Моцарт

В очереди передо мной стояло двадцать семь человек, а за мной – больше двух сотен, поэтому я был уверен, что смогу купить билет. Конечно, не в первый и не во второй ряд, но тем не менее, увижу всё в мельчайших подробностях.

Чтобы получить хотя бы двадцать восьмое место в очереди, мне пришлось простоять больше пяти часов ночью. Первые же люди, поговаривают, стояли здесь ещё с вечера прошлого дня. Конечно, билеты можно были бы продавать и онлайн, но организаторы всегда склонялись к идее того, что их зрелище должно быть оплачено здоровьем наших ног и терпением. Билетов всегда выделяли сто шестьдесят восемь, независимо от размера зала и спроса. У нас в городе эта программа ставится уже восьмой раз, отчего ажиотаж чуть меньше, хотя мест всё равно всем не хватит.

И вот, в восемь утра началась продажа. Когда очередь подошла ко мне, я увидел единственное свободное место во втором ряду. Подняв глаза чуть выше, я заметил, что четвёртый ряд почти пустует – только два места в самом центре выкуплено. Хороший выбор.

– Мужчина, чуть быстрее решайте! – услышал я недовольный голос из толпы.

– Да, да, берите, что дают! Вам-то точно места хватит, Вы же буржуй, один из первых…

В очереди послышались одобрительные возгласы.

– Если Вы сейчас не купите этот чёртов билет, я клянусь, – начал старик, стоящий прямо за мной, – что своими руками вышвырну Вас отсюда.

Я быстро купил крайнее место во втором ряду и направился к дому. По пути я несколько раз успел и поругать, и похвалить свой выбор. Но конце концов, мою душу грел тот факт, что я всё-таки попаду на это событие! Дома я побрился, нашёл свой лучший пиджак, достал новую белую рубашку и начал всячески сделать из себя неотразимого человека. Всё-таки для такого мероприятия и вид должен быть соответствующий!

Я посмотрел на билет. На нём не было ни картинок, ни каких-либо надписей, выписанных красивыми шрифтами. Вместо этого на жёлтой четверти листа из старой, ещё советской, книги была напечатана простенькая таблица:

Ряд      2
Место  12
Время  19:00

«Интересно, – подумал я, – раньше хотя бы место действия писали, да и название вроде было». Но ни того, ни другого, честно говоря, не требовалось: во-первых, все и так знали, куда шли, а во-вторых, к месту действия прямо из дома всех переносила специальная призрачная конница, которая как раз вмещала все сто шестьдесят восемь зрителей.

Я посмотрел на календарь. Четырнадцатое февраля. До двадцать второго века это был праздничный день. Вроде бы люди радовались тому, что они могут любить и быть любимыми. Глупцы! Попробовали бы они мультипарис, забыли бы о своей любви!
Хотя, к чему это «бы»? После изобретения мультипариса любовь, секс и дружба абсолютно потеряли смысл. Побочный продукт любви – дети, которые очень долго становятся полноценными людьми – теперь производиться на специализированных людских заводах. Именно на таком заводе в Мадриде и произвели меня семнадцатого февраля две тысячи двести тридцать второго года, поэтому скоро практически каждый мой знакомый напомнит о себе своим клишированным поздравлением с днём выпуска. Как-никак, дата круглая – десять лет.

Я улыбнулся. К десятому дню рождения дети умели значительно меньше, чем умею сейчас я. Они даже не могли работать наравне с другими людьми!
Периферическим зрением я вдруг заметил, что около моего окна, на высоте семисот двадцати девяти этажей уже витает полупрозрачная, призрачная повозка, в которой уже сидели человек двадцать. Я посмотрел на часы – без пятнадцати шесть. Значит, успеваем!

Я быстро открыл окно и прыгнул в повозку, усевшись с краю, чтобы лучше наблюдать за видами родного Мадрида. Вы, как читатель, мне не поверите, но мы пролетали даже над старинной застройкой XXI века. Чудеса!
Когда же все сто восемьдесят шесть мест были заняты, мы полетели к перестроенному совсем недавно театру сарсуэлы. От былой пышности решено было избавиться в угоду практичности: больше не было тяжелых кованых фонарей у входа на улице Хковель, а помпезный классический фасад XIX века теперь укрывал тончайший слой защитного био-геля, сглаживающий исторический рельеф ради аэродинамики городских воздушных потоков.

Внутри перестройка оказалась еще радикальнее. Пропали тесные, обитые малиновым бархатом кресла партера, в которых веками перешептывалась мадридская публика, – их заменили невесомые левитирующие платформы, принимающие форму человеческого тела. Исчезли глухие многоярусные ложи, некогда разделявшие сословия; пространство залов очистили от позолоченной лепнины и тяжелых занавесов, превратив интерьер в единый, залитый мягким нео-светом трансформер.
Как только все уселись, свет выключился и началось шоу. Вечер в открыл Вольфганг Амадей Моцарт, причём совсем недавно был скандал, что ездила труппа с фальшивыми загримированными актёрами. Здесь же всё было как надо – учёные из Калифорнийского института по остаткам ДНК действительно «возродили» музыкантов, внушив с помощью электричества характер и все знания оригиналов.

Венский классик сел за современный рояль Steinway & Sons – я, признаюсь, тоже удивлён, что они ещё не закрылись. Вместо привычного ему легкого деревянного фортепиано XVIII века с тихим звуком под его пальцами вновь оказался массивный инструмент с тяжелой клавиатурой и огромной силой резонанса. Моцарт не использовал ноты, так как всегда играл свои клавирные сонаты по памяти или импровизировал на ходу. Он быстро подстроил свои легкие, беглые движения пальцев под жесткое сопротивление клавиш. Из-за современной механики его знаменитая Соната № 11 ля мажор прозвучала намного громче, глубже и длительнее, чем это было возможно при его жизни.

Весь зал после тринадцати минут игры оригинала встал и громко аплодировал. К музыканту пыталась пробраться женщина с букетом, но охранники вовремя остановили её – цветы могли нарушить альфа-гармонию и степень равновесия полей Кронштадтского у клона, из-за чего тот бы, если переходить на человеческий язык, «умер».

Следом на сцену перед аудиторией на сто шестьдесят восемь человек вышел Фридерик Шопен. Он начал играть свой Ноктюрн до минор, используя фирменный прием rubato – тонкое изменение темпа. Композитор намеренно играл тихо, но благодаря современной акустике зала, звукоусилителям и тому, что все сидели близко к сцене, все всё прекрасно услышали.

Поляку аплодировали не так громко, как австрийцу – в Мадриде помнили о том, как Польша присоединила Прибалтику в 2189 году, поэтому к ней относились с осторожностью. Даже к клону музыканта девятнадцатого века. Вот она, сила (и слабость) репутации!

В финале программы Иоганн Себастьян Бах сел за пульт огромного органа, встроенного в стену концертного зала. Инструмент нашего, двадцать третьего века, разумеется, был оборудован электрическим воздуходувным механизмом, поэтому Баху больше не требовались помощники-кальканты, которые вручную качали мехи для подачи воздуха. Перед ним находилась сложная панель с электронным управлением регистрами и дисплеем, заменяющая старые деревянные рукоятки. Немецкий композитор исполнил Токкату и фугу ре минор. Из-за идеальной герметичности современных воздушных систем и огромного веса металлических труб басы наконец-то прозвучали мощно.

Шоу кончилось так же внезапно, как и началось. Раздался громкий взрыв, я пригнулся и спустя мгновение проснулся.
Всё-таки слушать классическую музыку перед сном – не лучшая идея. Особенно, пока мы ограничены технологиями двадцать первого века.