Самоубийца

Зоя сидела на подоконнике у раскрытого окна, держась руками за раму, и смотрела вниз. В широких пустынных дворах по серому мокрому асфальту брели по своим делам какие-то люди, одинокие деревья потряхивали тёмно-зелёной листвой с уже начавшими проклёвываться желтоватыми вкраплениями. Издалека доносился рокот машин, скрипение чьих-то окон, шум ветра, человеческие голоса, создавая лёгкий уличный гул. Зое всегда нравились эти звуки. Они наполняли её душу необъяснимым волнением, непередаваемым ощущением своей причастности к чему-то великому, именуемому огромной Вселенной. Когда-то это шумное биение жизни будило в ней любовь к миру, к своему существованию, но теперь, на двадцать первом году жизни, все эти чувства выцвели, как ткань под солнцем, под жаром уныния и тоски. Её молодое сердце больше не трепетало от душистого ветра, ласковых солнечных лучей, взгляд её остекленелых серых глаз не останавливался с детским любопытством на синем небе с пушистыми белыми облаками, высоких стройных деревьях. Да, впрочем, теперь, в эти сентябрьские дни, вокруг не было ни солнца, ни зелени; небо, затянутое серыми тучами, уныло глядело на грязный асфальт и загнанных равнодушных прохожих. Печальная осень заглядывала в окна, шумела над головами людей и хмурилась с вышины, готовая в любой момент расплакаться прямо на их головы. Такая же осень опустилась в душу Зои. Это была осень её жизни, закат её потухшего сердца и поникшего разума, её конец.
Глубоко вдохнув и прикрыв глаза, девушка придвинулась ближе к отверстию, высунула ноги и, оттолкнувшись, камнем полетела вниз. На одно мгновение тело её пронзила дикая боль, а затем картинка резко сменилась, и сознание наполнилось небывалой лёгкостью. Зоя удивлённо замерла. Она уже приготовилась к тому, чтобы навсегда распрощаться с жизнью и навеки погрузиться в небытие, но этого не произошло. "Неужели я выжила?" — разочарованно подумала она, почти не веря в это предположение. Действительно, девушка совсем не чувствовала боли, ей лишь чудилось, что она лишилась какой-то важной своей части, из-за чего всё её сознание перевернулось вверх дном, заработав совершенно по-новому. Ещё одной неожиданностью стало то, что она получила способность видеть на все триста шестьдесят градусов, не поворачивая головы. Да была ли у неё вообще голова? Были ли глаза?
Оправившись от первого изумления, Зоя обратила, наконец, внимание на место, где очутилась. Это был огромный абсолютно белый зал с высоким потолком, гладким полом и теряющимися вдали стенами. Кругом, покуда хватало глаз, рядами стояли белые кабинки со шторами в дверных проёмах, у которых толпились небольшие очереди. Девушка поразилась, насколько странно выглядели эти люди. Они словно бы были и одновременно не были. Зоя не смогла бы сказать, какого они телосложения, во что одеты, только пол и возраст каким-то образом можно было определить. Тронувшись с места, умершая направилась к одной из очередей и тут же поразилась, насколько необычным оказалось это движение. Она как будто не перебирала ногами, а словно бы просто скользила, как парусник по воде. Встав за каким-то мужчиной, девушка стала наблюдать за тем, что происходит вокруг. Очередь продвигалась довольно быстро, так что уже вскоре последний человек покинул кабинку, и Зоя с опаской ступила внутрь. Зайдя, умершая увидела белый стол с сидящей за ним женщиной.
— Здравствуйте, — поздоровалась девушка, подходя ближе.
— Здравствуй. Становись вот сюда, — администраторша указала на металлическое приспособление с тремя стенками.
Девушка последовала указанию и уже через мгновение, когда женщина нажала на какую-то кнопку, услышала громкую вибрацию, а затем из стенки аппарата вылез длинный лист бумаги. Взяв его, работница вновь уселась за стол, а Зоя вышла и тоже села с другой стороны. Какое-то время служащая просматривала мелкий печатный текст.
— Самоубийство? — проговорила она наконец, поднимая глаза на девушку. — И зачем ты это сделала?
— Это не ваше дело, — резко ответила умершая.
Женщина поцокала языком.
— Глупая ты. Такую биографию загубила. Могла бы тут с шиком поселиться, а теперь на самый низ отправишься, будешь там с насильниками и убийцами дни коротать.
Зоя непонимающе глядела на собеседницу. Вздохнув, та стала вводить что-то в стоявший на столе компьютер.
— Посмотри вот сюда, — велела она минуту спустя, указав на какой-то прибор.
Девушка подчинилась, и через секунду раздался щелчок фотоаппарата. Вскоре администраторша напечатала листок плотной бумаги и протянула его умершей.
— Как выйдешь, иди всё время вперёд мимо рядов, там увидишь лифты. Спускайся на минус сто двенадцатый этаж, там отдашь охраннику эту карточку, он тебя пропустит. Всё понятно?
— Да.
— Ну, тогда до свидания.
— До свидания.
Зоя взяла бумажку и вышла из кабинки. Направившись в нужную сторону, она стала рассматривать листок. Справа красовалась цветная фотография, слева стояла надпись: "Номер этажа: -112".
Добравшись до противоположной стены, девушка увидела двери лифтов с нажатыми кнопками вызова. Возле некоторых из них молчаливо стояли люди, ожидая своей очереди добраться до места, которое послужит им домом ближайшую вечность. А может быть, всего несколько дней — никто из них не знал.
Зою снедало тревожное чувство. Слова администраторши поселили в её душе страх перед будущем, который с каждой минутой, проведённый в неизвестности, разгорался всё ярче. Дождавшись, пока двери одного из лифтов раскроются, девушка вошла внутрь. Там прямо на стене висела клавиатура с цифрами и маленький прямоугольный экранчик. Умершая набрала нужный номер, и кабина, сорвавшись с места, стрелой понеслась вниз. Механизм работал ровно и бесшумно, без потряхиваний и скрипов, словно густо вымазанный маслом. На экране мелькали номера этажей, и с каждой цифрой душа девушки всё больше погрязала в унылой тоске. Ей казалось, что она опускается в какое-то гнилое болото, из которого больше никогда не сможет найти выхода. У неё даже мелькнула мысль попробовать вернуться, но она так и не сообразила, как это сделать. Наверное, лифт работал так, что тот, кто в него входил, уже не мог возвратиться в точку отправки.
Наконец, двери раскрылись, и Зоя увидела прямо перед собой тяжёлые железные двери и стоящего на посту охранника. На девушку сразу пахнуло жаром и отдалённым запахом канализации, прокатив по венам новый прилив тревоги и отторжения, но делать было нечего. Собрав в кулак всю волю, умершая ступила с гладкого металла на каменный пол и, подойдя к охраннику, отдала ему карточку. Тот взял бумажку, быстро сверился с фотографией, взглянул на номер и, вытащив из кармана ключ, всунул его в ржавый замок. После нескольких скрипучих проворотов двери распахнулись, и Зоя, замирая от страха, ступила внутрь, мгновенно очутившись в странном состоянии. Как в тумане она услышала сзади грохот захлопнувшихся ворот, но уже не могла об этом думать. Тело её словно застыло в невесомости, повиснув в абсолютной пустоте. Запах канализации стал ещё явственнее, все клетки пропитались раскалённым кипятком, и в каждую из них словно вонзились отравленные иголки, наполнив все внутренности зудящей болью. Каждое мгновение то тут то там вспыхивали болезненные точки, словно укусы невидимых насекомых. На душу навалилась мёртвая тоска, сознание скрутило безнадёжностью, все мысли испарились, оставив душу мучиться в агонии. Даже расплакаться, чтобы облегчить страдания, было невозможно, как бы девушка ни пыталась. Таких терзаний Зоя не испытывала даже в самые тяжёлые моменты существования, включая тот миг, когда решила воплотить в жизнь свой давний план о самоубийстве. Тогда ей тоже было плохо, сердце обливалось тоской, но её хотя бы грела мысль о том, что она может в любую секунду прервать эти мучения, выбросившись из окна, теперь же это было невозможно. Девушка пожалела о том, что не спросила, сколько ей придётся пробыть в этом месте. Неужели, целую вечность? Одна мысль об этом заставляла сердце болезненно сжиматься.
В попытках хоть как-то отвлечься Зоя медленно двинулась вперёд. Она летела, как в космосе, мягко скользя сквозь пространство на одной силе мысли, но не видела вокруг ничего нового. Да там вообще не было абсолютно ничего, даже цвета окружающей реальности или хоть какого-то движения воздуха. Да был ли там вообще воздух? Девушка вдруг с изумлением обнаружила, что совершенно не дышит. Более того, она не сумела даже вспомнить, как именно это нужно делать. Попробовав сконцентрировать взгляд на своём теле, Зоя осознала, что не видит его, несмотря на то, что могла смотреть даже не на триста шестьдесят градусов, а абсолютно всюду одновременно — вниз, вверх, вперёд, назад, вправо, влево, по диагоналям и в прочих направлениях. Всё вокруг казалось каким-то сюрреалистичным, точно она попала в компьютерную игру.
Внезапно умершая увидела вдали какую-то точку. Точнее, это была даже не точка, а непонятный сгусток энергии, угадываемый не глазами, а сразу всем сознанием. И почему-то девушка была совершенно уверена, что этим странным предметом являлся живой человек. В этот раз она не видела не то что внешности, а даже хоть какого-то, пусть даже призрачного намёка на фигуру. Не было у этого загадочного организма и формы или цвета, точно это был не реально существующий объект, а какое-то абстрактное явление. Тем не менее, Зоя совершенно явственно определила, что этот таинственный дух являлся семидесятичетырехлетней женщиной по имени Марфа. Обрадовавшись возможности побольше узнать об этом странном месте, умершая торопливо направилась к старухе.
— Здравствуйте! — сказала она, приблизившись. — Вы давно здесь?
Бабушка остановилась, и девушка была уверена, что она смотрит прямо на неё, несмотря на то, что не имела глаз.
— Здравствуй, родная, — ответила та. — Да кто ж его знает-то? Тут время не посчитаешь. Может, десять лет, а может, и все пятьдесят.
— Ну, это ещё не много. А я вот только сегодня сюда попала. И уже замучалась. Как пить хочется! Или хотя бы холодной водой на лицо брызнуть. Воздух как в бане.
— Это да, это да... А как я-то тут умаялась за столько-то лет, одному Господу ведомо. Одного не пойму — за что мне всё это? Всю жизнь для людей жила, скольким я помогла, сколько болячек свела, не пересчитать! Колдовской дар у меня был с малолетства, прабабка мне его передала. И ведь ни разу для зла не использовала, никаких порч — упаси Боже! Всё для добра, всё для людей, а теперь вон оно что... Сижу тут вместе со злодеями, и не дёрнешься никуда. Даже выход не найти, не то что сбежать. Ну чего уж тут, видно, судьба у меня такая. А ты-то сюда как загремела? Убила кого-нибудь?
— Да, убила, — кисло улыбнулась Зоя. — Себя.
Марфа так и ахнула.
— Себя? Да как же так? Да зачем же? Ах ты моя девонька! Кто же тебя так измучил, что ты решила руки на себя наложить?
— Никто меня не измучил, — раздражённо пробурчала девушка. — Я сама себя измучила. Не могу больше жить и всё. Хоть ты тресни. Не могу больше на этих грёбанных людей смотреть, на этих долбанутых одногруппников, уже оскомина от них. Тут опять первое сентября, опять в универ, а я не могу. Только пришла — опять их тупые лица, шуточки. Воротит уже от этого всего.
— Да как это может от людей-то воротить? — удивлённо закудахтала старуха. — Люди — это ведь все мы. Ты что же, от самой себя открещиваешься?
— Может, и открещиваюсь. Я вообще себя больше всех ненавижу. Вечно плачусь, ничего нормально сделать не могу, только стихи и умею писать, но что с них толку?
— Ты стихи пишешь? — удивилась Марфа.
— Не ваше дело, — внезапно резко ответила Зоя.
Она всегда скрывала свой поэтический дар и теперь сама не знала, как умудрилась за пять минут выболтать эту тайну совершенно незнакомому человеку. Не желая дальше продолжать разговор, девушка стремительно направилась прочь, чувствуя на себе недоумённый взгляд старухи. Она неслась вперёд, ничуть не уставая, как лёгкое пёрышко на ветру. Изредка то тут, то там появлялись люди. В одиночку или группами они медленно проплывали мимо, не обращая на новоприбывшую никакого внимания. Иногда Зоя пыталась заговаривать с некоторыми из них, но те отвечали неохотно, раздражённо и быстро уносились прочь.
Так прошёл день. А может, и два дня. Как правильно заметила Марфа, время здесь посчитать было невозможно, а субъективным ощущениям доверять не стоило, потому что лютые мучения наверняка заставляли каждую минуту длиться невыносимо долго. Да было ли здесь вообще время? Возможно, весь этот мир повис где-то во вневременном пространстве, и потому у него не было прошлого и будущего, а была только одна точка, на которой зациклилась вся реальность — точка, состоящая из сплошного страдания. Девушка уже готова была поверить во что угодно, настолько невероятными оказались произошедшие события. И с каждым часом, проведённым в этом проклятом месте, умершую всё сильнее охватывала тоскливая безнадёжность. Наверное, происходи это всё в реальности, она бы не смогла ничего делать в таком состоянии, но тут и делать-то было нечего, что добавляло лишнюю тяжесть бетонной плите, давившей на психику. Зое постоянно хотелось разрыдаться, выговориться кому-нибудь из родителей, но это было невозможно. Она потеряла способность плакать, а встретиться с родными было и подавно нельзя, так что приходилось тащить всю боль и уныние на своём горбу. Всё её существо превратилось в одну сплошную язву и буквально звенело от невыносимых страданий.
Шло время. Дни перетекали в недели, недели — в месяцы, месяцы — в годы. Постепенно девушке начало казаться, что прошло больше лет, чем могло вместиться в её жизнь, но проверить это она не имела возможности. Умершая беспрестанно проклинала тот день и час, когда решила выброситься из этого проклятого окна. Если бы она только знала, во что это выльется! Никакие терзания, преследовавшие её до смерти, не могли сравниться с тем, что ей пришлось пережить после неё. Да и в конце концов, универ когда-нибудь бы закончился, она бы пошла работать, и, может быть, там было бы лучше. Интересно, что бы там было? Ей уже никогда не придётся этого узнать. Временами Зое становилось тоскливо ещё и от того, что она так мало узнала о жизни. Возможно, там было много такого, до чего она так и не успела добраться — чего-нибудь приятного, интересного. Может быть, она бы ещё нашла себя, своё счастье и потом с содроганием вспоминала бы тот миг, когда была в шаге от того, чтобы навсегда лишить себя этого. Но даже если это было не так, если бы ей пришлось пахать на ненавистной работе, жить впроголодь, чтобы покупать лекарства для неизлечимо больного ребёнка, терпеть нелюбимого мужа ради того, чтобы не оказаться на улице — всё это не могло бы сравниться с тем, что ей приходилось выносить сейчас.
Однажды, когда девушка по обыкновению парила в пространстве, она стала свидетелем странного явления. Прямо у неё перед глазами на какую-то долю секунды мелькнуло белое крыло, и умершая ощутила на коже невесомое дуновение ветра, отдавшееся теплом где-то в сердце, словно поцелуй близкого человека. Остановившись, Зоя недоумённо вгляделась в пустоту, но больше ничего уже не смогла рассмотреть. Таинственный призрак исчез так же быстро, как и возник, не оставив после себя ни следа, и девушка почувствовала, как её охватило разочарование, словно мимо неё пронеслось и растаяло несметное сокровище. Но делать было нечего. Внутренне вздохнув, Зоя вновь направилась вперёд, однако тут произошло неожиданное. Девушка вдруг почувствовала, как мысли в её голове складываются в стихотворные строки. Она не писала стихов с самого момента смерти, и ей уже казалось, что она совсем потеряла способность к поэзии, но теперь что-то в её душе воскресло, что-то раскрылось, и слова потекли свободно, как горный ручей:
— Здесь боль с тоской соседствуют всегда,
И жизнь проходит, как в кошмарном сне.
Куда ни бросишь взгляд — повсюду пустота,
Кипящая в безжалостном огне.
— Красиво, — раздался совсем рядом чей-то голос. — И, главное, точно.
Девушка, испугавшись, сконцентрировалась на месте, откуда донеслись слова, и увидела трёх мужчин, застывших неподалёку. Заволновавшись, она уже хотела было ретироваться, но один из пришельцев её остановил.
— Подожди, не убегай, — сказал он. — Расскажи ещё что-нибудь. Где мы в таком месте ещё поэзию услышим?
Зоя остановилась и недоверчиво взглянула на мужчин. Они были ещё довольно молоды, в возрасте от тридцати до сорока лет. Звали их Иван, Аким и Семён.
— Кто вы такие? — спросила, наконец, девушка.
Аким фыркнул.
— Мы — люди, которые при жизни больше думали о том, чем набить брюхо, чем о том, что нас ждёт после смерти, — весело ответил он.
— Воры мы, воры, — пояснил Иван. — Воры, погибшие из-за своего ремесла. Акимку кореш кокнул, меня расстреляли, а Сёма на каторге сгинул.
— Когда же вы умерли? — поинтересовалась Зоя.
— А кто теперь скажет? — подал голос Семён. — Ванька явно помладше нас будет. Он совейский строй застал.
— Советский! Сколько тебе говорить? — поправил приятеля Иван.
— А всё один чих. Я из уважению к вам, барышня, не матерюсь, — шутливо добавил он.
При слове "мат" девушку покоробило. Ей вновь из-за завесы прошедших лет представились голоса сверстников, в которых каждую минуту мелькали нецензурные словечки. Но, странное дело, умершая больше не испытывала к ним прежней лютой неприязни, точно время промыло ей душу и вычистило из неё основные слои гнили.
— А ты сама-то, красотка, как тут очутилась? — бойко спросил Аким. — Чай, тоже грешков немало?
— Основной грешок у меня один, — грустно ответила Зоя. — Самоубийство.
Воры помолчали.
— Вот ты, значит, какая, — произнёс наконец Сёма. — Самоубийца...
— Зуб даю, влюбилась в кого-нибудь, — пропел Аким, — а родители против. Ну, говори, так?
— Нет, не так, — раздражённо бросила девушка. — Не хочу об этом говорить.
— Ну, не хочешь — не говори, — примирительно заметил Ваня. — Расскажи лучше ещё стих какой-нибудь.
— Свой? — ещё не до конца остыв, буркнула умершая.
— Конечно, свой.
Зоя помолчала.
— Я стесняюсь, — честно молвила она затем.
— А чего тут стесняться? — удивился Семён. — Я вон тоже один раз в поэты заделался. Как сейчас помню: бегу с каторги, а в голове крутится:
Растёт дубочек,
Под ним — цветочек,
А я иду-бреду
Шестой денёчек.
Как тебе? Красиво?
Девушка хихикнула. Вор тоже усмехнулся, довольный результатом.
— Ну так как? Расскажешь что-нибудь?
— Ну хорошо, — решилась умершая. — Что вам рассказать?
— Давай что-нибудь весёленькое, — сказал Аким. — Есть у тебя?
— Тебе бы только веселиться! — неодобрительно произнёс Иван. — Расскажи лучше что-нибудь своё любимое, — обратился он к девушке.
— Давайте моё последнее, — молвила та, чувствуя себя так, как будто собирается прыгнуть в бездонный колодец.
Воры приготовились слушать, и поэтесса, глубоко вдохнув, начала читать красивое, печальное стихотворение о потерянной жизни, которая пошла совершенно не так, как планировалось. Лирический герой сокрушался, что потратил годы на бессмысленные занятия, пустых и ненужных людей и уделял так мало времени тому, чего жаждало его сердце. Он окидывал мысленным взором свой пройденный путь, полный суеты, глупых волнений и духовной опустошённости и не понимал, что двигало им все эти долгие годы, ради чего он жил, к чему стремился. Он понимал, что расстратил впустую всё, что было ему дано, и теперь остался у разбитого корыта, в то время как прекрасная золотая рыбка навсегда скрылась в морской пучине.
Сначала Зоя очень волновалась, каждое сказанное слово горячей искрой обжигало её душу, оставляя после себя кислотное послевкусие, но мало помалу мысли её выравнивались, сознание прояснялось, и сердце уже не трепетало как пойманная бабочка. Внутри растекалось успокоение, смягчавшее разгорячённые клетки, ёдкое пламя утихало, залитое мягкой влагой, и всё внимание направлялось на произносимые строчки. Полностью уйдя в них, девушка не глядела на своих слушателей, но явственно ощущала их пристальное, глубокое внимание. Воры слушали молча, неподвижно вися в пустоте и на эти мгновения забыв про все страдания, как уже пройденные, так и те, что ещё ждали их впереди. Стихотворение будило в них мысли, клубившиеся до этого где-то на задворках сознания, растапливало глыбы скомканных чувств, заставляло проникнуться жгучей, но какой-то светлой печалью, приносящей не то боль, не то успокоение. Закончив чтение, Зоя умолкла и смущённо взглянула на слушателей, ожидая их реакции.
— Да, такого я ещё не слыхал, — задумчиво проговорил Сёма.
— Да что ты вообще слыхал-то? Матерные частушки? — подал голос Аким, возвращаясь к реальности.
Семён усмехнулся.
— Слыхал и кое-что покраше да только всё не то. Тут жизнь вся как на блюдечке, всё как есть выложено. А? Братцы? Похоже?
— Похоже, — подтвердил Иван. — Только слова уж больно замудрённые.
— Это да, — согласился Сёма. — Но в поэзии без этого никуда.
— Расскажи ещё что-нибудь, — попросил Аким.
Зоя, уже оправившаяся от волнения, почти обрадовалась. У неё вдруг возникло желание поделиться хоть с кем-нибудь тем, что она сочиняла бессонными ночами, глядя в окно на безлюдные полутёмные улицы, а потом лелеяла в душе долгие годы, в тайне от себя надеясь, что когда-нибудь у неё хватит смелости поведать об этом миру. И плевать, кто были её слушатели, могли ли они её понять; главное, что им хотелось услышать её стихи, и девушка чувствовала, что просто не может упустить случая высказать всё, что так долго хранила в самой глубине своего сердца. Хорошо подумав, она вспомнила стихотворение, которое написала несколько лет назад, о треволнениях и прелестях разбойничьей жизни и уже увереннее, чем в первый раз, начала читать. Воры заметно оживились. То задумчиво, то с улыбкой они внимательно слушали незатейливые строки, вспоминая что-то из собственных давно минувших дней и многозначительно переглядываясь друг с другом.
— С чего ж ты это вдруг написала? — поинтересовался Семён, когда девушка кончила. — Неужто из знакомых кто таким занимался?
— Да нет, я одну книгу тогда прочитала, — ответила умершая. — "Двенадцать стульев".
— О-о! — с пониманием отозвался уголовник. — Книги — это хорошо. Сам-то я читать так и не научился, но грамотных уважаю.
— Я тоже, — простодушно вставил Аким. — А не расскажешь, о чём там говорится-то? О каких-то разбойниках?
— Ну да, — подтвердила Зоя. — Об одном мошеннике, который искал бриллианты. Хотите — могу вам пересказать. Всё равно тут делать нечего.
— Давай, — с готовностью откликнулся Аким. — Хоть просветимся с вами, ребята.
И девушка начала увлекательное повествование об Остапе Бендере и дюжине стульев из гамбсовского гарнитура, один из которых должен был хранить несметное богатство. Она рассказала о нелёгких скитаниях двух "концессионеров", которые долгие месяцы жили мечтой о заветном сокровище, их взаимоотношениях, чаяниях и тревогах. Умершая сделала акцент на том, что Бендер, хоть и был профессиональным мошенником, по своей сути являлся более чистым душой человеком, чем погрязший в страстях Воробьянинов.
Зоя так ушла в свой рассказ, что совсем забыла следить за реальностью, и когда по истечении нескольких часов она умолкла и вновь сконцертрировалась на слушателях, девушка с удивлением обнаружила, что их было уже не три, а целых восемь.
— Кто вы такие? — изумлённо спросила она новоприбывших.
— Какая тебе разница? — досадливо поморщился один сорокадвухлетний мужчина. — Тебе недостаточно, что мы все в этом треклятом месте? Лучше расскажи ещё что-нибудь.
— Ну ладно, — не стала спорить Зоя. — Про что вам рассказать?
— Давай ещё про воров, — бойко сказал Аким.
— Про воров уже было, — возразил один из тех, кто появился недавно. — Давайте что-нибудь эдакое про чиновников.
— Про чиновников? — девушка задумалась. — Можно "Ревизор". Слышали когда-нибудь?
— Не слыхал. Однако давайте, — согласился проситель.
И Зоя стала рассказывать "Ревизора". Она постаралась сплести воедино юмор с трагедией, чтобы, с одной стороны, развеселить слушателей, а с другой — оставить хоть какой-то след в их тёмных душах. После чиновников у девушки затребовали воинов, и она начала пересказ "Повести о настоящем человеке", имевшей большой успех у всех собравшихся, которых было уже не восемь, а девятнадцать.
Шли часы, перетекавшие в дни. Зоя имела огромный запас прочитанных книг и хорошую память, так что поток её рассказов не оскудевал, а людей вокруг становилось всё больше. Постепенно слушатели начинали всё активнее высказывать своё мнение насчёт произведений, критиковать или поддерживать героев, обсуждать их поступки, спорить друг с другом, отвоёвывая своё видение описываемых событий. Со временем Зоя, желая отдать всю себя окружающим, начала перемежать книги со своими стихами. Публика слушала внимательно, искренне стараясь вникнуть в душу той, кому хватило внутренней силы не сломаться под градом невзгод, а, наоборот, протянуть руку помощи другим.
Девушке было всё так же жарко и больно, но она чувствовала, как в душе её расцветает благоухающий сад. Её омертвевшее сердце словно оживало, наполняясь теплом и любовью ко всем, кто её окружал. Она совершенно не знала этих людей, их жизней, судеб, но эти безликие сгустки энергии, не имевшие даже тел, стали для неё всем. Она ощущала, что несёт луч света в их безрадостное существование, превносит нечто прекрасное в этот серый мир, полный вечного страдания и глухой неизбывной тоски.
И сами собой у неё родились новые строки:
— Здесь боль с тоской соседствуют всегда,
И жизнь проходит, как в кошмарном сне.
Куда ни бросишь взгляд — повсюду пустота,
Кипящая в безжалостном огне.
Здесь мучаются тысячи людей,
Осужденных и в чём-то виноватых:
Брюнетов, рыжих, взрослых и детей,
Воров, банкиров, бедных и богатых.
Живя раздельно целые года,
Не ведали мы, сотни Вань и Маш,
Что соберёмся все, попав сюда,
На минус сто двенадцатый этаж.