О собственных Платонах

Случаются минуты, когда тебя обуревает гордость за страну. И не всегда это тот момент, когда действительно нужно гордиться. Искусство гордиться еще требует убежденности, что имеются основания для гордости.

 Вот. к примеру, как я услышал о полете Гагарина.  Мне было одиннадцать. Мы тогда стояли с моим приятелем одноклассником у нас на кухне. Работала радиоточка. Провод от радио в те годы обязательно выводился на кухню. И вдруг торжественным голосом объявили: работают все радиостанции Советского Союза. И следом о полете Гагарина. Мой друг как-то сразу обрадовался, возбудился, приободрился. А я первым делом не поверил. Думал это игра какая-то. Закончат объявление и тут же объяснят, что пошутили.

  Я по характеру недоверчивый, и в детстве не всему верил. Стремился перепроверить.  Эта черта характера хотя избавляет от заблуждений, но подчас мешает принимать с должным восторгом подарки от деда Мороза. А станешь постарше -  мешает верить слишком хорошим новостям. Но даже если хорошие новости есть, стирает эффект приятной неожиданности.

Вот так же и то, что касается радости за страну.  Я радуюсь за страну, если считаю, что для этого имеются веские основания. Если я убеждаюсь, что тот факт, которому призывают радоваться - это действительно повод для радости и гордости.   Нет я не родился таким махровым скептиком. Жизнь приучила. Вот мы учили в школе Маяковского: «я планов наших люблю громадье, размаха шаги саженьи, я радуюсь маршу, которым идем на работу и в сраженья». И я учил. И гордился планами.  А теперь думаю, есть ли основания гордиться громадьем планов?  И у печально известного Манилова планы были большими. Нужно ли радоваться саженьим шагам, маршем, которым идем на работу и в сраженья? Гордиться стоит результатами, к которым пришли, маршируя и сражаясь? Есть результаты?  Гордись! Нет результатов – не гордись. Вот выигрывали, к примеру, наши спортсмены соревнования, это зафиксированный признанный результат, – я радовался этому результату.

И вот был в моей биографии такой незабываемый случай, когда я откровенно порадовался за страну. Даже не за страну как державу, а за ее народ. за отдельных ее представителей, тех скромных тружеников, которые не выпячиваются. Порадовался, скорее подивился, что есть у нас такие Левши.

  Проработал я на морской нефтебазе всего полгода, как началась там большая реконструкция. Деньги от продажи нефти капали хорошие. И стала перед страной задача торговать нефтью надежно, оперативно, на последнем уровне техники.  Такие технологии, такое оборудование было у капиталистов.  И купили для нашей нефтебазы эти технологии. На все причалы нефтебазы импортное оборудование.

  А это тебе не жене импортные сапоги купить, даже не дорогое ожерелье. Это предвещало много мороки. Нужно было не выводя нефтебазу из работы, не уменьшая объемов перевалки, не теряя нефтедоллары, старое оборудование демонтировать и новое установить. Представьте себе, что вы затеяли ремонт в доме и решили сменить остановку. Еще не вывезли старые шкафы и кровати, а уже вам привезли новые. И при этом вы никуда не уезжаете. Живете тут же. И еще друзья к вам в гости приходят. Вот так и с реконструкцией нефтебазы. Старое оборудование нужно демонтировать, новое установить, и танкера грузиться приходят. Битва в пути.

  Хорошо если вы живете в собственном доме и при доме своя площадка, где можно временно разместить новую мебель. На нефтебазе: перед завозом новой техники вдвое расширили бульдозерами площадку, которую занимал открытый склад, и новое купленное оборудование там сгрузили.  Уставили ящиками все пространство.

  Монтаж вели японцы. Но на западе (если Япония – запад) уже существовали международные компании. Поэтому узлы монтируемого оборудования – это солянка, с миру по нитке, из разных стран.  Фирма привезла с собой все: и молотки, и ключи, и плоскогубцы, и отвертки, и кабель, и изоленту. Абсолютно все! И это все находилось в ящиках. А инструмент - дело тонкое, сегодня нужен один, завтра другой. Наверное, каждому доводилось, раскрыв рот, наблюдать, как работает стоматолог. То он один инструмент возьмет, то другой.  Так же и монтажники. Сегодня одно монтируют, завтра другое.  И инструмент разный нужен. И каждый раз -  дуй на склад и за оборудованием, и за инструментом.

  А ящики на складе вперемешку. Потому что поступали они разными путями. И морским транспортом из Одессы, а потом разгружалось у нас в Новороссийске. И частично шли железной дорогой. Поступали ящики не в логическом порядке, а в хронологическом. Как их в местах отправки отгружали.  И когда у нас выгружали и перевозили на наш склад – машинами и автокраном, там выгружали и расставляли, как придется. Короче, на складе получилась сплошная неразбериха.

Бригада японских монтажников, которая курировала работы, столкнулась с трудностями. Каждый день для монтажа нужно было на причалы из склада привозить, как минимум, пару ящиков. А как их быстро в этих джунглях ящиков найти?  Для этого японцам каждый раз нужно было отрываться от монтажа и тратить время на поиски нужных ящиков.  На ящиках были выведены какие-то мудреные коды и прибито нечто типа портфолио. Там папка с листами, в которых перечислено содержимое ящика. Но все документы на японском и на английском.  И если японцам приходилось тратить много времени, чтобы найти нужное, то для нас, местных, это оказалось китайской грамотой. Или японской. 

Японцы, подозреваю, надеялись, что мы окажем им содействие в самом процессе монтажа. Но оказалось, что наши инженеры не могут прочитать их чертежи.  Не знали их условных обозначений, аббревиатур, стандартов. 

Для капиталиста, слуги желтого дьявола, сроки монтажа священны. Нельзя растягивать. Контракт! Японцы, внешне крайне сдержанные, все же относились задержкам в монтаже болезненно.  Да и для нашей страны каждый час простоя причала – это потеря денег.

Японцы, как видно, рассчитывали, что наши инженеры им помогут. Но не получалось. Как в притче про строительство Вавилонской башни. Главным препятствием было то, что строители заговорили на разных языках. Две японские переводчицы справлялись плохо.  Вести монтаж одновременно на двух, а то и трех причалах было невозможно. Сроки срывались.

 Меня монтаж нового оборудования не касался. Я занимался профилактическим обслуживанием существующего оборудования, еще не демонтированного. И в монтаже участия никаким боком не принимал. Собственно говоря, интерес к иностранцам руководством не приветствовался. Руководство определило особо доверенных специалистов, которым был разрешен контакт с иностранцами. И немалую роль в назначении играла близость к руководству и анкетные данные.  Но после того как языковый барьер стал явно сдерживать сроки, в руководящих кабинетах стали чесать репу. И кто-то вякнул, что я немного дружен с английским.  Может быть, могу быть полезен.

Нужно сказать, что не от хорошей жизни я подружился с английским. Особо к языкам меня не тянуло. Дома ни на каком языке, кроме русского, естественно не говорили. Но был такой странный эпизод.  Было мне лет двенадцать –тринадцать. В гости приехала мамина сестра, и я случайно услышал, как мама с ней балакает, но не по-русски. Догадался, что по-немецки просто по звучанию. Говорили они между собой так бегло, что я поразился.  Тетя редко приезжала, и я такое услышал от нее и мамы впервые. Никогда не думал, что мама и тетя так шпрехают. Мама никогда про это не говорила. Откуда? Они ведь не немки.

Тетя объяснила. Дедушка мамин отец еще до революции вырос в Прибалтике. Знал местные языки, и немецкий в том числе, даже больше остальных, потому что немецкий в те годы, в начале двадцатого столетия, котировался высоко.  А в начале тридцатых годов его, как большевика с университетским образованием и языками, послали работать в торговое представительство в Ригу. В Риге дедушка, бабушка тетя и мама, еще совсем маленькая жили в том районе Риги, где было много немецко-говорящих. Жили долго. Так что у мамы и тети немецкий, можно сказать, с улицы.  И дедушка это поощрял.

Но когда я выразил удивление мамиными потаенными знаниями, тетя меня охладила: знание иностранного, а тем более немецкого, в настоящее время не плюс. А то, что в школе дети учат немецкий, так это для галочки. Говорить с иностранцами дозволено разве что переводчикам и разведчикам, но на строго определенные темы. Ну и проституткам. И тоже на определенные темы. А остальным умение разговаривать на языках потенциальных противников нужно на уровне: ханде хох.


 И вправду, хоть я в школе учил английский, что такое ханде хох, знал. Но мамино знание немецкого моему английскому никак не помогало. Нина Ивановна, которая вела у нас школе английский, никогда настоящей английской речи не слышала.

  В институте английский вела молоденькая преподавательница Светлана Васильевна. Вот у нее было такое произношение, что мы поначалу ее никак не понимали. а она нас постоянно поправляла, правила произношение. Зачем? Я, помня тетины слова, к английскому относился, как к чему-то второстепенному. И вот, как-то придя сдавать свои тысячи увидел, что Светлана Васильевна, сидя за своим рабочим столом, перебирает кучу лекарств. Увидев меня, она их быстро смахнула в ящик стола.   Что за болезнь у нее, чтобы сразу понадобился такой ассортимент? Я кстати заметил несколько пачек энтеросептола – это лекарство от поноса.

 Я понимающе сочувственно потупил взгляд и сказал, что у нас из соседней комнаты в общаге Толик постоянно что-то съедает, - вокзальные пирожки - так, что его потом несет. И он энтеросептолом лечится.  А преподаватель, а тем более женщина, а тем более женщина молодая и уже больная, хоть и зверь, но иногда ценит доброе слово. Тем более, когда студент, человек для нее нулевой, проходящий, входит в его преподавательские личные проблемы, проявляет сочувствие. А по задумчивому взгляду Светланы Васильевны было видно, что у нее проблемы. Она после моих слов на минуту задумалась, взгляд недоверчивый, напряженный. А потом словно раскрепостилась и, как на духу, сказала, в чем причина.

Она вовсе не больна. Даже более того. Лекарства наперед. Ее вроде бы ее берут переводчицей в Египет. В то время как раз были тесные связи с Египтом. И вероятно, переводчики были нужны. Вот ей и предложили. Хотя думаю, такую блатную работу она, возможно, выцарапала.  Вот теперь она готовится, запасается лекарствами от всего. В Египте европейцу без лекарств – смерть.

А я признаться даже не задумывался о таком варианте. я думал, что преподаватель — это навсегда, пока курс она не отчитает. Пока я ей не сдам все проклятые тысячи. И тут черт меня за язык дернул. И я, напустив печальный вид, сказал, что как же так, она уезжает, такая молодая и красивая. А заменят на старую и некрасивую. Мы будем скучать. Пошутил, конечно. Она была действительно крайне молода, только из института, чуть-чуть старше меня, но крайне некрасива. По крайней мере не в моем вкусе. А женщина всегда считает себя красавицей. Только ее похвали. И вот она, польщенная, задержала на мне взгляд, вздохнула и выкладывает, что с выездом возникла одна проблемка.  Женщин - переводчиц пускают неохотно, и только замужних. Такое непонятное дурацкое правило.  Может быть, чтобы они там за местных не выскочили. А Светлана Васильевна была разведенной женщиной с ребенком.

 Когда через две недели я снова пришел сдавать новые тысячи, (они мне давались легко) Светлана Васильевна мне вдруг предложила безумный вариант: почему бы мне не жениться на ней?   Мою жизнь это никак не изменит, и не осложнит. Я все равно останусь свободным и от каких-либо обязанностей. И останусь в Советском Союзе. У нее такие условия работы, что родственников не выпускают.  Ребенок останется у ее родителей. А потом через три года она вернется, и мы разведемся. По выверенному слогу Светланы Васильевны я понял, что вариант ею предложенный, был многократно обдуман.  По ее мнению – это вовсе не криминал. Она меня старше? Это мелочь. Некоторые студентки выходят замуж за преподавателей, так они им в дочки годятся. Более того, иной преподаватель даже разведется с женой, чтобы жениться на студентке. Я слушал ее доводы. Она все обдумала. И мне казалось, что за эти две недели с нашего первого разговора, с того дня, когда я ляпнул, что мне ее будет не хватать, она успела переговорить с возможными кандидатами в мужья, как видно, получила от ворот поворот, и я остался той соломинкой, за которую она ухватилась.

- Я сейчас на третьем курсе, - сказал я, - Через два года у меня распределение. А вы в Египте. А я куда?

- Этот вопрос решится в свое время, - сказала Светлана Васильевна.

Нужно сказать, вариант Светланы Васильевны меня не вдохновил. Кроме того, что Светлана Васильевна старше, и красотой не блистала, жениться на ком-либо в мои планы никак не входило. Жениться - не напасть. Мне не нужно было ни с кем предварительно разводиться. И даже не нужно было менять привычный образ жизни.  Но все же. Я не мог себе представить, как я в загсе скажу, что я согласен жениться на этой даме.  Я молчал, и Светлана Васильевна дала мне время на размышление.


  Я размышлял. Прошла неделя и я не мог дать ответа.  попросил время. а время Светлану Васильевну уже торопило. Понятное дело, лучше размышляется вечерком в теплой компании, за бутылкой вина. А в студенческой общаге поводов для теплых компаний с вином – хоть отбавляй.  И моими подсказчицами оказались девочки из нашей общаги, некоторые из которых не видели ничего дурного, чтобы выскочить за преподавателя.

Прошла еще пара недель и снова я встретился со Светланой Васильевной. В этот раз она кипела. Кафедра иностранных языков – стопроцентно женская. И немного времени нужно, чтобы поползли слухи о том, что она предложила руку какому-то студенту.

Светлана Васильевна сказала, что мой язык есть мой враг. Потому что о ее предложении знали двое. Она и я. Я не мог защищаться. Возможно, я в компании и проговорился. А может быть, и добавил, что-то о внешности и возрасте Светланы Васильевны. 

И Светлана Васильевна сказала, что мне зачета по английскому не видать, как своих ушей.  И тысячи я не сдам. Никаких теперь мне поблажек.  Что делать?  До сессии, точнее зачетной недели месяц.

И пришлось мне учить английский куда основательнее, чем теорию прочности.  Свои тысячи из «Монинг стар» я заучивал чуть ли не наизусть. Когда бы я ходил в лингафонный кабинет? А теперь ходил. 

Я надеялся, что она отчалит в Египет до сессии. А у нее с Египтом что-то застопорилось. Возможно, по моей милости. Зачетная неделя – а я, как Иисус на кресте.  Больших трудов и нервов мне стоило сдать зачет. Но как через записку из деканата. И с запиской я пошел на кафедру и упросил, чтобы у меня принимала зачет другая «англичанка». Немолодая и толстая, но доброжелательная. Та была удивлена моим хорошим английским, и поразилась, что Светлана Васильевна завалила меня на зачете. За какие грехи. Но теперь я молчал, как рыба.  На следующий год у нас вела английский та же Светлана Васильевна. Египет пролетел, как фанера над Парижем. И она ничего мне не забыла. И теперь английский стал для меня основным предметом. слава богу английский – это гос-экзамен. И там сдаешь комиссии. И Светлана Васильевна тут была бессильна. Мало того, экзаменационная комиссия решила меня порекомендовать на продолжение курса языка еще на шестой год. Спросили напрямую. Но это означало еще год жить на стипендию и попасть в лапы к Светлане Васильевне еще на год. Достаточно.

Но вот что может сделать с мужчиной оскорбленная женщина. Она может заставить выучить любую науку. И преподнесенная ею наука пошла мне впрок.


 Как на предприятии узнали, что я шарю в английском? Я рекламу не кидал. Но от народа ничего не утаишь. Если все знали, что Светка Мороз из столовки - любовница директора, хотя она на людях ни разу в его сторону не посмотрела, то про мой английский – это уж сам бог велел.  У нас на причалах работали мастера по наливу. В каждой смене по два. Один - на молу, один – на пирсе.  Их задача во время погрузки судна согласовывать все вопросы налива нефти с капитаном. А когда налив закончен, мастер вместе с капитаном считает груз в танках. И мастеру нужен хотя бы элементарный, школьный английский, потому что половина судов на наших причалах – иностранные.

 Меня проблемы мастеров не касались. Но бывало, случались какие-то технические неувязки. Например, приходит судно, а у него приемные судовые клинкеты нестандартные. Или что еще. И тут звали механика, то есть меня, чтобы я решил вопрос.  Я разговариваю с представителями судна, а мастер стоит рядом, и слышит. Он может ни слова не понимать. Но тут не скроешь, что я владею английским.

 Никакой прибыли от этого.  Жена говорила ты хоть напиши заявление, чтобы тебе доплачивали за знание языка. Но я не писал. знал, что доплачивать не будут. Наоборот, подозревали, что английский мне нужен для фарцовки. Но я фарцовкой не занимался. Зато оставался под подозрением. Потому что каждый гражданин, знающий иностранный, который устроился на работу в слуховой доступности от иностранцев, уже подозрителен.

 Однако, когда столкнулись с проблемами в монтаже импортного оборудования, меня позвали к директору. В кабинете директора я увидел одного из японских инженеров и переводчицу.  Японец со мной говорил, а директор слушал. Переводчица молчала. Она была не нужна. Директор, не понимая разговора, поглядывал на переводчицу, и та утвердительно кивала, как бы показывая, что я понимаю, что мне говорят и могу отвечать. Не скажешь, что директор был рад. Ведь неожиданно для него получалось, что у него в штате притаился работник, инженер, который помимо переводчиков, в обход может говорить с иностранцами. А тут не от японцев опасность, а от моряков с иностранных судов.

 Японец дал мне на пробу инструкцию по работе оборудования. Инструкция была на английском. Я ее смог понять и пересказать по-русски. И переводчица снова кивала.  Директор дал добро: я могу быть полезен. И меня сняли с механиков, и с тем же окладом перевели в специально созданную группу по курированию монтажа оборудования.

Группа – три инженера.  Но поскольку там по-английски удовлетворительно читал только я, то моей первой заботой стало - разобраться с ящиками на складах. Чтобы японцы не искали каждый раз по полдня нужный им ящик. Я пару недель с утра до вечера проводил на складе. Склад находился в километре от самой нефтебазы. Место уединенное.  Я кистью с красками делал на ящиках свою нумерацию ящикам. Уже по-русски.

. 

Примерно в то же время, когда я начал классификацию ящиков на складе, руководство наняло кладовщика. Специально для учета и выдачи этого проклятущего оборудования. Приятный, спокойный немолодой мужчина. военный пенсионер. Бывший полковник.  Звали его Иваном Ивановичем. Как он служил в пехоте мне было непонятно, потому что животик нарастил приличный. Но он сам про себя говорил – «пехота, сто верст прошел еще охота». Возможно, будь он артиллеристом или ракетчиком, или летчиком, с ним в работе было бы проще. Он бы был ближе к технике. Больше бы в подведомственном оборудовании разбирался, хоть чуточку. А с Иваном Ивановичем дохлый номер. Ничего не понимал. Совершенно. Не то что на английском слов не мог прочитать, букв латинских не знал. Только что присутствовал, когда я искал нужный ящик и записывал в свой талмуд дату и номер ящика.
 
Кроме огромной открытой площадки, усеянной ящиками, на складе стоял большой арочный ангар из металло-профиля. Я уже писал, что японцы привезли с собой и инструменты. И правильно сделали.  У нас в стране в те годы с инструментом, тем более хорошим инструментом был полный голяк. Поэтому, найдя ящики с инструментом, я попросил, чтобы их электрокарой перевезли в ангар. От глаз завидущих.

  А у самого Ивана Ивановича, судя по всему, глаз завидущих не было. Я надеялся, что   человек пожилой, с полковничьей пенсией, не бедный, дома что-либо монтировать уже не будет. Будет тихо смотреть телек. И поэтому импортный инструмент ему ни к чему.   Утром Иван Иванович отпирал два большущих навесных замка на ангаре. А вечером запирал замки и ставил контрольку. И получалось, что ангар с навесными замками и пожилой кладовщик, бывший военный, государев человек – двойная гарантия сохранности.

Но спросить кладовщика, что где находится – бесполезно. Поэтому мне приходилось не вылезать из склада. Я, подобно капитану Флинту с картой острова сокровищ, вычертил самодельную карту площадки склада, и по ней находил необходимый в монтаж ящик. Иван Иванович регистрировал выдачу ящика. А я на своей карте ставил на ящике крест и дату выдачи.


Открыв крышку одного из ящиков, довольно большого, с мой рост, увидел среди всего прочего металлические оцинкованные десятилитровые канистры на которых было написано alcohol. Это ценность не хуже сокровищ, что на карте Флинта. Я забил крышку и заказал автокару, чтобы перевезти его в ангар под защиту кладовщика и двух замков с контролькой.   Ангар был заполнен. Но, немного подвинули ящики и этот впихнули. Иван Иванович на все перемещения смотрел совершенно отрешенно. Зачем ящик перевезли в ангар, не задавал вопросов.  Его не интересовало. Он отбывал рабочее время.  Он вообще моей картой пользоваться не обучился. Не хотел. Хотя там уже ведь ящики были обозначены и по-английски, и по-русски. Но иностранные буквы его отпугивали. Для него они – китайская грамота. И вот насчет спирта, я подумал, что невежество кладовщика - оно и к лучшему.  Что в ящике спирт, я ему не сказал.   Не зная иностранных букв, он не догадается. 


Был у меня опыт, чем оборачивается спирт в сочетании с   кладовщиком.  До нефтебазы, три года после института, я отрабатывал на насосном заводе. Насосы поставляются в сборке с электродвигателями. Гильза статора, защищающая полость, внутри которой крутится ротор, должна быть идеально чистой. И для ее тщательной очистки технологическим процессом предусматривался спирт. Самый обыкновенный этиловый. Распоряжался спиртом начальник цеха.

 Ну какой русский человек будет спирт тратить на такие низменные цели, как промывка гильзы? Рука не поднимется.  Гильзы прекрасно промывались бензином. А спирт начальник цеха, - сам-то он был не особо пьющим, - хранил для серьезных дел. Потому что и первое мая и Новый год – это концы месяца, дни авральные работы. Время, когда нужно заинтересовать, вдохновить и объединить коллектив. Вот этим спиртом, - каждому по чуть-чуть, - для поднятия духа, чтобы вдохновились, но продолжали работать, и объединяли рабочий класс нашего славного краснознаменного второго сборочного цеха.

Но где начальнику цеха хранить спирт? Не дома же.  В инструменталке. И место есть, и инструменталка запирается. И ведает ею кладовщик, человек надежный, ответственный, Николай Иванович, ветеран завода, ветеран войны, бессменный парторг цеха.  Его портрет висел на стенде «Лучшие люди завода» в холле заводоуправления, куда выходили двери кабинетов директора, главного инженера и парткома и где в стеклянном футляре стояли бархатные красные знамена и на полках красовались спортивные кубки.

Внешне Николай Иванович не гляделся. Уже немолодой, почти пенсионного возраста, невысокий, щуплый.  Но приставучий, как клещ.  Я на заводе отрабатывал свои три года после института. И все три года Николай Иванович талдычил мне одно и то же: мне, молодому инженеру нужно писать заявление в партию. Я ему говорил, что завод мне – три года отработал и гуляй. А он говорил, что у меня неверный политический взгляд. он мне не про завод говорит а про партию. Я могу уволиться, уехать в другой город. а партия останется всегда со мной. И я еще буду с теплым сердцем потом вспоминать завод, где мне вручили партбилет, и его Николая Ивановича.

- Ну да, - сказал я как-то – Посмотрю на партбилет у увижу не профиль Ленина, а ваш.

- А чем тебе мой профиль не нравится? – буркнул Николай Иванович, - Я человек важный и делаю ответственную работу. Я храню то, что нужно для бесперебойной работы завода.
 
Ну, я понял, что он имеет в виду резцы, фрезы, сверла, мечики, плашки. Не великое дело.  Я полагал, что кладовщик - последнее лицо, интересное начальнику цеха. И никогда работа начальника цеха не зависит от работы кладовщика.  Работа в инструменталке – лафа, нервы никто не треплет. А у начальника цеха работа - каторга.   Потому и начальники цеха менялись каждый год. Но Николай Иванович был совсем другого мнения о своей работе. Свою важность он считал огромной. И в первую голову потому что кладовщик отвечает не за резцы и сверла, а за стратегическое оружие - спирт.

Дольше года начальники цехов не выдерживали. И вот уволился очередной. И никого не зазовешь. Николай Иванович стал агитировать меня.  Пиши заявление. У тебя все данные: столичное высшее образование. Но я в начальство не рвался, планировал отработать свои три года и уйти с завода. Ничем он меня не привлекал. Наконец уговорили на начальника цеха Гришу Кравчука, молодого парня.  У него заочное. Но он у нас же в цеху работал  старшим мастером. И показал себя с самой лучшей стороны.

- Вот видишь, - сказал мне Николай Иванович, - Не писал ты заявление, поставили Гришку. Он нам много крови попьет.

- А как же он вам-то кровь попьет? Нормальный, умный, работящий, – сказал я.

 - Он найдет, он доставучий. И беспартийный! Как с такого спросишь,

 И вот очередной аврал в конце месяца. Прохожу мимо инструменталки, Николай Иванович окликает:

- Леша, подойди. Ты почему заявление в партию не пишешь?  А ну ка посмотри мне в глаза. Посмотри-ка внимательней. Ничего не замечаешь?

- А что я должен заметить? - спросил я.

- Я не позеленел?

- Нет, не позеленел. А что? - я знал, что при проблемах с печенью глаза желтеют, но, чтобы зеленели, не слышал.

- Да ты приглядись, внимательнее посмотри. Мне кажется, что я позеленел.

- Нет, не позеленел.


В последний отчетный день месяца сражение за план продолжается сутки подряд до самого утра. В это горячее время я бессчетное количество раз гонял мимо инструменталки. И Николай Иванович меня подлавливал и задавал тот же вопрос о позеленении. Зеленеть он не зеленел, но глаза куда-то уплывали.  И к часам трем ночи он уже лыка не вязал. Так и заснул между стеллажами на голом полу. Только утром слесари, когда я им сказал, что он спрашивал про позеленение, со смехом объяснили, что Гриша, новый начальник цеха, чтобы потихоньку не пили спирт, плюхнул в канистру флакончик с зеленкой из аптечки. Спирт позеленел. А для полной гарантии наклеил на горловину ленту со своей личной подписью, не остановило.  В обычные дни Николай Иванович ходил мимо канистры, страдал, но держался. А в аврал, когда печать начальника цеха срывалась, Николай Иванович   сорвался.  Но вероятно душа была не чиста. Боялся, что, позеленев, себя выдаст. А выдал тем, что окосел в конец.

 Так что, я уже знал, что спирт и кладовщик – это, как козел и капуста.  Но одно дело спирт для промывки гильз и другое дело спирт лабораторный. На него дыхнуть опасно. Каждая канистра под пломбой не начальника цеха, а завода- производителя. Я решил, что проще и для Ивана Ивановича, и для спирта - счастливое неведение, самый оптимальный вариант.

И вот, прошел почти год с начала монтажа. Смонтировано все оборудование, в том числе и оборудование химической лаборатории. А у японцев - автоматика сплошная. И потребовались препараты для их импортных аппаратов. В том числе спирт. И японцы попросили привезти им пару канистр со спиртом.


 Спрашивать Ивана Ивановича бесполезно, он не знает, где канистры. Ящик с канистрами высокий, крышка выше моей головы.  Я приставил лестницу, подковырнул монтировкой крышку ящика, поднял ее. Вот они - препараты для химлаборатории. И канистры. Но что-то меня насторожило.  Во-первых, легкость, с которой подалась крышка ящика. Такое впечатление что ее поддевали монтировкой, а потом забивали не один раз.  А потом непонятная шаткость бастиона канистр. Обеспокоенный, я решил проверить, в чем дело. Оказалось, все канистры в нижнем ряду пусты.

Канистр всего двенадцать штук.  Стоят параллелепипедом – три на два, на два. Это значит исчезло шестьдесят литров спирта. Зову Ивана Ивановича. Показываю. Тот делает большие круглые глаза. Я даже не предполагал, что могу увидеть такой невинный детский взгляд на лице отставного полковника.

Иван Иванович доложил, что он вообще понятия не имел, что тут спирт. И первым делом вносит предположение, что японцы элементарно обманули. Я ему сообщаю, что такое объяснение не прокатит.  Тыкаю ему в нос канистру. Канистры не японские. Японцы их купили. И они бы не купили пустые, и не поставили бы пустые в ящик. Тогда Иван Иванович с озадаченным видом, как Пинкертон, углубился в изучение дна пустых канистр. На тот предмет, что они распаялись и произошла утечка.

- Что вы Ваньку ломаете, - разозлился я, - Вы что не видите на горловине полных канистр пломба целая, а на пустых сорванная. Пробку откручивали.

- Ну уж точно не я, других поищи, - заявляет Иван Иванович.

Я в замешательстве. Кто другие? Тут никого кроме него и меня не было.  Ивана Ивановича за это время я ни разу пьяным не видел. Это было бы заметно при таком количестве выпитого. Шестьдесят литров спирта - грубо говоря, сто двадцать литров водки. Двести сорок бутылок в год. Но ключи от ангара у него.

- А кого я должен искать? - говорю я ему - Ключи от замков у вас!

- Да такой ключ подделать – пустяки.

- Кому нужно подделывать и лазить? К тому же замок с контролькой. И вы ни разу не сказали, что контролька нарушена.

Иван Иванович направился проверять углы склада. А вдруг кто   сделал л подкоп.   

- Иван Иванович, - сказал я, - Вы хотите, чтобы я написал докладную?  Мало того, что вас выгонят, так еще с какой записью. А то еще и воровство пришьют.

- Мне ваши записи не страшны, - усмехнулся он, - Я военный пенсионер.  У меня в военкомате свои записи. Награды. Я в горячих точках был. Ничего мне не пришьют. Я коммунист.

- Ладно, тогда я пишу докладную директору, пусть он разбирается, - произнес я зло и решительно.

Тут Иван Иванович поник и сказал:


 - Ну был грех.  Бес попутал. Каюсь. Прикладывался понемногу. Сам не заметил, как получилось.

-  Понемногу? – удивился я -  Это ведь как нужно прикладываться!

- А что тут особенного! Армия ко всему приучит. Да ты, Лексей, не беспокойся. Я возмещу.

- Чем?  Это ведь ла-бо-раторный спирт. Совершенно чистый.

- Да у меня есть кум, гонит такой - не отличишь.

- Не отличишь! - возмутился я, - Может быть вы на вкус и не отличите, но японский прибор в момент отличит.  Стрелка на шкале врать начнет.

- Ну, какая тогда прибору вера, если он врет?  Не бойся, все будет тип-топ. Сейчас мы дали японцам канистру. А пока им другая понадобится, я от кума привезу.

- От кума, так и скажете японцам? - горько усмехнулся я.

- Обижаешь. Мой кум свой продукт в ресторан сдает. Там они коньяк из него бодяжат. Так в ресторане проверяющих из Москвы этим коньяком поили, и те не заметили. А японцы – это мелочь, мелюзга желтопузая. Они, что такое настоящая водка, понятия не имеют.  Я к куму вечером прямо с работы пойду. У него всегда запас. НЗ.  На всякий случай.  Если мероприятие какое проклюнется неожиданно. Восполним. Не переживай. Японцы и не заметят. Россия не подведет.

- Ну ладно, - сказал я, - Положим не подведет.  Хотя сомневаюсь. Но вы скажите, как вы прочитали, что это спирт, если, говорите, ни одной буквы не разбираете.

- А что, для этого буквы нужно знать?  Открыл понюхал и все ясное.

- Но ведь так можно и отравиться. Вы что не слышали, как люди травятся.  А вдруг это метиловый спирт? По запаху не отличишь, а яд.

- Метиловый – тротиловый… я же жив, слава богу, - Иван Иванович похлопал себя по животику.

 На следующий день Иван Иванович принес три бутылки от кума. Потом еще, потом еще.  Он перекрывал потребности японцев.   

-  Я одного не понимаю, - сказал я наконец, - Если у вас кум такой народный умелец, зачем же вам пить из японских канистр. Брали бы сразу у кума.

Иван Иванович тяжело вздохнул.

- Кум - это моей бабы – мы женаты на сестрах. Как ты через возьмешь? Завтра мне башку отвинтят. А тут никто не мешает.

- А теперь кум вашей жене не пожалуется? – спросил я.

- Не пожалуется. Я ему сказал, что это государственное дело. На переднем строю. Честь родины. А он за честь страны последнее отдаст.

 На канистрах, в которые мы заливали самогон, я делал свои особые метки, чтобы отличить где что. У японцев я узнал, что спирт поставлен с избытком на дальнейшую работу, когда они уже уедут. А они пока они тут, израсходуют от силы литров тридцать. То есть, канистры три.

Значит, пока японцы тут, все будет нормально. Международного скандала не случится.  Можно с облегчением вздохнуть. Но тут я подумал: а что буде потом? Я слышал, что как только все оборудование будет принято комиссией, нашу группу расформируют, а трудовой договор с кладовщиком прервут. Он работает временно. Но я-то работаю постоянно. Это значит, Иван Иванович пойдет на заслуженный отдых, умоет руки. И вот когда начнут пользоваться его самогоном, приборы откажут. Вот тут и станут разбираться в чем дело.  Кто там был на складе, кто остается под ударом? Я. А настоящего виновника поминай как звали. И докажи, что ты не верблюд.

Я подгадал момент, когда японцы попросили очередную канистру, и вручил им канистру с самогоном. Проверить реакцию приборов. На сорванную пломбу они не обратили внимания. Я ждал, что будет.   Разразятся громы небесные? Но все было тихо. Никаких жалоб со стороны лаборатории не поступало. Удивленный, я пошел узнавать, как работает лаборатория. Прекрасно работает.   

 И в этот момент я испытал гордость за страну, за нашего советского человека, простого скромного труженика, неизвестного героя, который может выгнать такой самогон, что даже хитроумный японский прибор не чихнет.

Вскоре японцы уехали.  Начальство решило, что требуется некоторое время, чтобы рабочий персонал научился работать на новом оборудовании.  И поэтому наша группа, - три инженера, - поработает в качестве кураторов. Так что, мы работали в том же составе: Владимир Денисович, Николай Геннадьевич и я, самый молодой из троих. Но, конечно, наше рабочее напряжение сбавилось.  У меня появилось время на перевод инструкций. Можно было даже выкроить время и, чтобы вспомнить наши битвы в пути. И тут я рассказал про Ивана Ивановича и японский спирт. И как Иван Иванович его на нюх обнаружил, и насколько он не боится пить лишь бы спиртом пахло, и главное я его и пьяным не видел. армейская закалка.  И самое главное - хваленые японские приборы прекрасно работают на нашем самогоне.

Увидев, что Николай Геннадьевич смотрит на меня недоверчиво, словно я привираю, я сказал:   

- И Иван Иванович и его спирт еще до сих пор на складе, - Николай Геннадьевич с недоверием покачал головой.
Но лучше бы я молчал.  Вскоре меня вызвали к директору. У него был ко мне один единственный вопрос: про японский спирт и русский самогон. Чтобы я объяснил, как так получилось. объясняться с директором – не самое приятное занятие. Я не знал, что у директора на уме, как подать ему произошедшее, чтобы были и волки сыты и овцы целы. Кто знает, как он отреагирует. Директор выслушал, ничего не сказал.


Но вот нефтебаза вышла на плавную работу. Нашу группу расформировали. А там и день нефтяника. И, как обычно, награждения. Как в народе говорят: «пошли наказания невиновных и награждения непричастных».  Торжественное собрание коллектива. И в числе награжденных зачитывают Ивана Ивановича. Я уже и забыл про него.  на склад давно не ездил. Думал, что он уволился. Оказывается, его перевели в штатные кладовщики. Мало того, наградили грамотой. За трудовой вклад при реконструкции предприятия. Такие люди – золотой фонд предприятия.

Оказывается, не один я почувствовал ценность этого сотрудника. И не один я ощутил гордость за страну, за то, что есть у нас такие труженики, которые могут их зарубежному спирту своей продукцией дать сто очков вперед. Ведь может собственных Платонов и быстрых разумом Невтонов российская земля рожать.