Слепни

Вышли граждане прогуляться по набережной своей великой речки Волги-матушки.
Зонтики взяли, корзинки с пивом, с хот-догами и пирожными, а деткам положили в них несколько сахарных янтарных петушков-леденцов, чтоб заткнулись и не плакали.
А на самом бережку сидел под большим зонтом великий художник-передвижник по фамилии Репин и всматривался пристально в фигуры бредущих бурлаков, которые шли унылой чередой по берегу и тащили баржу среднего размера, но очень тяжело гружёную.
     Бурлаки свою бурлацкую песню про дубинушку поют по ходу движения, а их слепни-комары, да мухи со всех сторон облепили и проходу не дают.
Горожане гуляющие очень переживают и сочувствуют бурлакам обездоленным, и громко кричат Репину:
– Ты чо такой бездушный – не видишь, что ли, как бурлаков слепни кусают?
– Возьми веточку берёзову или специальную палочку с резиновой стукалкой шлепковой, поди и пришлёпни парочку-троечку, чтоб другим было неповадно!
– Вот уж не ожидала такой жестокости и чёрствости от передвижника интеллигентного, фуу...
– А ещё и дамочек голышом изображают – хватает же наглой совести!
– А? где тут дамочки голые?
– Да стой спокойно, это я так, для общего близиру, так сказать, выразился.
     А художник Репин Илья Ефимович, передвижной художник, всё это слышит отчётливо и, конечно, такое отношение его задевает до крайности: появилась у него крайняя впечатлительность и негатив душевный, стали руки дрожать, а от этого рукодрожания и мазки неровные делаются.
     Да тут ещё и слепни прилетели посмотреть на живопись масляного свойства, расселись вокруг Мастера и стали шушукаться потихоньку.
Тут один слепенёк, самый шустрый, подлетел поближе к мольберту и говорит с некоторой иронией в своём жужжании:
– Послушайте, уважаемый Илья Ефимович, а вам не кажется, что у высокого бурлака бровь как-то неестественно задрана?
– А вот не кажется! Ты, Слепа, давай тут не зажжуживайся, а для начала с моё поучись в Академии, а потом еще постажируйся в городе Неаполе как следует – вот тогда и подлетай ко мне со своими вопросами неуместными.
     И этот художник, который, как всем известно, и мухи зазря не обидит, вдруг со всего маху, можно сказать, наотмашь, бьёт изо всей своей передвижнической силы по этому небольшому, но крайне вёрткому существу!
И ведь стукает этого настырного слепеня не просто ладошкой там, а кисточкой художественной, но очень широкой номер 16 называется.
Да ещё как раз по глазам, получается, ударил, по самому хрусталику и вдобавок слова сказал обидные: "Скотина ты этакая!".
Тут помутилось всё в глазах у слепеня, и он шмякнулся на бережок, как подкошенный.
     И всё это, представьте, происходит на виду всего праздного общества гражданского! 
Да ещё, к тому же, у всех на виду, особенно у этих барышень нарядных с зонтиками, вот что обидно!
И как вот теперь, после этакого фиаско подлетать к ним с каким-нибудь хотением недвусмысленным определённого свойства?
Все граждане праздные стали кричать "Фу!", "Позор!", "Куда смотрит полиция?".
     Ну, совсем заклевали со всех сторон бедолагу Илью Ефимовича, собрал тогда он свои манатки: мольбертик-этюдник, кисточки разномерные, скипидар в склянке, тряпки для всякого протирания и бутылочку пива "Dunkel" початую, да и удалился восвояси.
А слепни на бурлаках сидят и вслед ему потешаются – "Тоже мне художник называется!", "Ага, выискался тут гений портретных изображений!", "Научись сначала лодочки рисовать в движении, а потом и рассуждай про свои венеции да неаполи!"
– А вы, братцы, видели, как он ловко отмахивается от своей гражданской позиции?
– Да все они, эти художники, только и думают – как-бы им половчее что-нибудь этакое изобразить, чтоб потом народ валом повалил на ихнюю передвижную выставку!
– И они все такие назойливые, хотя и делают вид, что всё не так, как кажется, а совсем даже до "фени" им такое внимание повышенное.
– Да, к тому же, говорят, что они все ещё и горькие пьяницы! Тьфу – одним словом!
– А ещё, я слышал, тётенек голых норовят изобразить без стыда и совести!
     Ещё пожужжали-пожужжали слепнюки немного, а тут и вечер наступил, бурлаки лямки свои скинули, косточки кое-как размяли усталые, развели костерок для сугреву и повалились спать до утра – совсем измаялись от своей тягомотины.
Ну и слепени тоже решили отдохнуть до утра за компанию.
Присели тихонько около бурлацкого костра погреть свои усталые крылышки и почесаться кое-где.
     А спозаранку позавтракали по-быстрому своими бурлаками и полетели всей гурьбой искать былого передвижника-обидчика.
Летают по округе этакой тучкой-жужжалкой и у все встречных-поперечных спрашивают:
– Вы тут такого-то передвижника не встречали?
– А где он живёт вы не знаете случайно?
– А он вам делал какие-то двусмысленные предложения? Ну, там голышом нарисовать или чё ещё бессовестное?
У почтальонов спрашивали, у замасленных заводчан с шарикоподшипников, у повитух в медсанчасти, даже у козы-егозы спросили – и ничего, как в воду канул Передвижник этот!
 Все встречные, как один, лишь головой мотают усиленно, а коза даже пукнула от внутреннего волнения и жевать перестала – задумалась.
Лишь девчушка малая в ситцевом платочке сразу же ответила:
– А я всё знаю про передвижников этих – вам про какого рассказать-то?
– Давай, милая, расскажи нам новости про И. Е. Репина, пожалуйста.
– Ага, ага... счас подумаю... а он, помнится, быстренько купил билетик на поезд скорый и уехал куда-то "на воды" неизвестные отдыхать после пережитого волнения.
Изумились слепеньки такой девчушкиной ясной памяти, похвалили её как следует и подарили спелую грушу ананасовую за это.
А вот куда теперь лететь и не знаю, не ведают – везде есть воды, куда можно отправиться для успокоения психического, поди найди теперь этого нервного передвижника!
Полетели они тогда опять к свои родным поймам-берегам и бедолагам-бурлакам, но решили впредь никогда боле их не кусать, а только пролетать мимо в приветственном полёте барражирующем, а вот закусывать исключительно разношёрстной творческой интеллигенцией.
Чтоб не думали впредь, что им всё дозволено, раз они купили себе краски масляные!