Верблюжья колючка

Бывает же так, что привычные вещи перестают идти своим порядком. Хотя мир вокруг остается прежним.

Вот и молодой купец Мансур сильно удивился, когда лучший верблюд в его караване, прозванный за своё величие и спокойствие Карадаг (что означает «Черная гора»), словно взбесился, когда его пытались навьючить, собираясь в путь.

Он ревел, брыкался и сбрасывал тюки с дорогими шелковыми коврами.

Ему принесли воды, пытаясь найди причину беспокойства, и Карадаг, пока пил, действительно чуть присмирел. Но когда на него снова попытались закинуть тюки, верблюд опрокинул ведро и взревел.

Тут Мансур уже не выдержал  и отхлестал животное своей камчой.

Но и это не помогло.

В отчаянии он вышел на воздух, и, о чудо, увидел проходившего мимо старика Али – бывшего погонщика, отошедшего от дел по возрасту и здоровью.   

— Да будут нескончаемыми твои года, уважаемый. Помоги в моей беде. Мой верблюд… В него словно шайтан вселился. И я не знаю, что делать…

Они спустились во двор караван-сарая. Огромный двугорбый верблюд стоял в углу, привязанный к столбу. Его бока тяжело ходили, из пасти шла пена, а в глазах застыла дикая, яростная тоска. При виде Мансура с плетью верблюд снова зарычал и попытался рвануться.

Мансур замахнулся камчой:
— Видишь, Али-ака?! Видишь, как он кипит от злости на меня?!
— Опусти плеть, — тихо, но твердо сказал старик, перехватывая руку юноши. — Верблюд ревет не на тебя, Мансур. И бес тут ни при чем. Ты затыкаешь его рот плетью – ты воюешь с его криком, вместо того, чтобы узнать причину.

Али-ака приблизился к животному. Он что-то тихо зашептал на ухо верблюду, погладил его по шее. Животное затихло, только крупно дрожало. Но когда рука старика стала приближаться к тяжелому кожаному седлу, Карадаг снова начал мотать головой.

Али-ака неспешно расстегнул кованую пряжку подпруги. С усилием потянул потную попону в сторону и заглянул под упряжь.

— Подойди сюда, Мансур, — позвал старик.

Купец подошел и замер. Там, где ремни седла плотнее всего прижимались к нежной коже на боку животного, торчала огромная, сухая колючка пустынного саксаула. Она глубоко, до крови впилась в тело.

— Смотри, — сказал Али-ака, быстрым движением выдернув колючку. — Пока верблюд не навьючен, ему терпимо. Но когда ты начал наваливать сверху тяжелые тюки с шелком, ремни натянулись, груз надавил на седло, и эта колючка стала вонзаться в его бок до самого мяса.

Ему было невыносимо больно, Мансур. Но он не мог сказать тебе об этом. Поэтому и начал брыкаться и сбрасывать груз. А ты за этот крик бил его камчой.

Верблюд издал долгий, облегченный вздох, опустил голову и мягко ткнулся большой мордой в плечо старика.

Мансур опустил глаза. Ему стало невыносимо стыдно. Плеть выскользнула из его пальцев и упала в пыль.

— Не кори себя, — спокойно сказал старик. — Ты молод. А связь между двумя явлениями не всегда лежит на поверхности. Иногда человек сам в себе её найти не может. Ты лучше сходи до лекаря и возьми у него мазь, обработать рану.
 
Вскоре Мансур вернулся с снадобьем, и Али-ака начал обрабатывать рану на спине Карадага.

— А как Вы, уважаемый, находите эту связь?

— Это не сложно, — тихо ответил старик. — Нужно перестать махать камчой и кричать и прислушаться к телу и душе. Маленькую колючку найти и выдернуть сложно, если вокруг суета.

Али-ака отставил мазь и посмотрел на юношу:
— Пока светит жаркое солнце, ты видишь только дорогу, верблюдов и тюки с коврами. Но когда солнце садится, в темноте проступают скрытые до этого звезды, и караван находит свой истинный путь. Так и с человеком. Когда умолкает дневной шум, в тишине начинает говорить сердце. Идти нужно в эту тишину. Потому что ответ именно там, а глаза видят только очевидное.