В стенах больничных палат

Автобиографическая повесть

ПРОЛОГ

Иногда, поддавшись дурашливому настроению или окрылённый внезапной музой, я рассказывал своей жене истории из своего детства и юности. О людях, которые встречались на пути моего взросления, — и о том влиянии, несомненно очень весомом, которое все они на меня оказали. Родился я ребёнком нездоровым, с врождёнными проблемами опорно-двигательного аппарата, поэтому большая часть детства и юности прошла в стенах больничных палат. Мои соседи по койкам были для меня больше, чем  братья по несчастью, скрашивающие досуг на протяжении долгих дней, месяцев, а иногда и лет. Те из них, кто когда-то прикоснулся к моему сердцу, остались в нём жить навсегда. Да и как могло стать иначе, если в этом горниле из боли и слёз именно у них я учился мужеству, юмору и вере в благополучный исход всех наших злоключений. Именно благодаря им я стал тем, кем стал. Они закаляли мой дух, учили стойкости и кормили мой пытливый ум разнообразными знаниями. Во многом именно они, мои однопалатники, стали моими наставниками и учителями.
А надо сказать, что в стенах моих больниц лежала вся наша огромная страна. От Калининграда до Владивостока, от холодного Таймыра до жарких республик советского тогда ещё Закавказья, от янтарных берегов Прибалтики до цветущих пустынь Каракума. Все наречия и акценты знакомы мне, многие из них мне удаётся передразнивать до сих пор. И вот именно с этими людьми я и состоялся как личность. Об этих людях и историях, с ними связанных, я и рассказывал своей жене. Она же, смеясь и плача одновременно, глядя мне в глаза, просила, умоляла, настоятельно требовала, чтобы я об этом написал. «Вы же все герои, как ты этого не понимаешь?! Ты обязан это сделать, пусть не для меня — для других. Они же не знают. Это очень важно!» — говорила она. Я долго отшучивался, но как-то в один из солнечных дней, поддавшись уговорам, сдался и пообещал поведать миру «всю правду» о моей больничной жизни.
Да. Конечно, с моей стороны это был опрометчивый шаг, потому что прошёл год, а я до сих пор не понимаю, с какой стороны взяться за эту глыбу, выкристаллизованную горем и радостью, счастливыми встречами и долгими расставаниями; этот клубок переплетённых между собой историй и нитей из человеческих судеб, связанных навсегда в моей памяти. Ну что ж, попробуем потянуть одну из этих ниточек — может, клубочек и развяжется.
Вам, прошедшим этот нелёгкий путь, людям, делившим со мной кров больничных стен, горький наш хлеб и стряпню пищеблоков, и нашу общую судьбу, я посвящаю эти строки.
________________________________________
История первая. ЗАПАХ СИРЕНИ

Я долго думал, с чего начать, всё искал подходящие истории для повествования и не находил. Поэтому начну с самого начала — со слёз моей матери.
В детстве я достаточно долго пролежал в клинике имени Турнера под Ленинградом, в городе Пушкине, где у меня тоже много историй, целый мир. Мир моего детства. Он тоже, как видите, больничный… и там тоже люди — удивительные, волшебные, особенно наши воспитательницы, которые не только играли с нами, но и развивали, учили уму-разуму, знакомили с шахматами, читали нам вслух удивительные книги, а также помогали с уроками. И даже водили нас — больных деток — на экскурсии по царскосельским паркам. Баболовский парк был нашим любимым: там мы разглядывали букашек, учились различать цветы, вдыхали их запахи, ловили бабочек и гоняли стрекоз. А ещё мы слушали деревья — как по их жилам под корой текут соки земли. И вроде ерунда, но нам, деткам, живущим вдали от дома, всё было так внове, так захватывающе интересно, что даже сейчас, спустя непреодолимую бездну лет, мою душу наполняет невыразимая признательность за ту любовь и заботу, которую нам дарили эти удивительные педагоги, люди огромного сердца.
Я не помню, сколько времени провёл в этой клинике. Знаю только, что в первый класс я пошёл в больничной столовой. В ней же я свой первый класс и окончил. Весной, когда в моих прописях закончились крючки и стали появляться пузатые неказистые буквы, старательно мной выводимые и обильно перечёркнутые красными чернилами учителей, ко мне с далёкого Сахалина — где я родился, где мы до этого жили и куда больше мне никогда не случилось вернуться — приехала моя мама. Она смогла каким-то чудом устроиться в буфет на раздачу в том же отделении, где я лежал.
И знаете, странное дело, мне, молодому детскому организму, это не принесло счастья. Нет, я, конечно же, увидев маму, побежал к ней навстречу и крепко обнял, и кричал: «Мамочка приехала! Моя мамочка приехала!» И получил от неё мешок сладостей, горячие от слёз поцелуи, сногсшибательную игрушку — ходячего робота на батарейках… а ещё разорванные прописи!
О, учёба, это мой личный детский ад! Который будет пострашнее всех перенесённых мной операций, наркозов и болючих перевязок. Красные от чернил прописи разрывались моей матерью и переписывались мной набело. Мокрые от ее слёз поцелуи на моих щеках высохли, а мешок сладостей был честно, до грамма, поделён между десятью мальчишками, волею судьбы оказавшимися запертыми в одной палате.
И никто на свете не знал — ни врачи, ни воспитатели, ни наши родители, — что в этой отдельно взятой палате десятью мальчишками возрастом от пяти до шестнадцати лет был построен настоящий военный коммунизм! Архитектор этого строительства был мальчик уже взрослый, ему было шестнадцать лет, и нам, малышам, он казался почти дядей! Я, конечно, помню его имя, но называть не буду, тем более что он и сам не понимал, как это он умудрился из нашей палаты сделать единый организм, в котором личность — ничто, а мнение коллектива — всё! И все вопросы, возникавшие в жизни мальчишек нашей палаты, все наши маленькие склоки — или даже какую книгу нам вечером вслух будут читать старшие товарищи, — всё решалось общим голосованием. А не согласный с мнением большинства — правильно, изгой! Который, безусловно, подвергался молчаливому осуждению однопалатников или даже всеобщему остракизму. Всё зависело от степени вины несогласного с мнением большинства. Но и блага, которые нам доставались, — будь то чья-то посылка из дома, или передачка от родственников, или даже просто угощение, — всё делилось поровну между всеми товарищами.
Но на мою беду приехавшая ко мне мама оказалась самым настоящим «классовым» врагом этого маленького, но очень жёсткого коммунистического мирка, в котором даже одна единственная конфетка, острым бритвенным лезвием «Нева» делилась на десять одинаковых порций. А моя драгоценная мамочка не знала покоя в охоте на свою деточку. Она выходила на моём пути всюду, и даже в пустом коридоре она появлялась, словно бы сгущаясь из теней полумрака, из сквозняков открытых дверей, из бликов солнца на линолеуме. И мне казалось, что нет спасения от тех вкусняшек, что подносила она к моему лицу на своих любящих руках. Но нет, я не такой! Я, как истинный строитель коммунизма, стойко держался и тащил добычу в палату, чтобы разделить её между всеми участниками нашей партийной ячейки.
Пока однажды не пал жертвой её «буржуинской» хитрости. Ей не хотелось, чтобы я поступал по совести. Ей хотелось, чтобы мне было сладко и липко. Я был обманут. Я попал в кондитерскую западню! Остановив меня как-то в коридоре, она сказала, что я чумазый, как поросёнок, и нуждаюсь в немедленном Мойдодыре. Я был заманен в ванную комнату и заперт! А ключом к свободе стало принесённое ею пирожное «корзинка». Видимо, мамочка догадывалась, она всё понимала, она хотела как лучше. И после её уговоров и моих слёз я сдался, я съел это проклятое пирожное… и, конечно, об этом уже все в палате знали. Кто-то из мальчишек, чьи имена мне теперь и не вспомнить, увидел и рассказал остальным. И да, меня судили. И приговорили к бойкоту!
Я понимаю, сейчас это кажется дикостью и варварством. Ну а если вы, детки, вдали от дома и пирожное вы видите только на картинках? А тут… а ещё у него мама, которая о нём заботится. Ну разве не обидно? Я не помню, сколько со мной не разговаривали… Помню только, что в тот день в моей палате пахло сиренью. Запах душистого букета разливался и пьянил. С улицы в окно светило яркое солнце. Весна всей своей зеленью за окном, самозабвенным пением птиц и буйством красок хотела лета. Кончался май.
Букет стоял на прикроватной тумбочке — его рано утром, придя на работу, принесла и поставила моя мама. И все мальчишки моей палаты, несмотря на презрение ко мне и железный бойкот, подходили к букету, нюхали эти волшебные цветы и в соцветиях искали пять лепестков, чтобы съесть и загадать желание. И я не знаю, как, но они все нашли. Я это точно помню. Они были все довольные, как один. Только я ничего не нашёл. Впрочем, это их не интересовало: ясно же, какая может быть удача у отступника.
И вот вдруг в палату, запыхавшись, влетел самый маленький из нас — мальчик пяти лет, любимец всего отделения и жуткий непоседа. Этот мальчик был вечно взъерошенный и похожий на воробья, его так и звали — Серёжа-Воробей. И вот наш Воробей подбежал ко мне с выпученными глазами и, забыв о бойкоте, громко крикнул: «Сашка, там твоя мама плачет! Она выбежала из ординаторской вся в слезах и припустила на лестницу!»
Я не помню, как, ковыляя, побежал к лестнице, не помню, как поднимался по ней. Я помню только последний пролёт, когда, с трудом переставляя ноги, ступеньку за ступенькой, увидел её — сжавшуюся, маленькую и беззащитную, сидевшую на последней ступени под входом на чердак, второпях вытирающую слёзы. Там, под чердаком, было темно и грязно, но во мраке чердачной пыли от меня было не спрятать её горе. И каким-то пятым чувством я точно знал, что её горе — это я. Я причина её слёз.
Меня выписали. Заведующая отделением в конфиденциальной беседе с моей мамой сообщила ей, что в моём случае медицина бессильна, что они, врачи, со своей стороны сделали всё, что могли, и нам пора домой. А мне иногда даже представить страшно эту беседу… Врача, который продержал меня несколько месяцев в отделении, так и не решившись на операцию. И который бесконечно долго оттягивал этот трудный момент разговора с моими родителями. А с другой стороны — моя мама, потерявшая в тот день последнюю надежду на чудесное исцеление сына. Непостижимо и страшно испытать такое.
Но знаете, я, несмотря на свой малый возраст, вынес из жизни в этой клинике несколько важных вещей. Во-первых, царскосельские парковые ансамбли безупречны! Во-вторых, своё мнение надо отстаивать до голодного обморока при взгляде на пирожное! В-третьих, коммунизму на земле быть! А ещё… ещё запах сирени! Аромат этих удивительных цветов навсегда станет для меня ароматом детства, в котором, несмотря на боль и страдания, было так много солнца!

Продолжение следует…