восседая на собственных перевернутых ведрах.
Иришка расшибалась в лепёшку, чтобы взлететь в кузов первой и занять стратегически важное место прямо у кабины водителя. Вечером, после свидания с грязной картошкой, этот штурм повторялся с точностью до миллиметра. Я искренне не догоняла этой суеты. Какая, к чёрту, разница, в какой именно точке кузова подпрыгивать до небес, греметь оцинкованным железом и отбивать себе пятую точку — у кабины или сбоку у бортика? Эта вечная, мышиная спешка успеть везде первой дико меня раздражала. Зато наш куратор пребывала в полном восторге от Иришкиных маневров и регулярно ставила её всем в пример: «Вы только посмотрите на Иру! Вот оно — настоящее, комсомольское рвение к труду!». Я лишь тихо закатывала глаза. Ну да, лидер кузова и королева ведра, не меньше. Кстати, в одном кураторша может и была права. Прыткие и пронырливые, может и не проявляют потом себя блестяще в учебе, но их навыки везде «прорываться» первым и устроиться поудобнее, в жизни здорово помогали, Вот эта Иринка, посредственность в учёбе и языках, однако в отличии от Фани сумела таки неплохо устроиться в дальнейшем в преподаватели в престижном университете Владивостока, занять высокую должность  и даже защититься. Так что умение первой взбираться на грузовик и прочно сидеть на ведре, не такое уж и плохое качество!
В родной школе я всегда была на своем месте. Конечно, периодически в голову залетали дежурные девичьи мысли — мол, хорошо бы скинуть пару килограммов, обзавестись модельной талией или отрастить косу до пояса. Но эти приступы рефлексии были поверхностными и испарялись быстрее, чем школьный звонок на перемену.
Здесь же, на картофельных просторах, меня накрыл тотальный кризис самоидентификации. Я чувствовала себя абсолютно не в своей тарелке. Сверху, со своего наблюдательного пункта на нарах, я видела, что проигрываю сокурсницам по всем фронтам: одета как-то попроще, ресницы красить не умею, укладывать волосы в модные прически — тем более. Да и глотки, чтобы громко орать на весь барак и перетягивать на себя внимание, у меня не было. Внутри пухлого веснушчатого тела включился режим «я дурнушка и простушка». Это были абсолютно новые, липкие и пугающие ощущения.
Объективно говоря, сокурсницы относились ко мне абсолютно адекватно: никто меня не шпынял, не кнокал и не объявлял бойкотов, все общались на равных. Но мой воспаленный подростковый мозг выстраивал свою, искаженную реальность. Мне казалось, что каждый проходящий мимо оценивает меня так же безжалостно, как я сама себя у зеркала. Чувство было омерзительное, удушающее и не дающее покоя. Самое удивительное, что внешне я умудрялась держать фасад так безупречно, что никто из пятидесяти девчонок в бараке даже не догадался о моих мучениях.
Много позже моя самая близкая институтская подруга Вета со смехом откроет мне глаза на ту осень. Окажется, что весь курс видел меня с точностью до наоборот! Девчонки считали Фаню Краснову надменной, неприлично умной, жутко интересной и до такой степени самодостаточной интеллектуалкой, что к ней просто боялись подходить. Они искренне думали, что «не доросли» до знакомства со мной!
Вот так наши внутренние демоны заставляют нас съеживаться от страха, пока мир видит на нашей голове корону. С этим великим парадоксальным несоответствием внешнего и внутреннего Фане ещё не раз придется столкнуться во взрослой жизни. Но тогда, на грязном поле, я не думала о философии. Я просто стискивала зубы, считала дни до конца аграрной кампании и отчаянно ждала, когда нас наконец-то пустят в институтские аудитории.
И вот, заветный октябрь наконец-то наступил — картофельная каторга сменилась долгожданными лекциями. Наш факультет иностранных языков разделили примерно на десяток групп. Половина студентов штурмовала связку «Английский и французский», а остальные — «Английский и немецкий». Я без колебаний выбрала французский. Мотивация была железобетонной: за границей жила мамина сестра, которая изъяснялась исключительно на языке Вольтера. В моих мечтах я уже паковала чемоданы и летела к ней, чтобы непринужденно болтать по-французски на парижских улочках.
Расписание оказалось плотным. Помимо общих лекций, нас ждал вагон практических дисциплин, к которым нужно было зубрить материал ежедневно, как в школе. Оказалось, что предмет «английский язык» — это целая экосистема, распиленная на куски: фонетика, чтение, грамматика и устная речь. Вишенкой на торте шло загадочное «Домашнее чтение». Схема была шпионской: дома ты самостоятельно осваивала книгу по главам, а потом тайно пересказывала её преподавателю в коридоре у окна, подпирая подоконник.
Студенческая жизнь закипела, но уже через две недели меня накрыло горькое осознание: боже, куда я попала? Выяснился страшный факт: в нашей группе из десяти человек язык на адекватном уровне знали только двое — я и Ира из Находки. Остальные восемь девчонок были сборной солянкой: кто-то пришел после рабфака, отвыкнув от учебы, а кто-то — из глухих сельских школ, где английский не вели в принципе. В итоге группа дружно откатилась к заводским настройкам, и изучение языка началось… с алфавита!
Наблюдать, как взрослые девицы по слогам читают «A, B, C», для меня было изощренной ментальной мукой. Не так я представляла себе интеллектуальный триумф на инфаке! Но деваться было некуда, приходилось покорно делать задания и смиренно ждать, когда же этот детский сад закончится и начнется обещанная серьезная наука.
На уроках чтения и устной речи я быстро отвоевала свои позиции — преподаватели меня хвалили, и я снова запрыгнула на привычный трон «самой умной». А вот коварная фонетика устроила мне жесткую проверку на прочность. Тут одного радио-произношения и амбиций не хватало. Преподавательница по фонетике оказалась женщиной бескомпромиссной и падать в обморок от моей харизмы не собиралась. Мне пришлось сутками напролет пропадать в лингафонном кабинете: перематывать пленки на магнитофоне, до хрипоты гонять по кругу одни и те же звуки и ломать язык под строгие стандарты кафедры. Звездой факультета с наскока стать не получилось — эту корону приходилось буквально высиживать часами в наушниках.
Увы, грандиозный план по покорению инфака с треском провалился. Звезды факультета из меня не получилось. Что касается академической стороны вопроса — тут всё было в полном ажуре: в зачётку полетели первые жирные пятерки. Они мощно подпитывали мою веру в себя, и я с азартом отличницы принялась коллекционировать их дальше.
А вот моя внутренняя школьная активистка приказала долго жить. Весь мой общественный запал испарился после оглушительного фиаско на факультетском концерте, где группы соревновались в исполнении песен на английском. Я, святая простота, сама вызвалась аккомпанировать девчонкам на фортепиано — зря, что ли, мама столько лет мучила меня музыкалкой? На репетициях всё шло как по маслу: я виртуозно брала аккорды, группа идеально попадала в ноты.
Но в тот самый ответственный момент, когда я вышла на сцену и села за рояль, в моей голове случился ядерный взрыв. Стоило залу затихнуть, а девчонкам запеть первый куплет, как меня накрыла дикая, парализующая паника. Я намертво перепутала все ноты. В долю секунды из памяти стерлось абсолютно всё. Ступор. Оцепенение. Пустая голова. Стеклянные глаза. Дрожащие пальцы, бьющие мимо клавиш... Номер был сорван на глазах у всего факультета.
После этого позорного перформанса на меня спустили всех собак. Девчонки из группы долго и со вкусом упрекали меня в плохой подготовке и наплевательском отношении. Комплекс неполноценности и тотальная неуверенность в себе, дремавшие со времен примерки выпускного платья, атаковали меня с новой силой и больше не выпускали из своих цепких лап. Местные факультетские лидеры быстро разочаровались в «новенькой» и за глаза окрестили меня самозванкой. Этот удар под дых закрыл для меня двери общественной жизни института раз и навсегда. Я демонстративно ушла в подполье: больше никаких конкурсов чтецов, никаких команд КВН, никакого активизма. Я осталась один на один со своими идеальными оценками и запертыми на замок амбициями.
С общественной жизнью было покончено. Институтские комсомольские дела, выезды студенческих стройотрядов и прочий коллективный активизм перестали для меня существовать. Мой внутренний поэт тоже объявил забастовку — я напрочь перестала писать стихи, а к домашнему фортепиано теперь не подходила даже на пушечный выстрел. Я заперлась в башне из слоновой кости и тупо училась.
Но вселенная не терпит пустоты. Именно в этот период тотального затворничества я сблизилась с девушкой, которой втайне восхищалась ещё на картофельных грядках. Ветка Орлова была моим полным антиподом: стройная, невероятно раскрепощённая, весёлая и лёгкая на подъём. Она искрила шутками и виртуозно находила общий язык абсолютно с любым человеком. Ветка вовремя протянула мне руку, став моей главной защитницей, утешительницей и лучшим институтским другом. С ней мне было настолько спокойно, уютно и безопасно, что в конце первого курса я без секундного колебания согласилась поехать с ней на вожатскую практику в пионерский лагерь.
База практики находилась в небольшом приморском городке — моей исторической родине, где Ветка, собственно, и жила. Нас объединяли не только языки, но и строгие мамы. Мама Веты, в прошлом суровая школьная учительница, держала дочь в ежовых рукавицах. Именно этот тотальный контроль и породил в Веточке страсть к авантюрам, приключениям и непреодолимое желание поскорее стать взрослой. И надо признать, эта взрослость ей удавалась на ура. К началу второго курса Ветка разбиралась в жизни, психологии людей и — о боже! — в тонких нюансах отношений между мужчинами и женщинами в миллион раз лучше меня. На её фоне я, несмотря на все свои округлые женственные формы, оставалась сущим не целованным ребёнком со словарём под мышкой.
Ветка добровольно взяла надо мной шефство. Она стала моим персональным наставником и коучем в вопросах любви и межличностных отношений. Слово «коуч» в советском обиходе тогда, конечно, не водилось, но мы, как продвинутые студентки инфака, вовсю щеголяли этим английским термином в узком кругу.
С Веткой жизнь заиграла новыми красками — с ней было невероятно легко. В учебе она звезд с неба не хватала и перебивалась с тройки на четверку, зато во всех остальных жизненных сферах превосходила меня на световые годы.
Мой персональный коуч обладала уникальным талантом выживания в советской системе. Нужно сдавать зачет по плаванию по физкультуре? Ноль проблем! Веточка прыгала в бассейн, проплывала дистанцию за себя, а потом незаметно менялась со мной шапочками и плыла второй раз — за Фаню Краснову, которая панически боялась воды и умела плавать только топориком. Нужно было навести марафет в квартире? Ветка устраивала такой скоростной тайфун чистоты, что моя строгая мама, едва переступив порог, безошибочно заявляла: «О, Вета в гостях была?».
Ну а в пионерском лагере Веткин дар договариваться и вовсе расцвел буйным цветом. Пока остальные вожатые уныло топтались в очередях у каптёрки, Ветка шла штурмовать завхоза. И — о чудо! — в нашем отряде всегда красовались новые одеяла, новенькие кожаные мячи, ракетки и самые дефицитные настольные игры.
Но апофеозом её менеджерского гения становился конец смены, когда наступало время сдавать лагерное имущество. Веточка составляла такие виртуозные, математически безупречные отчеты об «амортизации», что у начальства не возникало ни единого вопроса. Недостач у нас не было в принципе! Более того, по итогам этой аграрно-педагогической кампании мы умудрялись везти домой не только лагерные трофеи в виде наборов для настольного тенниса и бадминтона, но и стратегический запас банок с консервами и тушенкой. Этот гастрономический дефицит потом служил нам роскошным подспорьем и кормил нас половину следующего учебного года.
Каким образом Ветка умудрялась безнаказанно прокручивать все эти махинации с завхозами и зачетами по плаванию, для меня оставалось тайной за семью печатями. Я в эти шпионские схемы не вникала и за «техническую часть» нашего союза принципиально не отвечала. Моя епархия была исключительно гуманитарной.
На мне держался весь культурно-развлекательный контент (я авторитетно водила Ветку по театрам, выставкам и закрытым кинопоказам), а также наше общее академическое выживание. Я тащила Ветку на буксире через дебри английской грамматики, лексикологии и прочих заумных институтских предметов. В общем, у нас сложился идеальный симбиоз ума и пробивного характера.
Моя строгая мама от Веты пребывала в абсолютном, щенячьем восторге. Дошло до того, что она на полном серьезе предложила Ветке переехать и жить в нашей квартире! Маму до глубины души покорили Веткина хозяйственная сноровка, её кулинарные таланты и то ласковое, искреннее уважение, с которым подруга к ней относилась. От меня — колючего, бунтующего подростка — дождаться такой нежности к тому моменту было уже утопией: наши отношения с мамой окончательно превратились в холодную войну.
В общем, Ветка мгновенно стала в нашем доме своей в доску. В будущем этот её феноменальный супернавык повторится с пугающей точностью: она точно так же очарует мою свекровь и абсолютно всех родственников моего мужа… но это уже совсем другая, спойлерная история. Ветка Орлова обладала уникальным даром космического масштаба — она могла внедриться в любой коллектив, втереться в доверие к любой семье, и везде её принимали со всей широтой души и накрытыми столами.
Студенческие годы катились своим чередом, наш дуэт с Веткой казался нерушимым, но в один «прекрасный» день в недрах моей семьи случился тектонический сдвиг. Мой отчим внезапно осознал, что Ветки в нашей жизни стало слишком много, и её круглосуточное присутствие его больше не умиляет. Короче говоря, подругу вежливо, но твердо попросили с вещами на выход.
Однако мамина любовь к Веточке была настолько велика, что она проявила чудеса дипломатии. Мама тут же спустилась  на четвертый этаж, обработала двух престарелых соседок-тетушек, и те согласились приютить Вету у себя за чисто символическую плату. Так что план отчима по избавлению от «третьего лишнего» провалился: мы с Веткой по-прежнему оставались неразлучны, просто теперь нас разделял один лестничный пролет.
А вот на академическом фронте у Ветки назревала полномасштабная катастрофа. Хвосты и задолженности копились у неё со скоростью снежного кома. Семестр за семестром Веткина мама совершала невозможное, удерживая дочь на плаву с помощью… японской косметики. В те времена это была королевская, убойная валюта! Веткин отец ходил в заграничные моря и регулярно привозил заветные баночки и тюбики. Замдекана нашего факультета парфюмерным дефицитом не брезговала и за эти импортные дары регулярно закрывала глаза на тотальную неуспеваемость студентки Орловой.
Но у любой лафы есть срок годности. В каждом уважающем себя вузе обязательно водится свой «внутренний дракон» — принципиальный, бронированный преподаватель, который не берет взятки ни в рублях, ни в помадах. Ему невозможно нарисовать «троечку» в зачетке, даже если за нерадивого студента придет просить лично декан, завкафедрой и всё институтское начальство вместе взятое. На такую непотопляемую скалу советской педагогики Ветка в итоге и напоролась. Лавировать больше не получалось. В самый разгар четвертого курса, на финишной прямой перед дипломом, Вету с треском отчислили из института за неуспеваемость.
Веткина мама включила режим яростного диктатора и в наказание сослала дочь во Владивосток — осваивать профессию дежурного по железнодорожной станции в местном училище. Для нас, рафинированных студенток инфака, это выглядело как показательное унижение и падение на самое дно социальной иерархии. Нам казалось, что жизнь Ветки кончена. Сама она долго и мучительно привыкала к новому, позорному для неё статусу «пэтэушницы», а я внезапно осталась без своего верного щита, меча и персонального коуча. Тандем распался, и меня снова накрыло глухое одиночество.
Впрочем, в депрессию я впасть не успела — вселенная экстренно подбросила мне новые заботы, новые гормоны и… замужество. Да-да, Фаня Краснова внезапно собралась под венец! Знакомство с будущим мужем вышло настолько странным, что оно вообще никак не монтировалось с моими девичьими грезами об идеальной первой любви.
В то время на место сосланной Ветки в моей жизни временно заступила Ева Хорошева — еще одна наша сокурсница. Ева совершила революционное для тех лет открытие: оказывается, если много ходить пешком, можно круто похудеть! Двадцатилетним девицам, помешанным на стандартах стройности, дважды повторять было не надо, так что мы с Евой с энтузиазмом наматывали километры по вечерним улицам города. Ева была девушкой целеустремленной, фанатично зубрила иностранные языки (французский давался ей на порядок лучше, чем мне) и спала и видела, как бы поскорее сделать ручкой СССР и эмигрировать за границу. Спойлер – Ева теперь живет во Флориде, работает риелтором  что еще раз доказывает – к мечте надо упорно идти без остановок!
Еще у Евы был свой пунктик — она обожала красивую жизнь, рестораны и новые гастрономические изыски. Поэтому наши фитнес-марафоны неизменно финишировали в легендарном кафе при Доме Офицеров Советской Армии (сокращенно — ДОСА). Ценник там был студенческий, а вот публика — исключительно перспективная: за столиками регулярно ужинали одинокие молодые офицеры. Ева ходила туда как на охоту, страстно мечтая о судьбоносном знакомстве.
Но по закону жанра главный приз сорвала я. Причем абсолютно этого не желая! Ну, или мне так казалось. В тот роковой вечер я устроила на своем веснушчатом лице бескомпромиссный эксперимент и накрасилась необычайно ярко, практически в боевой раскрас индейца. Благо, дефицитной импортной косметики у меня было завались: мамина сестра, жившая в благословенной Бельгии, регулярно слала нам заграничные посылки с бьюти-сокровищами…
Импортного бьюти-допинга в моем доме скопилось столько, что я развернула на факультете собственный теневой бизнес — потихоньку фарцевала излишками и продавала помады сокурсницам. В обычных советских магазинах в те времена царил тотальный парфюмерный аскетизм: на полках сиротливо теснились легендарные духи «Красная Москва», одеколон «Торжество» за три рубля и копеечный огуречный лосьон.
Выбор косметики стремился к нулю. Особой популярностью пользовалась термоядерная «химическая» помада — если ты имел неосторожность накрасить ею губы, смыть этот пигмент не получалось ни мылом, ни святой водой, и ты ходил с ним дня три. Ну а местная тушь для ресниц представляла собой суровый сухой брусок в картонной коробочке. Технология нанесения была чисто пролетарской: на этот кирпичик нужно было от души плюнуть, до исступления растереть черную жижу жесткой пластмассовой щеточкой и только потом экстренно мазать на ресницы, стараясь не выколоть глаз. О заграничных «маскарах» советские женщины не имели ни малейшего представления, а диковинное французское слово «брасматик» казалось заклинанием высшей магии.
На этом сером фоне у Фани Красновой было абсолютно всё…
Гораздо позже я осознала важную психологическую истину: человек всегда чувствует себя на высоте, когда обладает эксклюзивом — чем-то таким, чего нет у окружающих. Это невидимо возвышает тебя над толпой, а остальных заставляет смотреть на тебя с легким благоговением. О том, что такое зависть, я в ту пору не имела ни малейшего представления — просто потому, что на раздаче дефицитных бьюти-сокровищ я всегда стояла первой.
Естественно, стоило ролям поменяться и кому-то выгулять шмотку или помаду, которой не было у меня, как внутри противно поджимало. Это была она — та самая банальная зависть. Но тут на помощь оперативно приходила железобетонная мамина доктрина, намертво вбитая в мою соломенную голову: главное — это блестяще учиться! Эта мысль работала как лучший транквилизатор. Она моментально выметала из мыслей весь этот низменный девичьих хлам и дарила непоколебимую надежду: вот получу высшее образование, и у меня автоматически будет вообще ВСЁ!
Итак, вооружившись этой железобетонной верой в светлое будущее и бескомпромиссно ярким бельгийским макияжем, я в очередной раз отправилась штурмовать вечерний город в компании подруг. На этот раз наш стратегический план был грандиозен: совершить традиционный налет на кафе в Доме Офицеров, а после — переместиться в кинотеатр «Хроника» на какой-то фильм из архива, который мы в силу своего возраста не смотрели.
Кинотеатр «Хроника» ютился в старом центре города и представлял собой крошечное деревянное здание, где крутили старые архивные ленты. Но до сеанса у нас по плану был ужин в кафе ДОСА.
В самый разгар нашего девичьего застолья к нам без лишних церемоний подсела шумная мужская компания. Часть парней щеголяла в военной форме, а один — особо коренастый крепыш — был одет по гражданке: в серые брюки и бордовую водолазку. Из-за мощного телосложения он казался намного ниже своего реального роста. Стоит отметить, что в те времена культа накачанных тел в помине не существовало, и я весь этот «бодибилдинг» искренне недолюбливала. А мужчин в водолазках я и вовсе терпеть не могла — они стойко ассоциировались у меня с Высоцким, которого я не переваривала за хриплый голос (ну, или потому, что мама авторитетно отзывалась о нём исключительно в негативном ключе).
Поначалу незваные соседи вели себя прилично: увлеченно беседовали о своём, к нам не клеились, и мы с девчонками расслабились, перестав обращать на них внимание. Но тут официантка принесла парню в водолазке его заказ, и наш триумвират дружно выронил вилки. Поднос в руках бедной женщины буквально прогибался под тяжестью кулинарного апокалипсиса: там высились горы бефстроганова, сочные отбивные и бесконечные тарелки с нарезками и закусками. Спиртного, слава богу, в этом натюрморте не наблюдалось, но масштаб аппетита поражал воображение.
Пока друзья молча уничтожали свои скромные порции, этот кулинарный терминатор под неспешное поглощение блюда за блюдом возбужденно жестикулировал. Он во всех анатомических подробностях расписывал товарищам свою свежую спортивную травму: картинно крутил рукой туда-сюда и наглядно нажимал на поврежденные связки, демонстрируя вывихнутое плечо.
Смерив взглядом этот бездонный желудок и бордовую водолазку, я в ужасе наклонилась к подругам и тихо шепнула: «Девчонки, не дай бог иметь такого мужа! На него же отбивных не наготовишься — разориться можно!».
Судя по всему, канцелярия на небесах в тот вечер работала с перебоями. Бог просто не расслышал мою частицу «не». И этот прожорливый обладатель вывихнутого плеча со стопроцентной гарантией забронировал себе место моего будущего супруга.
Все закрутилось на космической скорости и абсолютно внезапно. А началось с того, что коренастый обладатель бездонного желудка прямо на выходе из кафе безапелляционно вызвался проводить нашу честную компанию до кинотеатра.
По дороге мы о чем-то весело болтали, и тут парень закинул удочку: а не бросить ли нам эту затею со старым архивным фильмом? К моему собственному удивлению, внутри меня мгновенно сработал режим «слабоумие и отвага» — я с абсолютной легкостью согласилась. Расставаться с этим бордовым витязем мне почему-то отчаянно не хотелось. В итоге фильм в «Хронике» был безжалостно отменен, и парень отправился конвоировать нас прямиком к дому.
На подходе к нашему двору он решил пойти ва-банк. Внимательно посмотрел на нас и прямо спросил, в какой квартире мы обитаем, прозрачно намекнув, что не прочь заглянуть на огонек.
В этот момент Ветка, включив свою дежурную пластинку благопристойной советской девицы, заученно отчеканила:
— Мы свой адрес кому попало не даем и вообще с незнакомыми парнями не знакомимся!
Но не на ту напали. Мой внутренний демон, вооружившись бельгийской помадой и внезапным азартом, среагировал быстрее молнии. Я перехватила инициативу и твердо выдала:
— Ну почему же, — прервала я подругу, — я вот живу в восемьдесят четвертой квартире. Заходите!
Эти слова вылетели из меня абсолютно синхронно с отвисшей челюстью Ветки. Я сама не успела сообразить, как сдала все явки и пароли. Похоже, в тот момент Господь просто взял меня за руку и уверенно повёл по жизни вопреки всем моим дурацким установкам и детским стереотипам.
Наша конфетно-букетная демоверсия отношений развивалась по идеальному сценарию. Ухаживания моего бордового витязя были лёгкими, ненавязчивыми и какими-то удивительно уютными. Не прошло и полгода, как мои строгие родители обожали моего избранника, кажется, в разы сильнее, чем я сама. Отчим зауважал в нём мужскую крепость, а мама была в восторге от его манер и, подозреваю, от его способности ликвидировать любые объемы отбивных в рекордно короткие сроки.
Рядом с ним меня наконец-то отпустило это вечное подростковое напряжение. Мне стало хорошо, спокойно и надежно. Он без лишних проволочек ввёл меня в свой круг и познакомил со своими родителями, которые приняли выбор сына со всей теплотой. Пазл сложился с первой попытки. И ровно через девять месяцев после того самого исторического похода за клубникой и котлетами в кафе ДОСА мы сыграли скромную, весёлую домашнюю свадьбу. В этот день в жизни Фани Красновой поменялось очень многое. Точнее, сама география жизни осталась прежней, но вот моё личное отношение к событиям развернулось ровно на сто восемьдесят градусов.
Статус замужней дамы подействовал на меня как лучший психотерапевт. Я напрочь перестала трястись над каждой запятой ради очередной пятёрки в зачётке. Мой внутренний отличник наконец-то ушёл на пенсию. Мне стало абсолютно фиолетово, какое место я занимаю в институтском рейтинге и что обо мне думает куратор. На смену филологическому снобизму приземлилась суровая бытовая реальность: мне жизненно необходимо было освоить искусство кулинарии.
Мой коренастый супруг оказался профессиональным спортсменом, а значит, его организм требовал особого, усиленного и сбалансированного топлива — с вагоном минеральных веществ, белков и витаминов. В итоге география моих научно-исследовательских интересов резко сместилась. Теперь я часами зависала в читальном зале библиотеки не ради лингвистики, а в поисках дефицитных рецептов, выуживая их по крупицам из редких журналов.
В условиях тотального советского дефицита это был квест со звёздочкой. Немногочисленные кулинарные книги того времени предлагали рецепты такой сложности, словно их авторы закупались на марсианских рынках: продуктов из этих списков в наших магазинах нельзя было сыскать днём с огнём. Интернета, напоминаю, не существовало даже в самых смелых фантазиях.
И тут во мне проснулся прирожденный методолог. Я решила упорядочить этот гастрономический хаос и создать личную, революционную систему спортивного питания. Вооружившись чистыми картонными карточками для библиотечных каталогов, которые мне по доброте душевной подарила местная хранительница книг, я принялась собирать свою картотеку. Пока мои сокурсницы конспектировали лекции по зарубежной литературе, я каллиграфическим почерком заносила на карточки формулы идеального бефстроганова и чертила схемы витаминных гарниров. На факультете иностранных языков зрел кулинарный профессор.
На дворе вовсю разворачивались восьмидесятые. Историки окрестят это время брежневским застоем или эпохой стагнации, но для простых смертных вроде нас это была эпоха Великого и Тотального Дефицита. В магазинах не было шаром покати!
Государственные гастрономы соревновались в искусстве минимализма. На прилавках рядами выстраивался какой-нибудь один вид товара: бесконечные пирамиды из банок со сгущёнкой, ряды «Бычков в томате», суровые брикеты грузинского чая или какао «Наша марка». Продукты на витринах периодически менялись, но ассортимент всегда упорно стремился к нулю. Разумеется, аттракционы невиданной щедрости случались: в залы внезапно «выбрасывали» дефицит — варёную колбасу, сыр, югославское печенье в шикарных прозрачных пачках или шоколад «Алёнка». Моментально, словно из воздуха, материализовалась километровая очередь, и товар сметался за считанные минуты.
Но разыгрывался поразительный советский феномен: при абсолютно пустых магазинах в холодильниках у людей было абсолютно ВСЁ! Мясо, парную птицу и свежую рыбу мы с боем брали на рынках у частников. Свежее молоко и творог привозили прямо во дворы хозяева деревенских подворий. А заветный «элитный дефицит» — финскую сервелатную колбасу, импортные сладости, твёрдые сыры и консервированную ветчину в железных банках — люди добывали через «стол заказов». Этот термин был священен. Дефицитные товары, поступающие на городские базы, дозировано распределялись между предприятиями. И богатство этого профсоюзного сундука с сокровищами напрямую зависело от пробивной силы, связей и авторитета руководителя.
Те же граждане, кому не повезло трудиться на крупных оборонных заводах, а пришлось пойти в школы, больницы или детские сады (сословие, которое сегодня уважительно зовут бюджетниками), крутились как могли. На арену выходил натуральный обмен: учителям дефицитные свёртки несли благодарные родители учеников, воспитателям — мамы детсадовцев, а преподавателям вузов — трепещущие перед сессией студенты. В итоге у каждого советского человека в недрах холодильника таился неприкосновенный «священный» набор, который вскрывался исключительно по большим партийным праздникам или семейным триумфам. Именно в ту пору родилась и намертво въелась в наш генетический код легендарная фраза-заклинание: «Не трогай, это на Новый год!»
На этом фоне моя новая роль законной супруги казалась мне верхом блаженства. Я с упоением изобретала для мужа новые гастрономические шедевры. Что-то получалось шедеврально, что-то отправлялось в мусорное ведро, но мой новоиспечённый супруг быстро раскусил главный секрет: дома Фаню к швабре и плите не подпускали на пушечный выстрел, а сама она ручной труд презирала. К его чести, он не устраивал домостроевских скандалов. Видя, с каким академическим упорством я штурмую кулинарные высоты и пытаюсь украсить наш скромный быт, он лишь добродушно улыбался.
Более того, муж сразу и безапелляционно обрисовал моё будущее:
— После института ты работать не пойдешь. Жена должна сидеть дома, воспитывать детей и обеспечивать тыл.
О, с каким же восторгом я капитулировала! Куда только делись мои грандиозные планы по реформированию школы? Я больше не мечтала блистать на международных симпозиумах и быть высококлассным лингвистом. В моей соломенной голове созрел новый, куда более амбициозный план: Фаня Краснова во что бы то ни стало станет Идеальной Женой.
Весь секрет моего кулинарного и семейного триумфа крылся в специфике работы супруга. Муж служил в военной спортроте, и вся его служба состояла из бесконечных тренировочных сборов и чемпионатов по офицерскому многоборью. Как мастер спорта, дома он появлялся набегами. Собственно, этот вахтовый метод и помогал мне оставаться Идеальной Женой без ущерба для психики.
Обычно его домашний визит длился не дольше трех-четырех суток. И вот в эти дни я включала режим «суперженщина» на полную мощность: квартира сияла стерильной чистотой, а из кухни доносились ароматы ресторанных завтраков, обедов и ужинов из трех блюд. Я выкладывалась на все сто процентов! Но стоило благоверному поцеловать меня на прощание и уехать на очередные сборы, как карета мгновенно превращалась в тыкву. Я напрочь переставала готовить и убирать. Зачем? Для кого? Мне и так было космически хорошо.
В эти периоды затишья ко мне постепенно приходило дзен-преподавание одиночества. Я начала отчетливо осознавать, насколько же кайфово жить одной! Можно было со свистом спустить все кулинарные карточки в стол, сутками валяться на диване с книжкой, часами гулять по городу или трещать с подружками. Одинокие дни превратились в мой личный золотой фонд. И ценность этих дней взлетела до небес, когда я внезапно узнала, что в нашем жизненном вагоне скоро появится еще один пассажир.
Круглосуточная вахта у плиты с каждым месяцем давалась мне всё тяжелее — живот рос, а кулинарные аппетиты моего спортсмена не уменьшались. Ситуация осложнялась тем, что муж признавал исключительно свежеприготовленную пищу: любой продукт, побывавший в холодильнике, автоматически переходил для него в разряд неликвида.
К его чести, он меня жалел. Чтобы избавить беременную жену от кухонного рабства, он стал всё чаще уезжать к матери в деревню. Там его всегда ждало парное мясо, да и сам он был заядлым охотником и рыболовом, готовым сутками пропадать в лесах. Так что в нашей пустой квартире я оставалась перманентным хозяином.
В эти дни одиночества меня качало на эмоциональных качелях. Иногда в голову заползали мрачные мысли: «А любит ли он меня вообще? Или женился просто потому, что в его спортивно-жизненном графике подошла пора заводить семью?». Но стоило мне размякнуть, как вектор мыслей менялся: «Нет, он уезжает именно потому, что любит и бережёт мои силы, давая мне возможность выспаться». Эти думы тревожили меня. Было жутко неловко от парадоксального факта: я искренне скучала по мужу, едва он закрывал за собой дверь, но при этом… я получала дикий кайф от того, что оставалась одна!
Мой внутренний секрет едва не раскрылся, когда после очередных соревнований супруг не пробыл дома и двух дней, как я с невинным видом поинтересовалась: «Дорогой, а когда у тебя следующие сборы?». Муж раскатисто расхохотался:
— Что, Краснова, уже надоело?
Я вывела на лице самую ангельскую из своих улыбок, но промолчала. Правда была сурова: мне чертовски нравилось его провожать, преданно ждать, романтично скучать и бурно встречать. А вот промежуток между встречей и следующими проводами быстро становился скучным.
Нам банально не о чем было говорить. У нас не нашлось ни одной общей темы для разговора. Я была рафинированным гуманитарием с филфака, а он — стопроцентным технарем и атлетом. Я не увлекалась спортом, панически не умела плавать, ничего не смыслила в мотоциклетных движках и искренне презирала охоту с рыбалкой. Проводить время с институтскими подружками мне по-прежнему было в сто раз интереснее, чем с собственным мужем.
В нашем доме постепенно поселилось глухое, звенящее напряжение. Без грубости и криков, очень мягко и ненавязчиво, муж подминал меня под себя. Он обожал командовать и воспитывать, планомерно доминируя над моим пространством. На фоне этого волевого мастера спорта я, со своими книжками и округлым животом, ощущала себя сущим ребенком. И я с замиранием сердца ждала рождения первенца — наивно надеясь, что этот малыш заполнит собой образовавшуюся между нами пустоту и станет громоотводом в нашей странной семейной жизни.
На самом деле я подчинялась Леониду вполне охотно. Было даже какое-то особое, ленивое удовольствие в том, что он молча взвалил всю ответственность за наше выживание на свои крепкие мужские плечи, оставив мне лишь роль исполнителя.
Но периодически внутри меня что-то отчаянно бастовало. С ужасом я замечала, как во мне планомерно угасает былая гиперактивность, жажда интриг и та здоровая страсть к авантюрам, которая раньше вечно двигала меня вперед — и на уроках, и в личной жизни. Идея фикс «соответствовать образу Идеальной Жены» всё чаще казалась мне сомнительным аттракционом. В моей соломенной голове побеждало простое эгоистичное желание: забаррикадироваться в квартире и остаться одной, в блаженной тишине, где никто не командует и никого не нужно преданно слушать.
Разница наших менталитетов то и дело вылезала боком. Периодически Лёня устраивал мне настоящие семейные краш-тесты. Как-то раз он смерил меня строгим взглядом и задал задачку на засыпку:
— Представь картину: ко мне в гости пришел мой близкий друг. Меня дома нет. Твои действия?
Я, воспитанная в традициях кавказского или как минимум приличного советского гостеприимства, без задней мысли выдала:
— Ну как же? Приглашу человека в дом, предложу подождать тебя, напою чаем, накормлю ужином из нашей спортивной картотеки…
— Ответ неверный! — сурово отрезал муж. — Если меня дома нет, то и моим друзьям в этой квартире делать абсолютно нечего. Пусть караулят меня на улице, если я им так жизненно необходим. Запомни: без меня в дом — ни одной живой души.
Вот так. Жестко, сурово, но, признаем честно, по-военному предусмотрительно. К моим институтским подругам Леонид тоже относился без особого восторга. Его железобетонная доктрина гласила: раз уж ты умудрилась выскочить замуж, твой космос теперь ограничен домом и семьей, а всяким посторонним девицам на нашей территории делать нечего. Впрочем, до тотальной диктатуры дело не доходило. Он милостиво разрешал девчонкам приходить на девичники, но строго в те периоды, когда сам отбывал на очередные сборы.
И всё же, вопреки этой притирке характеров, мы никогда не скатывались в банальные кухонные скандалы. Мы много времени проводили вместе. Лёня железной рукой приучил меня к многокилометровым пешим марш-броскам, и мы часами наматывали шаги по городским скверам. Постепенно у нас выработался свой закрытый язык — локальные шуточки, семейные приколы, способность понимать друг друга с одного только взгляда. Мы регулярно совершали чинные визиты к моим родителям, где — какая ирония! — к авторитетному мнению моего мужа прислушивались и уважали его в сто раз больше, чем меня, родную дочь. Леонид был эталонным, настоящим мужчиной своего времени. Из тех, за кем действительно как за каменной стеной. Даже если эта стена периодически напоминала крепостную.
Леонид вообще был человеком дела — языком попусту не болтал, в любых компаниях держался с абсолютным достоинством, ни перед кем не лебезил, но и до банальных унижений кого-либо никогда не опускался. Со временем из нас могла бы получиться образцово-показательная, железобетонная ячейка общества. Мы идеально распределили роли, каждый занимался своим делом и не совал нос на чужую территорию, если это не нарушало негласных законов совместного проживания.
Безумной, сшибающей с ног страсти между нами не кипело. Мне раскрыться как женщине мешал тяжелый багаж детских комплексов, а Лёне — его спартанские, высеченные в граните принципы. Его семейная догма гласила: секс — это легкомысленное развлечение на стороне, а в законном браке всё должно быть фундаментально и серьёзно. Внедрению этой суровой философии послужила крепкая дружба Леонида с более старшим по возрасту и званию коллегой по спортроте — чистокровным татарином. Именно этот восточный гуру менторским тоном обучал молодого Лёню искусству управления семьей, объясняя, как нужно планомерно порабощать женщин и штамповать из них безупречных, бессловесных домохозяек.
Я же оставалась послушной овечкой по одной простой причине: другой модели жизни я банально не видела. Единственное, что я знала твердо — я ни за что на свете не хочу повторения того домашнего кошмара, в котором воспитывалась сама. На этом фоне я буквально идеализировала любые, даже самые жесткие правила мужа. И когда внутри меня поднимался глухой бунт против его директив, я привычно била себя по рукам, считая, что это я, глупая девчонка, просто не дотягиваю до высокого интеллектуального уровня супруга в семейных вопросах.
Однако наша размеренная школа тихого, регламентированного счастья прервалась на самом интересном месте. Причем абсолютно неожиданно.
За месяц до заветного часа Х Леонид выбил у начальства внеочередной отпуск. План был сугубо мужским и основательным: перетряхнуть всю квартиру до основания, чтобы встретить нас с новорожденным малышом в абсолютном, стерильном уюте. На время глобальной перестройки мы временно перебрались к моим родителям, а Лёня с азартом принялся за дело, ободрав в доме всё под ноль — обои, проводку, полы и вековую краску с оконных рам.
Отпуск этот, к слову, обошёлся ему недешево. Командир части выписал приказ под честное офицерское слово: Леонид пообещал привезти с охоты тушу дикого кабана. Фортуна Лёне улыбнулась — вылазка в лес оказалась удачной. Но огромное количество свежего, парного мяса требовало немедленных действий. На дворе стояло душное начало августа — это время в Приморье всегда отмечалось изнуряющей, липкой жарой и засухой. Хранить добычу в разобранной квартире было попросту негде. Ехать в часть, которая располагалась у чёрта на куличках далеко за городом, мужу отчаянно не хотелось, но долг есть долг. Собравшись в дорогу, он поцеловал меня и пообещал обернуться к ужину:
— Я быстренько!
Это были его последние слова.
Ни вечером, ни на следующее утро Леонид не появился. К тому моменту я уже настолько глубоко и тонко вросла в своего мужа, что внутри меня мгновенно сработал жуткий, безошибочный радар. Я сразу поняла: случилось непоправимое. Он просто исчез из моего пространства. Я перестала его чувствовать. Напрочь. Я больше не слышала его ментально, не ощущала кожей, его сильный, защищающий дух больше не стоял у меня за спиной. Я не могла объяснить этот феномен с точки зрения логики, но знала на уровне абсолютной, леденящей уверенности — Лёни больше нет и на физическом плане.
Мобильных телефонов в те годы не существовало в природе, а секретного номера телефона части, к которой был приписан муж, у нас дома никто не знал. Позвонить и оперативно навести справки было физически невозможно. В воздухе повисла такая звенящая, мертвая тишина, что весь остальной мир для меня мгновенно перестал существовать. Перед глазами плыла глухая пелена. Я превратилась в робота: автоматически перемещалась по родительскому дому, механически выполняла какие-то бытовые дела, смотрела сквозь стены и абсолютно не воспринимала мамины слова. Я не слышала никого вокруг. Внутри меня, как заевшая пластинка, билась только одна страшная фраза, которую я без конца повторяла вслух: «Лёни больше нет. Его убили».
Вокруг меня суетились родители, меня отчаянно пытались успокоить. Мама твердила, что так нельзя, нужно верить в лучшее и просто ждать: мало ли, задержали по службе или возникли срочные дела по спортроте. Но я лишь упрямо качала головой и, как заведённая, повторяла одно и то же. Леонид был не тем человеком, который мог оставить свою беременную жену в неведении. Лёня скорее бы воспользовался голубиной почтой или перевернул небо и землю, но нашёл бы способ передать весточку. За наши короткие, но невероятно плотные девять месяцев до свадьбы и девять после у нас сформировались свои, незыблемые правила, устои и традиции. Главное из них гласило: делай всё, чтобы близкие не сходили со ума от беспокойства. Этот семейный кодекс соблюдался нами неукоснительно, несмотря ни на что. Я не допускала исключений. И я оказалась права.
А на пустынной загородной трассе в это время разыгрывался финал его жизни. Леонид летел на очень высокой скорости. Как заядлый мотогонщик, он органически не умел тащиться медленно, а тут ещё и над душой висело железное обещание жене: «Я быстренько, к вечеру вернусь!». На одном из перекрёстков со второстепенной дороги начал поворот массивный КАМАЗ. Водитель грузовика в мареве августовской жары просто не заметил летящий на всех парах мотоцикл. Произошло страшное столкновение. Леонид получил то, что в сухих милицейских сводках ДТП называют «травмами, несовместимыми с жизнью».
Обнаружив при погибшем документы военнослужащего, дорожная служба отправила тело в единственный поблизости морг — в Военно-морской госпиталь во Владивостоке. И в этот момент закрутились неповоротливые шестерёнки советской военной бюрократии. Работники морга бесконечно пытались выяснить, к какой именно части приписан погибший, чтобы передать трагическую весть. Пока искали, пока достучались до штаба — драгоценные дни утекали сквозь пальцы. Но даже когда в самой части наконец узнали о гибели своего мастера спорта, возник новый тупик: Лёня был прописан в одном месте, фактически жил со мной в другом, а в его личном деле не значилось ни единого актуального адреса. Кому сообщать? Куда слать похоронку?
Завесу этого страшного двухнедельного молчания сорвал случай. Не выдержав неизвестности, я сама бросилась разыскивать мужа и вышла на его сослуживца по спортроте. Парень тут же набрал секретный коммутатор части, и именно там ему глухим, казённым голосом озвучили то, что я знала кожей с самой первой секунды. На этот бюрократический круг ада у вселенной ушло ровно четырнадцать дней.
Мои бедные родители не имели ни малейшего представления, какими словами обрушить на меня это страшное известие. Они растерянно шушукались в прихожей, куда-то судорожно уходили, возвращались с заплаканными глазами… А мне было их почти жаль, ведь я и так всё знала. Знала до единого слова ещё четырнадцать дней назад, когда мне упорно никто не верил.
Моё горе было таким же мёртвым, оцепенелым и глухим, как и всё пространство вокруг. Внутри меня выла раненая волчица, отчаянно хотелось кричать дурным голосом и лезть на стену, но мама оборвала этот порыв на взлёте. Жестко, по-военному строго она отрезала:
— Нельзя. Помни о ребёнке. Поревёшь потом, когда родишь.
И я послушно заблокировала этот внутренний ядерный взрыв. Я стала покорно ждать родов — просто как официального разрешения разрыдаться.
На самих похоронах у меня не выкатилось ни единой слезы. Я превратилась в каменное изваяние и лишь тупо считала минуты, ожидая, когда эта кошмарная церемония наконец завершится. Меня откровенно раздражал непрекращающийся, громкий плач свекрови. Мне было по-человечески жаль эту несчастную женщину, но её публичные истерики вызывали во мне глухой протест. Мой эгоизм горя был абсолютен: в своей соломенной голове я была железобетонно уверена, что моя потеря несоизмеримо больше, глубже и страшнее, чем потеря матери, лишившейся сына.
Точно так же меня до зубовного скрежета бесили сослуживцы и друзья Леонида. Они подходили вереницей, бережно трогали за плечи и бормотали дежурные утешительные слова. Я не верила ни одному их звуку, не верила в искренность этого коллективного соболезнования. Мне не нужны были их ритуалы. Мне хотелось лишь одного — сорваться с этого кладбища, забиться в самый дальний угол пустой родительской квартиры и провалиться в глухую, спасительную тишину, где никто не посмеет обсуждать моё персональное адское пепелище.
Единственным человеком во всей этой безумной вселенной, кто не вызывал во мне ярости и отторжения, оказалась, как ни странно, моя собственная мать. Её холодная строгость и этот запрет на слёзы стали для меня той самой единственной соломинкой, которая удержала меня от падения в пропасть.
В эти страшные дни я стала ближе к маме, чем за всю нашу совместную жизнь. Её всегдашняя холодность, которая так ранила меня в детстве, сейчас превратилась в спасительную броню. Я была бесконечно благодарна ей за эту сдержанность, трезвость суждений и спокойные, веские слова поддержки. В моём разрушенном мире только её строгий голос имел надо мной хоть какую-то власть и удерживал от безумия.
Следующие две недели я существовала так, словно меня заживо похоронили в толще ледяной воды, на самой глубинной глубине. Звуки и голоса долетали до меня приглушёнными, как сквозь подушку. Я механически открывала рот, чтобы выдать дежурные ответы домочадцам, а лица людей видела размытыми пятнами и едва узнавала, кто именно стоит передо мной. Я просто покорно ждала, когда меня наконец вытолкнет из этой пучины на поверхность, чтобы мир вокруг снова обрёл чёткие контуры и ясные смыслы.
При этом моё филологическое сознание продолжало функционировать на автопилоте. Я железобетонно помнила дату, когда была обязана явиться в школу на практику по французскому языку. Эта школа находилась на самой окраине города, на приличном удалении от центра. Наступило то самое утро. Я встала, оделась и поехала. В автобусе меня снова накрыл этот подводный анабиоз: я едва различала хриплый голос кондуктора, объявляющего остановки, автоматически передавала кому-то мелочь на билет, как-то на подсознании вышла на своей площади и на автопилоте дошагала до школьного крыльца.
И вот там, у школьных дверей, меня прорвало. Сработал мощнейший триггер. Из дверей мне навстречу высыпали мои счастливые, весёлые одногруппницы. Они громко хохотали, сияли улыбками и радостно махали мне руками — мы ведь не виделись всё это сумасшедшее лето! Глядя на их чистую, незамутнённую радость, я с ужасом осознала, что у меня больше нет сил держать фасад. Моя плотина рухнула. Я разрыдалась в голос, навзрыд, прямо на школьном дворе, захлёбываясь слезами и вываливая на испуганных девчонок всю ту страшную правду, которую послушно копила в себе долгие две недели.
Реакция института была мгновенной: девчонки в шоке спешно развернули меня в сторону дома, а уже вечером раздался звонок из деканата — меня официально и безоговорочно освободили от школьной практики.
Дома за моё спасение взялась мама. И сделала это в своей неподражаемой, бескомпромиссной манере. Каждый божий вечер она железной рукой загоняла меня на кухню и заставляла лепить пельмени. Самое парадоксальное, что в нашей семье отродясь никто не занимался подобными кулинарными подвигами! В лучшем случае мы покупали стандартные картонные пачки в гастрономе, либо мама приносила замороженные домашние пельмени, которыми её в качестве взятки дефицитом угощали родители учеников.
А тут вдруг на нашей маленькой кухне развернулся полномасштабный цех. Мама лично замешивала тугое тесто, отчим крутил фарш, а я под соусом «ну помоги мне, я одна не справляюсь» была обязана сидеть за столом и лепить, лепить, лепить. Так, вечер за вечером, пролетели ещё две недели.
Эта неспешная, монотонная работа, ритмичные движения пальцев, защипывающих края, и тихий, ровный разговор ни о чём работали лучше любого дефицитного транквилизатора. Мама интуитивно нащупала гениальный психологический лайфхак, чтобы вымести из моей соломенной головы черные, удушающие мысли. А может, этот рецепт ей кто-то подсказал — история умалчивает. Но это действительно спасало.
Свою весомую лепту в моё «оживление» вносила и младшая сестра. Своей святой детской наивностью и регулярными глупыми вопросами в лоб — «Слушай, Фаня, ну когда ты уже наконец родишь?» — она буквально выдергивала меня в реальность. Чтобы не обижать ни в чём не виноватого ребенка, я выжимала из себя дежурную улыбку и отшучивалась: «Завтра, мелкая. Завтра». И вся наша семья замирала в ожидании этого мифического «завтра». Мы ждали его как спасительный рубеж, как мощное медицинское лекарство, на которое возлагались последние, отчаянные надежды в лечении моего безудержного, разрушительного горя.
Выходить на улицу я практически перестала. Внутри меня поселилась глухая, ядовитая ненависть к окружающим — особенно к тем, кто умудрялся беззаботно улыбаться и громко смеяться. Глядя на прогуливающиеся молодые парочки, я задыхалась от жгучей обиды: «Почему они вместе, а я одна? За какие такие грехи мне выписали этот адский сценарий и для чего?!». Гораздо позже я не раз вернусь к этому неразрешимому экзистенциальному вопросу, но уже без былой озлобленности. На разных этапах взросления мой ответ на него будет меняться, но тогда, на финише трагического лета, мир казался мне несправедливым куском железа.
И вот наконец наступило то самое заветное «завтра». Рано утром я проснулась от странного ощущения и обнаружила под собой приличную лужу. Первая мысль в моей соломенной голове была катастрофически нелепой: «О боже, я описалась! Позорище какое… Совсем от горя из ума выжила, до туалета дойти не успела». Но уже через секунду филологический мозг выдал правильный диагноз: это же амниотическая жидкость. Отошли воды. Пора.
В своей извечной манере «только бы никого не обременять» я решила не устраивать панику в шесть утра и принялась тихо собирать сумку. За окном хмурился холодный сентябрь, с балкона тянуло леденящим сквозняком. Я уже стояла в прихожей при полном параде, когда из спальни бесшумно выплыла мама. Смерив меня взглядом, она строго спросила:
— Краснова, ты куда намылилась в такую рань?
— Рожать, — лаконично буркнула я.
— Подожди меня. Пойдём вместе.
Через десять минут мы уже шагали по пустынной улице. Городской роддом располагался неподалеку, буквально в десяти минутах ходьбы от нашего дома. Вызывать такси в те годы было делом дохлым и неблагодарным — из-за тотальной напряженки с машинами пешком выходило в три раза быстрее, чем дождаться заветную «Волгу» с шашечками. Мы шли в абсолютной, звенящей тишине. Каждый молча пережёвывал свои мысли.
Самое удивительное, что я не испытывала ни капли страха перед неизвестностью. Мои эмоциональные рецепторы настолько атрофировались и отупели от пережитого горя, что мне было абсолютно фиолетово, что со мной будет дальше. Будет ли больно? Как вообще устроен этот процесс? Меня это не волновало. Внутри жил лишь один холодный, прагматичный приказ: нужно поскорее закрыть этот квест и сделать то, что должна. А декорации и цена этого процесса меня интересовали мало.
В приёмном покое роддома нас встретили традиционным советским гостеприимством — на нас сразу же истошно наорали за то, что мы явились на своих двоих.
— Да как можно в таком состоянии ходить пешком?! — визжала медсестра, чьё лицо не выражало ничего, кроме глубокого раздражения.
Я тупо смотрела на её кричащий рот и искренне не догоняла: в чём проблема и зачем так орать?
Меня быстро оформили, одежду брезгливо выпихнули маме, а меня в больничной казенной рубахе повели по полумрачным лабиринтам коридоров. Мы финишировали в мрачном, ледяном кабинете, который со всех сторон, кроме разве что потолка, был зашит суровым больничным кафелем. По центру высилась кушетка, обтянутая коричневой клеёнкой, а в углу зияли чаши Генуя.
Меня бесцеремонно раздели догола, уложили на эту клеёнку лицом к стене и без малейшего предупреждения резко вонзили в тело нечто холодное и острое. В следующую секунду я почувствовала, как внутри разливается ледяная вода. Было дико больно, мерзко и противоестественно. Воспитанная в тепличных условиях инфака, я понятия не имела, что такое клизма и что через эту экзекуцию прогоняют абсолютно всех рожениц. Моё обострённое чувство собственного достоинства забилось в конвульсиях: физическая боль намертво перемешалась со жгучей девичьей обидой и ощущением тотального, растаптывающего унижения.
Лаконично скомандовав «иди опорожняйся», акушерка заперла меня в кабинке. Но пока я сидела там, наедине со своим позором, за закрытыми дверями явно произошёл тектонический сдвиг. Из коридора вместо привычного лая внезапно донёсся удивительно ласковый, воркующий голос санитарки, приглашающий меня проследовать в предродовую палату. На меня посмотрели с сочувствием.
Оказалось, мама всё-таки безумно любила и жалела меня, какой бы суровой и ледяной она ни казалась со стороны. Стоило дверям приёмного покоя за мной захлопнуться, как моя тихая, строгая мама превратилась в танк. Она развила сверхзвуковую скорость: прорвалась через кордоны, нашла кабинет главврача, заставила её выслушать историю о нашей семейной трагедии и жёстко потребовала человеческого отношения к своей дочери.
Распоряжение руководства спустилось сверху молниеносно. Но пока эта директива о сострадании летела до младшего медперсонала, младший персонал успел отработать на мне свой привычный хамоватый стандарт, так свойственный отечественным больницам (да и, чего греха таить, вообще всей нашей системе). Похоже, мой персональный статус «королевы» здесь признали только после официального приказа сверху.
Но стоило спасительной директиве главврача спуститься сверху, как больничный мир вокруг меня перевернулся. Хамство мгновенно испарилось, уступив место заботе и предупредительности.
На этом кафельном пороге во мне зародилось открытие, которое я окончательно осмыслю лишь спустя годы. Сколько бы я ни считала в детстве свою матушку излишне чёрствой, сухой и скупой на эмоции, реальность оказалась мудрее. В моменты самой острой, пиковой необходимости, когда земля уходила из-под ног и без её вмешательства было никак, она всегда шла напролом и оказывала мощнейшую поддержку всем своим трем дочерям.
Позже, разматывая нить воспоминаний, я буду собирать эти доказательства её любви по крупицам. Это она костью легла, но помогла моей старшей сестре Марианне приобрести кооперативную квартиру на Украине. Это она совершила форменный юридический подвиг и буквально выгрызла для меня прописку в квартире покойного Лёни. Задача была из разряда невыполнимых: квадратные метры выдавались мужу по линии Министерства Обороны какими-то полулегальными окольными путями, ведомство и слышать не хотело о прописке беременной вдовы, но мама эту армейскую бюрократию переехала как танк. А ещё позже, когда я найду престижную работу переводчицы в Находке, именно мама без лишних слов молча выложит крупную сумму денег, оплатив мне съёмное жильё на полгода вперёд.
По мере моего настоящего, духовного взросления весь этот ворох детских обид и подростковых претензий к матери стал казаться мне глупыми, эгоистичными капризами. Я поняла главную истину: наша мама всегда безумно любила нас и отчаянно заботилась о своём девчачьем триумвирате дочерей. Да, она делала это без пафосных объятий и ласковых слов. Как могла. Как видела нужным. Как у неё получалось.
Моя дочка решила не придерживаться больничного расписания и рванула на встречу с миром гораздо раньше, чем прогнозировали светила медицины. Меня щедро простимулировали, и вскоре, вопреки авторитетным заявлениям врача, что мне предстоит куковать в предродовой ещё как минимум часов пять, я отчётливо осознала: пора.
Тихим, угасающим голосом я позвала акушерку. Та нехотя оторвала пятую точку от стула и лениво побрела к моей кушетке, всем своим видом демонстрируя уверенность, что первородка Краснова просто глупо капризничает. Однако, заглянув под простыню и обнаружив стопроцентное раскрытие, медсестра мгновенно включила космическую скорость. В палате объявили боевую тревогу, и меня в экстренном темпе транспортировали в родильный зал.
И вот тут врачей ждал главный, валокординовый сюрприз. Пока действовала стимуляция, мой хитрый плод умудрился совершить в животе кульбит и принял решение явиться на свет задом наперёд. Ягодичное предлежание при полном моральном и физическом истощении роженицы — это был худший сценарий из возможных.
Но надо отдать должное бригаде: ради нас они совершили невозможное. Медики разве что костьми не ложились на мой многострадальный живот. Они дышали вместе со мной, тужились буквально всем залом, умоляли, кричали и уговаривали меня выжать из своего измученного тела последние, скрытые резервы. И чудо произошло! Фантастическим образом, без единого разреза и трещины, на свет проскользнула маленькая девочка. Хрупкая, беленькая, с бездонными голубыми глазами и невероятным фарфоровым личиком — именно такой я впервые увидела свою дочечку.
Но акушерский триумф длился секунду. В зале повисла звенящая, мертвая тишина. Врачи, мгновенно посерьёзнев, принялись интенсивно шлёпать и трясти младенца. Эти секунды безмолвия показались мне вечностью. И наконец, этот вакуум разорвал оглушительный, пронзительный детский крик. Всё. Мой ребёнок был спасен. Позже в палате мне объяснят, что дочка родилась с острой асфиксией — что, в общем-то, было абсолютно логично, ведь амниотические воды вытекли из меня ещё дома, в предрассветных сумерках шести утра.
В родильном зале воцарилась оглушительная, благословенная тишина. Все куда-то спешно разошлись, оставив меня лежать на том же жестком металлическом столе. В суматохе медсестры напрочь забыли увезти мою новорожденную дочку в детское отделение, так что её хрупкий белёсый свёрток остался лежать поодаль, на пеленальном столике под тусклой больничной лампой.
Я лежала неподвижно и неотрывно смотрела на неё. В моем исплаканном, опустошенном сердце внезапно вскипел сумасшедший коктейль из первобытной радости и осознания невероятного, космического чуда. Я буквально затаила дыхание — панически боялась спугнуть этого крошечного человечка. Внутри дрожала трусливая мысль: «Сейчас этот сон оборвется, я проснусь, и ничего этого не будет…». И я не дышала. Только смотрела, смотрела и смотрела, впитывая глазами каждую черточку её лица.
Мой гуманитарный мозг отказывался верить в физиологию: мне казалось абсолютной магией то, что буквально из ничего, из пустоты, на свет появился целый новый человек. И этот осязаемый шедевр вселенной лежал сейчас в двух метрах от меня.
Включая свою коронную суперсилу — идеализировать всё и вся вокруг себя, я завороженно любовалась дочкой. Мне искренне казалось, что эта кроха уже сейчас смотрит на этот мир совершенно осмысленным, мудрым взглядом. Я была железобетонно уверена, что она — самое прекрасное существо на этой планете, что у неё самые пронзительно-голубые глаза во всей галактике и что она наперекор любым штормам судьбы обязательно вырастет самой умной, счастливой и красивой. Королевская династия получила свое продолжение.
Идиллию безжалостно нарушило возвращение персонала. Оказалось, акушерки просто дружно ушли на обед, в процессе которого благополучно забыли и младенца на столике, и маму на каталке. Медики принялись долго и суетливо извиняться, воркуя ласковыми голосами. Но этот внезапный прилив вежливости меня лишь огорчил: на смену космическому чуду лавиной вернулась жалость к себе. Я отчетливо понимала, что их запоздалое сюсюканье ничего не исправит на моем персональном пепелище. К тому же мой истощенный организм внезапно потребовал еды, и я тихо попросила: «Хлебушка дайте…». Мне принесли дежурный кусок, терпеливо подождали, пока я его уничтожу, и наконец покатили в послеродовое отделение.
В палате царил совсем другой, чуждый мне микрокосмос. Три соседние койки занимали шумные, абсолютно счастливые мамочки. Они без умолку радостно щебетали, заваливая друг друга экспертными советами: нужно ли пеленать младенцев «солдатиком», как организовать первое кормление, как правильно сцеживаться и — главное — чем перевязать грудь после, чтобы сохранить товарную форму. Меня мгновенно накрыла острая, удушающая тоска по дому, тишине и одиночеству. Радости я не испытывала. Чужое счастье откровенно раздражало, равно как и родственники, которые натянуто и неловко улыбались, маяча под окнами роддома. Мне хотелось стать невидимкой, заползти под кровать и чтобы никто, абсолютно никто не смел задавать мне никаких вопросов. Рождение дочки не стало волшебной таблеткой — оно не спасло от лютой боли. А плакать мне снова было категорически запрещено: «Не смей, Краснова, молоко перегорит, ребенка кормить надо!».
Пять дней в этих стенах пролетели хаотичным марафоном. Врачи деловито проверяли состояние матки, констатируя, что по женской части всё в полном ажуре. И регулярно гнали нас на обязательное подмывание — процедуру поистине жуткую и карательную. Женщины цепочкой покорно взбирались на кушетку; тем, у кого были разрывы и осложнения, это давалось с тихим стоном. Санитарка велела расставить ноги шире, брала в руки железный зеленый чайник со слезшими пятнами черной эмали, поливала промежность теплой водой и методично терла кожу каким-то допотопным квачом с намотанной ветошью. Это было ужасно, неприятно и глубинно унизительно.
Отдельным пунктом больничного ада был запрет на личные вещи и нижнее белье. Вместо трусов нам выдавали огромные, миллион раз перестиранные хлопковые отрезы с застарелыми следами кипяченых бурых пятен. Эту конструкцию нужно было зажать между ног и как-то перемещаться в пространстве. Вкупе с линялыми казенными халатами (свои домашние халаты приносить не разрешалось), роженицы со стороны напоминали стаю уток. Мы шаркали вдоль стен коридора специфической переваливающейся походкой, судорожно сжимая внутренние части бедер, лишь бы эта тряпка позорно не выпала на пол. В тот момент это даже не казалось смешным. Это было чудовищно.
И вот наконец настал день спасительной выписки. На пороге меня встречала мама — на такси, с торжественным букетом цветов и обязательной дефицитной коробкой конфет для медперсонала. Проделав обратный путь, мы наконец-то переступили порог родного дома и бережно развернули кружевной сверток. Моя маленькая фарфоровая принцесса мирно и сладко сопела. Она словно на подсознании чувствовала: самый страшный, грозовой участок пути остался позади, а впереди её ждет долгая, счастливая и защищенная жизнь в объятиях мамы.
Первые недели после роддома превратились в бесконечный, зацикленный конвейер из материнских хлопот, круглосуточных стирок и бесконечных глажек с двух сторон. Дел был неподъемный вагон. Я, стиснув зубы, как-то со всем этим справлялась, но каждый бытовой шаг давался мне с колоссальным трудом и со скрипом. Скрывать не буду: к ручному труду я приучена не была и домашнюю рутину по-прежнему презирала всем сердцем. Но суровая реальность не спрашивала моего мнения — приходилось пахать.
По вечерам на нашей кухне всё так же бесперебойно работал пельменный цех, за которым велись тихие семейные разговоры «о том, о сём». Первые недели дочка вела себя как идеальный сонный ангел, но наш покой разбился вдребезги во время первого же визита к педиатру. Контрольное взвешивание показало критический недобор веса. Диагноз народной медицины был суров: моё молоко оказалось «пустым» — водянистым, с рекордно низкой плотностью, напрочь лишенным белков и жиров. И в этом не было ничего удивительного. Горе высушило меня до костей, я ела раз в день через силу, и моему организму было банально не из чего выжимать питательные вещества для младенца.
Дочке экстренно назначили искусственный прикорм. С одной стороны, стало легче — ребёнок наконец-то начал наедаться и набирать заветные граммы. С другой стороны, на нас лавиной обрушился новый виток хлопот. Адаптация младенческого желудка к советским смесям — квест повышенной сложности. Начался классический кошмар: рези, ночные колики, срыгивания. Малышка заходилась в непрерывном плаче и практически перестала спать.
Хронический недосып превратил меня в зомби. Сил не оставалось даже на то, чтобы держать голову. Дошло до того, что я отрубалась на ходу и могла мертвецки уснуть прямо под боком у заходящейся в крике дочки. За эту «халатность» меня регулярно, со всем авторитетом опытного педагога, ругала и осуждала мама. Но сил спорить и доказывать что-то у меня уже не было. Мой мир сузился до размеров детской кроватки.
— Мать называется! Ребёнок заливается, орёт на всю квартиру, а ей хоть бы хны, дрыхнет без задних ног! — этот мамин вердикт ежедневно звенел у меня в ушах.
А я понятия не имела, что мне делать. Я отключалась непроизвольно, проваливаясь в глухое беспамятство, и действительно физически ничего не слышала. В те суровые годы советские люди не пользовались услугами психотерапевтов, и все подобные состояния клеймились как обычная «лень, эгоизм и безалаберность». Никому и в голову не могло прийти, что за моим сном пряталось тотальное физическое переутомление, тяжелейшее эмоциональное выгорание и классическая послеродовая депрессия, намертво умноженная на свежую трагедию и чувство абсолютной, удушающей безысходности. Всё это лечится. Но для этого нужно было обладать хотя бы базовыми психологическими знаниями, которых в помине не было ни у меня, ни у моей мамы.
В итоге в нашей квартире круглосуточно висело звенящее, грозовое напряжение. Мама лютовала из-за бесконечного младенческого плача, а я медленно сходила с ума от комплекса вины, окончательно поверив, что я — паршивая мать и ленивая женщина, раз мне до смерти хочется только спать и больше ничего.
Мой и без того шаткий родительский авторитет был окончательно растоптан в первые же недели. У дочки начал мокнуть и слегка «загнивать» пупок. В панике я совершила роковую ошибку — вызвала скорую помощь. Приехавший фельдшер, судя по всему, тоже была «медиком от бога». Вместо того чтобы спокойно выдать мне баночку зелёнки, перекись и показать, как правильно обрабатывать ранку, она перестраховалась и экстренно госпитализировала нас в детскую городскую больницу.
Там, в унылых казённых стенах, мы абсолютно без всяких на то оснований застряли на долгие две недели. Советская карательная педиатрия работала без сбоев: если уж грудной ребёнок попал в цепкие лапы грудничкового отделения, система обязана прогнать его через все круги бюрократических обследований. И если надо...
Условия в этой цитадели детского здравоохранения были, мягко говоря, спартанскими. Комфорт для матерей советская медицина не предусматривала в принципе: в палате для каждой родительницы был выделен ровно один деревянный стул. На этом стуле мы и «обитали» круглые сутки — сидели, караулили детей, ели и даже умудрялись как-то спать. Но на том спасибо: главное, что фарфоровая дочка была рядом.
На этом стуле я прошла экспресс-курс молодого бойца. Моей соседкой по палате оказалась опытная многодетная мамочка, которая знала об уходе за младенцами абсолютно всё. Именно она открыла мне все тайны материнского мастерства: научила филигранно пеленать дочку, делать спасительный массаж живота при коликах и виртуозно пользоваться газоотводной трубкой. Последний чудо-гаджет я, к слову, без зазрения совести «прихватизировала» с собой домой при выписке. Ещё меня обучили высшему пилотажу — как заставить грудничка пописать строго в назначенное для сбора анализа время.
На удивление, врачи и медсестры в отделении оказались невероятно доброжелательными и приветливыми. В те времена это было сродни встрече с инопланетянами. Но главным сюрпризом снова стала моя мама. Она прибегала в больницу каждый день, как на дежурство: приносила домашнюю еду и стопки безупречно отглаженных пеленок. И снова я застывала в недоумении. Дома мама только вздыхала, ворчала и раздавала упреки, а в казенных стенах больницы превратилась в образец ласковой, улыбчивой и идеальной бабушки. До самого конца её дней я так и не смогла разгадать сложный шифр её души: мама была чужой и ледяной, когда мне до слез требовались её мягкость и сочувствие, и внезапно расцветала нежностью, когда у меня и так всё было в порядке.
Больничные коридоры преподнесли мне ещё один подарок — я встретила Асю. Мы были не разлей вода с самого первого класса, с той самой линейки первого сентября, пока в шестом классе меня не перевели в «В». Потом пути разошлись: Ася ушла после восьмого в медучилище, у каждой появились свои компании, и мы лишь изредка перекидывались новостями. И надо же — какая встреча! Аська стала моим ангелом-хранителем. Она приносила нам в палату свежий хлеб, помогала управляться с малышкой и всячески облегчала наше выживание. В её взгляде не было дежурной жалости — только искреннее сочувствие к моей судьбе молодой вдовы и готовность помочь всем, чем могла.
Окончательно вытащили меня из подводной толщи горя мои институтские девчонки. Пятый курс уже вовсю стартовал, лекции шли полным ходом, и во мне с новой силой зажглась жажда знаний. Мне до дрожи в коленях хотелось снова стать студенткой, сидеть в аудиториях и спорить о лингвистике.
Жизнь брала своё. Черная, удушающая тоска по Леониду медленно уходила в самые потаенные, закрытые уголки моей души и памяти. Быт, пеленки, смеси, лекции и семинары делали свое терапевтическое дело. К Новому году Фаня Краснова снова начала улыбаться, искренне радоваться своим академическим успехам и во всеоружии готовиться к финальному штурму — Государственным экзаменам.
Совмещать круглосуточное материнство с плотным графиком выпускного курса инфака оказалось квестом на выживание. Мама милостиво соглашалась подстраховать меня и сидела с малышкой, пока я штурмовала лекции. Но стоило мне переступить порог после занятий, как меня неизменно встречало её наэлектризованное, раздражённое лицо и дежурный упрёк вместо приветствия: «Что так поздно?!».
Было очевидно, что мамино амплуа «идеальной больничной бабушки» растаяло без следа, а возиться полдня с младенцем её откровенно тяготило. Никакой безусловной любви к внучке я в ней не наблюдала — лишь бесконечный поток претензий и извечные мученические вздохи: «Я вас двоих в одиночку тащила, мне вообще никто не помогал!». Градус домашнего напряжения зашкаливал до такой степени, что в один чёрный день я сломалась и решила швырнуть диплом на стол — бросить институт или уйти в глухую академическую автономию.
Спасение пришло откуда не ждали — со стороны мамы покойного Лёни. Моя свекровь души не чаяла в крошечной внучке и регулярно приезжала к нам в гости. Услышав мои отчаянные признания о том, что я не вывожу эту гонку и собираюсь бросить учёбу, она мягко, но уверенно перехватила инициативу:
— Фанечка, ты с ума-то не сходи. Какой «бросать»? Нам диплом кровь из носу доучить надо! Давай-ка мы заберём доченьку к себе в деревню. Четверых сыновей подняли — и эту принцессу вырастим. Там у нас парное молочко, чистый воздух, покой. Малышке там будет в сто раз лучше.
На том и постановили. Кружевной свёрток уехал на деревенские просторы, а моя жизнь превратилась в логистику выходного дня: всю неделю я фанатично грызла гранит науки, а в пятницу вечером мчалась на пригородном автобусе к дочке. Мой верный девчачий триумвират подружек, кстати, быстро проторил туда дорожку — со мной в деревню по очереди успели съездить абсолютно все девчонки. Свекровь встречала мою городскую банду как родных: накрывала царские столы, пекла пироги и искренне радовалась гостям. Мой ребёнок рос в абсолютном кавказском культе любви и достатка, а я, получив такую железобетонную автономию, сдержала своё аграрное обещание куратору — с блеском доучилась и сдала все Государственные экзамены на триумфальные «отлично».
Параллельно со штурмом госов в моей голове созрел план нового манифеста независимости: я решила немедленно съехать от родителей. Жить под аккомпанемент маминых вздохов больше не хотелось. К этому моменту мама уже успела юридически победить Министерство Обороны и прописать меня на Лёниных квадратных метрах. А дальше произошло то, от чего у меня до сих пор щемит сердце. Друзья мужа по военной спортроте — настоящие мужики — сколотили строительную бригаду и своими силами, в память о друге, довели до ума тот самый глобальный ремонт, который Лёня успел только разрушить. Они поклеили обои, довели до ума проводку, покрасили рамы. В эту чистую, пахнущую свежей краской и мужским благородством квартиру я и переехала. Теперь Фаня Краснова была дипломированным специалистом, мамой и полноправной хозяйкой
Жизнь в режиме соло казалась мне сущим раем. Никто не стоял над душой, пока я взахлёб читала книги, зубрила билеты, часами принимала гостей или упоенно смотрела телевизор, попутно сокрушаясь: ну почему, почему советское вещание не работает круглосуточно?! Можно было делать всё, что душе угодно, а главное — с чистой совестью не делать абсолютно ничего, когда лень брала верх.
Такая автономия дарит упоительную иллюзию тотальной свободы, но она же и развращает до глубины души. Когда ты вдруг обнаруживаешь, что кругом никто никому ничего не должен, ты незаметно перестаешь быть должной и самой себе. На свет вылез очередной мой фундаментальный недостаток — тотальное нежелание вести домашнее хозяйство. Я с легкостью могла все выходные ходить непричёсанной, до вечера не заправлять кровать, забивать на мытье посуды и питаться святым духом.
Зато мне безумно нравилось косплеить светскую львицу. Я с королевским гостеприимством созывала подружек в свои отремонтированные чертоги и устраивала изысканные перформансы: крутила перед их носами турку, удивляя каким-нибудь секретным рецептом кофе, или угощала дивной выпечкой. На этом бытовом фоне подготовка к госам прошла на одном дыхании. Я отщелкала экзамены как орехи, защитилась на глухие пятерки и вскоре стала полноправной обладательницей заветной корочки о высшем образовании.
На официальный, пафосный бал в честь вручения дипломов я демонстративно не пошла. К тому моменту я уже органически переваривать не могла эти массовые советские торжества, где всё вокруг сквозит казенным фальшем, а в толпе никто искренне не радуется твоим успехам — каждый занят исключительно собственной персоной.
Эту циничную модель мира я окончательно вскрыла для себя на процедуре вузовского распределения. В те годы выпускников по направлению могли безжалостно швырнуть в любую глухомань края — учить детей в таёжных деревнях, куда только вертолетом можно долететь. Единственным спасительным щитом от этой ссылки служили либо элитные баллы за отличную учебу, либо — как в моем случае — статус молодой вдовы военнослужащего с ребенком на руках. На этой ярмарке тщеславия и кулуарных интриг я и получила свой пропуск в реальную жизнь.
По поводу распределения я могла спать абсолютно спокойно. Наличие на руках грудного младенца выдало мне автоматический иммунитет — так называемый свободный диплом. Бог знает, в какую глухую таёжную деревню без этой спасительной брони швырнула бы меня суровая советская система и как вообще сложилась бы моя дальнейшая жизнь. Свой диплом я забрала тихо, буднично и без пафоса, просто заглянув в деканат в один из рядовых рабочих дней.
На официальный выпускной банкет курса я, разумеется, не пошла. Но устроила министерский финт ушами. В тот же самый вечер мы с моим верным девчоночьим триумвиратом притопали в тот же самый ресторан, царственно заняли столик в противоположном конце зала и феерично отметили окончание института на глазах у изумленного факультета.
Этот ресторанный демарш фактически запустил процесс моей планомерной сепарации от социума. Я начала сознательно и жестко отрезать себя от той огромной массы людей, которую в СССР было принято уважительно именовать «коллективом». С того дня я превратилась в обособленную боевую единицу. За спиной тут же полетели привычные комсомольские стрелы: «Краснова вечно отрывается от коллектива!», «Да она слишком много мнит о себе!», «Ставит себя выше других!».
Какая глупость. В моих мыслях не было и капли заносчивости. Моё напускное королевское величие снова было лишь защитным панцирем, под которым копошились всё те же застарелые детские комплексы. Мой воспаленный внутренний цензор продолжал нашептывать, что я выгляжу толще других, одета беднее других и крашусь хуже других. В какой-то момент я сделала простой и трусливый вывод: легче вообще не соваться туда, где собирается толпа. Проще ликвидировать саму возможность сравнения, чтобы не гонять в соломенной голове эти мучительные, изматывающие мысли: «Что со мной не так? Почему выбрали не меня? Неужели я хуже других?!». И так по бесконечному, замкнутому кругу.
Куда безопаснее было забаррикадироваться в четырех стенах и наедине с зеркалом доказывать собственному отражению: «Всё нормально, Фаня. Ты в порядке. Ты не хуже этих разфуфыренных девиц». Эти вечные внутренние суды и непрекращающиеся диалоги с самой собой выжимали меня досуха. Они превращали меня в натянутую струну — нервную, колючую и дико раздражительную при малейшем контакте с людьми. Я разучилась вести себя естественно, и этот внутренний адский конвой напрочь лишал меня умения радоваться жизни — так легко и беззаботно, как это бывало когда-то в счастливых школьных коридорах.
Советское законодательство преподнесло мне шикарный подарок: как вдова военнослужащего, я имела законное право официально не работать до тех пор, пока моему ребёнку не исполнится восемь лет. Штурмовать школьные баррикады мне, честно говоря, в тот момент отчаянно не хотелось. Внутренний снобизм по-прежнему нашептывал, что Фаня Краснова создана для чего-то более масштабного, чем проверка школьных прописей. В общем, я рассудила здраво: диплом подождет, а пока я с головой уйду в материнство.
Первым делом я отправилась на деревенские просторы, чтобы вернуть свою принцессу в родные пенаты. На вокзале, конечно, разыгралась классическая мелодрама: деревенская родня поплакала-поплакала, погоревала-погоревала над кружевным свертком, но дочку мне без боя вернули. Мы вернулись в город.
Началась удивительно размеренная, сытая и книжная жизнь. Мой нереализованный педагогический запал лавиной обрушился на годовалого ребенка. Я часами читала дочке сказки, напевала баллады и методично разучивала с ней стихи. Наша домашняя школа филологии выдала феноменальный результат: ровно в годик моя фарфоровая девочка уже шпарила связными предложениями и наизусть «читала» Корнея Чуковского, виртуозно и абсолютно вовремя перелистывая страницы в нужных местах.
Вселенная наконец-то сменила гнев на милость, и быт закрутился как по маслу. Нам без лишней волокиты оформили место в яслях. Дочку я возила в группу, а сама неспешно принялась мониторить рынок труда. Свекровь оставалась нашим добрым ангелом-хранителем: регулярно навещала внучку, привозя баулы с экологически чистыми овощами со своего огорода, игрушки и дефицитные подарки.
Вооружившись коляской, я ежедневно наматывала километры по городским тротуарам, вспоминая армейские марш-броски с Леонидом. Самое прекрасное, что у меня наконец-то появилось свободное время — и на книжки, и на вылазки с любимыми подружками в кафе и рестораны. А спасла мою светскую жизнь специфика нашего советского жилья. Мы обитали в квартире с подселением, и моей соседкой оказалась Люба — молодая женщина с ребенком на год постарше моей дочки.
Мы быстро сообразили сообразить на двоих идеальный бьюти-сервис и заключили пакт о взаимовыручке. Схема была гениальной и безотказной: сегодня Люба караулит спящих детей, пока я выгуливаю бельгийскую помаду с девчонками в Доме Офицеров, а завтра — моя очередь дежурить на посту. Дети мирно сопели в своих комнатах, а дежурной маме оставалось лишь периодически заглядывать к ним на цыпочках и проверять, всё ли спокойно в нашем маленьком коммунальном королевстве. Удобно — до невозможности! Жизнь медленно, но уверенно возвращала мне свои яркие краски.
А потом на Приморье обрушились суровые холода. Центральное отопление в домах дышало на ладан, в лабиринтах ясельной группы тоже гуляли леденящие сквозняки, и Светочка начала предсказуемо и часто болеть.
Наш коммунальный быт превратился в зону повышенной опасности. Дома мы согревались обычной электрической плиткой, которая гордо высилась на полу прямо посреди комнаты. Заводских масляных радиаторов в советских магазинах тогда не водилось в природе. Счастливчики и умельцы конструировали кустарные обогреватели — пожароопасных электрических «козлов», а обычные смертные вроде нас грелись плитками со светящимися спиралями. Это был чистый экстрим: в любую секунду годовалый шустрый ребёнок мог попросту наступить на этот раскаленный прибор или приземлиться на него мягким местом. Моя жизнь превратилась в круглосуточное дежурство. Приходилось постоянно караулить дочку, заставляя её сидеть в деревянной кроватке, — без жесткого надзора оставить Светочку в комнате было решительно невозможно.
Конец этому обогревательному кошмару положил очередной визит нашей деревенской бабушки. Оценив масштаб коммунального бедствия, свекровь рубила с плеча:
— Так, Краснова, всё! Забираю внучку в деревню. У нас там печка топится круглые сутки, дома Ташкент и воздух свежий. Нечего девке по вашим городским яслям задницу морозить!
И ведь уговорила-таки! Я немного посопротивлялась для приличия, но сдалась и отпустила Светочку зимовать на деревенские просторы. И, чего греха таить, мне мгновенно стало в разы легче. Больше не нужно было ни свет ни заря тащить укутанного ребенка по лютому морозу в ясли и каждую секунду содрогаться от мысли, не подхватит ли она там очередной бронхит. Хлопоты отступили, Светочка грела пяточки у печки, а я снова осталась наедине со своей долгожданной свободой и чистым листом для поиска работы.