Безумец

С грохотом отворилась тяжёлая железная дверь, впуская в тёмный коридор и воздух, и свет, и жизнь… да, жизнь. Время в темноте и сырости тянулось медленно и страшно, забыться и потерять счёт дням было проще простого – различать их одинаковую мерзость можно было только по тому, что приносят пищу, но даже так сказать точно – подан завтрак или обед было сложно. К тому же, в этой темнице, где полновластным хозяином был наместник Арно Мергане, считавший своим долгом иной раз пропустить кормёжку пленника, чтобы сбить его внутренние часы и напрочь лишить времяощущения, даты не особенно значили – какая разница какой сегодня день, если следующий будет точно таким же?
И тут – явление! Арно Мергане и гость. Являение наместника – это не редкость, он иной раз появлялся в темницах, считая, что хозяин должен обходить всё и знать обо всём, а вот гость? Новое лицо?..
Это было воистину необычно и странно. К тому же гость выглядел не так, как местные – его городскую принадлежность, да ещё и весьма заметное положение выдавала одежда. Конечно, гостю хватило ума не обряжаться в ткани с расшивкой из золотой нити и камений, но всё же – ткань говорит о многом, и любому, кто жил на свете хоть сколько-нибудь внимательно, даже беглого взгляда на плащ этого незнакомца хватило бы, чтобы понять – это важный человек и богатый. Другим же знаком была обувь, пусть и почти скрытая длиной плаща, но всё же – если заметить кожу, её матовый плотный ровный тон…
Нет, это был человек богатый, и к тому же не желающий выдавать своего положения. Но у богатых редко получается хорошая маскировка. Почему-то им кажется, что если одеться так, как им кажется просто, окружающие примут их маску. Они забывают, что даже самые скромные и тихие наряды отличаются качеством.
И для любого в темнице появление важного богатого человека в компании с наместником произвело бы впечатление! По крайней мере, это стало бы событием, это расцветило бы бесконечную раздражающую серость будней.
Ну хорошо, почти для каждого. Местный пленник был исключением.
– Вот он, – почти ласково сообщил Арно Мергане, словно темница была набита пленниками или хотя бы имелось одно лицо, с которым можно было бы спутать его. Пленник, конечно, был один. Строго говоря, эта темница не была предназначена для злостных преступников – всех истинных злодеев Мергане, как и положено, отправлял в город. здесь же были пьянчуги и путники, которые показались подозрительными. Ну и, разумеется, этот, но этот, знаете ли, особенный случай…
– Вижу, – отозвался гость, разглядывая пленника.
Пленник был грязным. Его волосы были давно засалены и слиплись от настоящей уличной грязи, словно он валялся в канаве или где-то ещё. Одежда висела кое-где лохмотьями. Но удивительнее всего было лицо – абсолютно равнодушное лицо, лишённое всякой тени удивления или ужаса, страха или восторга – никакой эмоции не отражалось в лице пленника, можно было бы даже подумать, что он слеп, если бы его глаза – большие, ярко-голубые глаза, не следили бы за каждым движением гостей в темнице. Он не произнёс ещё ни слова, не шевельнулся, когда факел в руке стражника, шедшего мирно и прямо за гостями выхватил гостей, их фигуры, их присутствие… и даже когда воздух – прохладный божественный воздух наполнил темницу, разгоняя ненадолго въевшийся смрад – нет, не дрогнул!
– Сначала мы и не поняли, что он спятил, господин Гезария! – объяснял наместник и делал это почти радостно, впрочем, может быть и в самом деле радостно – в жизни наместника, властителя малой обители, наполняемостью меньше ста душ, мало событий и ещё меньше почтения. И тут – безумец! Впавший в безумие и наверняка попавший под действие чёрной магии человек из своих! – Всё начиналось безобидно, мы видели его ночью – то тут, то там, то пастух возвращался, то кто по пьяному делу… ну, словом, встречали. Думали, мельком, конечно, что он повадился к Ланке – она, знаете, чего уж таить, безотказная. Греховна, да и слаба умом, но добрая.
Гость взглянул на наместника строго и тот смутился:
– Не то, не то, господин! Простите, если не то сказал, не от злого умысла, чем хочешь клянусь! Но мы вот думали и даже не считали, что он чего-то там замышляет. Да и сразу скажу, у него с рождения с головой что-то не то было. Молчал много, от людей в стороне. Но да обижать не обижал, а мы ж чего тогда обижать будем?
– К делу, – попросил гость, взглянув на этот раз на пленника, тот выдержал его взгляд также равнодушно и ничего не изменилось в его лице.
– Да, – заторопился наместник,  – ну а потом всякое было. Сказывали, что он и с луной разговаривает, и вообще… короче, поняли мы, что через его слабоумие злые силы выходят в мир. Да только как-то не всегда, а когда он беспамятствует. Если всё ровно, то он и  ходит, и говорит, а как с луной говорит или как ночами бродит, так всё – жди беды! У Лорге, это через два двора, в такую ночь куриц подушили. А кто, спрашивается? У Марийки дочка захворала, а всё он, паршивец!
Наместник замахнулся, но не стал ничего делать, лишь рукой махнул, да с оттягом, чтобы видел этот гость, как тяжело живётся вдали от города-то! Чтобы не думал, что у них проблемы не бывает.
– С ветром говорит, деревья слушает, – продолжал  Арно Мергане, – а мы как заметим, так и сюда его. Дня три-четыре, ну пять – проходит. Отпускаем.
– А сейчас он здесь сколько?
– Ну… – наместник смутился и переглянулся со стражником, который был ему и охраной, и другом, и, чего уж таить, выпивали на пару по грустным вечерам. – Двенадцать дней, господин Гезария. Долго он не узнаёт никого. Обычно быстрее проходит. Мы-то умами понимаем, что не при вине, юродивый он у нас, да только страшно. Держим, авось Господь помилует.
Гезария не ответил на это. Он вглядывался в пленника, словно тот представлял собой особенную ценность, но тот лишь был равнодушен и спокоен.
– Вы бы это… сказали хоть, с чего вы его ищите-то, – заискивающе заметил Арно Мергане, – а то как-то странно. Такой гость, и вот его…
Заискивающее любопытство было не единственным, что испытывал Арно Мергане в эту минуту. В некотором роде он даже гордился тем, что у него есть собственная беда и собственный безумец, которого надо держать для спасения других, в темнице. Это давало ему какой-то вес и значимость, это плело события. А тут – нате! – заявляется какой-то важный и богатый, задаёт вопросы, ещё, того гляди, возьмёт да и заберёт в город! И нет событий, не о чем говорить, не на кого коситься, не о ком заботиться да переживать!
Не дело, совсем не дело!
– Не извольте беспокоиться, – Гезария соблаговолил обернуться к наместнику, – я из города, вы правы, и по делу – важному делу, но я здесь скорее для порядка. Один очень знатный человек, не посмею назвать его фамилию, потерял очень близкого родственника на трактах. Теперь я и многие другие из числа сочувствующих объезжаем всех юродивых и беспамятных – надеемся узнать юношу, вдруг господь его вывел из паутины дорог, лишь лишил памяти и сознания? Пустое дело, обычная проверка!
Это звучало неубедительно по мнению наместника, но в глазах господина Гезарии было что-то такое, что давало понять даже самому нелюбопытному и бесчувственному человеку, что никакого иного объяснения не будет.
– Ну, хорошо… –  наместник переступил через себя, кивнул, примиряясь с тем, что ему ответили. – Так это не тот, он здесь живёт уж много лет!
– я знаю, и всё же я должен задать ему пару вопросов, – гость даже улыбнулся, но глаза его остались такими страшными и неприветливыми, что было ясно – улыбка – это совсем не дружелюбие.
– Задавайте, – кивнул Арно Мергане.
– Наедине, – мягко добавил Гезария. – Буквально пару минут.
Арно Мергане оскорбился. Это был его безумец! Это был юродивый из его поселения! Как можно было оставить его один на один с этим странным, явно влиятельным, но всё же чужим человеком? Он открыл рот, чтобы произнести отличную тираду о том, что он, Мергане, думает о таких вот выскочках из города, что приезжают в чужие места и раздают там приказы, словно вокруг их слуги, но его собственный страж и друг, робко подал голос:
– Пойдём…те? – ему тоже было не по себе. Он был не самым чувствительным к этому миру человеком, но эту улыбку, эту угрозу и этот взгляд гостя он видел и рассудил, что рисковать собой ради какого-то безумца, пусть и родного, глупо. Если гостю надо, пусть говорит, не съест же он его в конце концов?
Гезария повернулся к Наместнику спиной, показывая таким образом, что ждёт его ухода и всё, что оставалось сделать и, что признать честно, Наместник сделал с огромным облегчением, это сбежать, с шумом протопав по ступеням…
Страж поспешил следом, только факел закрепил, пробормотав что-то, что безумца можно и ударить, если надо, но вообще-то он обычно смирный.
Гезария подождал, когда стихнет и после этого воззвал к пленнику уже без всякой мягкости, а со строгостью и мрачностью:
– И это твоя слава, Марот? Это твой путь? Я взывал к тебе всё последнее время, взывал от имени Небесного Царства, призывая явиться под знамёна и готовиться к последнему бою! Я звал тебя голосами ветра, луны и листвы! И ты предпочёл славу и долг вот этому?
Гезария даже не скрывал отвращения. Одно нахождение здесь, один запах, один вид Марота оскорблял его. Но Марот, видимо, считал иначе.
– Меня здесь знают по-другому. Я Калеб. Юродивый.
– Я не стану звать тебя так, ибо знаю истинный облик твой и истинную суть! – громыхнул Гезария. – Я, вестник, вынужден был сойти к тебе, поскольку ты игнорировал меня и мои послания.
– Я не игнорировал, я  слушал, просто не хотел, – объяснил Марот-Калеб, оставаясь таким же равнодушным. – Здесь у меня есть жизнь, а ты предлагаешь мне войну.
– Битву с Тьмой!
– Войну, – равнодушно поправил Марот. – А мне её не надо. Я люблю жизнь. Я люблю этих людей. И вообще, хватит звать меня. Я не хочу воевать, а от твоих настойчивых песнопений впадаю в такой ступор, что они считают меня безумным! Раньше просто молчуном считали, а теперь думают, что я одержим злом! А куриц-то не я придушил. Просто защитить не смог от волка. Всё из-за тебя! Он и пришёл. А я в ступоре, весь в твоих призывах, как в грехах. И дочь Марийки тоже захворала… они теперь меня вяжут и сюда.
– Ты воин Володыки! – процедил Гезария, – и тебя вяжут как куклу? Как человека?
– Как сено! – хмыкнул Марот и отвернулся от Гезарии, словно не было у него положения пленника и темницы. – Знал, что ты придёшь. Зов твой сильнее был. Но ты так и знай, и всем скажи, что я лучше буду здесь безумцем, чем пойду воевать.
Гезария потрясённо молчал. Он уже сталкивался с раскольниками и отступниками, за такими позже приходил Архистратиг, чтобы покарать. Но такого откровенного и нахального издевательства он не видел. Обычно они юлили, отстаивали свои права. А этот? Этот просто издевался.
– Это твой долг, Марот! – строго произнёс Гезария. – Я – вестник Володыки, и я призываю тебя Его волей, встать под знамёна и идти на битву с тьмой.
– Не пойду, – равнодушно ответил Марот, даже не обернувшись.
– Я призываю тебя, Марот, именем любви Володыки, – Гезария знал, что бесполезно. Он встретил нахальство и равнодушие, но он должен был призвать трижды именем Володыки и уже тогда писать официальную служебную записку о воине небесном, ставшем дезертиром.
– Не пойду, – повторил Марот также равнодушно.
Прежде, чем спросить в последний раз, Гезария не выдержал. Он знал причины дезертирства в любви к смертным и в трусости, в лени, в конце концов… здесь же не было ни того, ни другого, ни третьего.
– Да почему же? – спросил Гезария почти с отчаянием.
– Володыка на меня в обиде, – ответил Марот и повернул голову к Гезарии.
Гезария рассмеялся:
– Ступай к нему в войско и простит он тебя, исполни свой долг и покажи, что ты всё ещё его творение, его замысел!
Марот задумался на мгновение и Гезарии даже показалось, что может быть обойдётся и не надо служебных записок, карателей, но нет, Марот покачал головй и вынес вердикт:
– Нет, не могу. Я, знаешь ли, на него тоже в обиде.
– На кого? На Володыку? – Гезария даже охрип от волнения. – Да ты… да как ты вообще…
– На него, – подтвердил Марот, – на то, что я замысел, творение. А оно неправильно, понимаешь?
Нет, Гезария не мог понять этого. Не был он так построен. Он был вестником, властителем поручений, размышления миновали его – зачем ему размышлять, когда есть воля Володыки?
– В третий раз, именем Володыки спрашиваю…– Гезария овладел собой. Жалость и растерянность оставили его – отступникам не место в воинстве Небесного Царства, плевать на то, что он там возомнил – никто не смеет обижаться на Володыку!
– Не пойду, – усмехнулся Марот и прикрыл глаза, дожидаясь, пока красная вспышка бешенства минует его, унося Гезарию подальше от темницы.
***
Второй гость не был так добр и обходителен. Он был проще и не стал появляться перед наместником и  уговаривать его отвести себя к пленнику – зачем, когда можно в целом избегать взаимодействия с нежелательным низшим родом?
Но и ему Марот не удивился. Когда липкая тень в темнице, напрочь лишённой света, отошла от стены, обретая сероватый объем и укрепляясь, Марот уже видел её – человек бы не заметил, но Марот, хоть и хотел быть им, а всё же не был.
– Бафне, кажется? – спросил он, когда форма обрела очертания и стала различимой.
– Бефор, – поправила тень, усмехаясь. Сверкнули в серости жёлтые глаза с вертикальным змеиным зрачком. – Я пришёл к тебе с дружбой.
– Я не люблю дружить с теми, кого не жду в гости, – заметил Марот, – извини.
– Меня послал Сам, – палец Бефора, длинный и серый, с острым когтем ткнул вниз. Большего и не требовалось.
– А больше никто так и не делает, – Марот не удивился. – Что за печаль тебя привела?
– Печаль? – Бефор плавно переместился по темнице, – никакой печали, разве что грустно видеть тебя, такого могучего и сильного в плену у людей.
– не в плену, а в заботе. Они заботятся обо мне, – исправил Марот назидательно. Лицо его не выражало ни заинтересованности, ни удивления, словно он ждал появления тьмы и слуг её.
– Как не назови, а всё клетка, – не стал спорить Бефор. – Словом, ты знаешь что происходит. Ты чувствуешь это. Приближается последний час. И в этот час мы предлагаем тебе присоединиться к нам, раз уж ты не хочешь быть со своими.
– Я уже со своими, – Марот покачал головой, – все остальные чужие. Воевать я не желаю. Это глупо. Мы все сгинем, а мир прекрасен.
– Присоединяйся, и одолеешь своих врагов…– голос Бефора мягко спускался с потолка и одновременно поднимался от земляного пола, он шел от стен – справа и слева, точно опутывал собою всю темницу.
Но на Марота это не производило никакого впечатления.
– Одолеешь тех, кто запер тебя. Будешь свободен. Ты мечтал о свободе, потому ты не с Володыкой. Приходи к нам – мы все свободны.
– Нет, – Марот тряханул головой, он знал, что надо разогнать дурман и сделать это прямо сейчас, иначе слова достигнут цели, попадут ядом в душу и прощай тогда воля, – вы не свободны, у вас просто более изящно скрыты цепи. У нас долг. У вас свобода. Но ты боишься назвать имя своего хозяина, боишься посмотреть на него и разгневать. Твоя свобода заключается в том, что ты всего-то можешь поубивать людей. Ну или помучить. И то, пока не лишат полномочий.
– Присое-единяйся, – напевно произнёс Бефор, выждав мгновение. Кажется, слова Марота его несколько удивили, но он знал, что должен довести дело до какого-нибудь конца – в самом деле, ему нужно было дать отчёт о своих действиях, и далеко не Хозяину.
– Не пойду, – твёрдо сказал Марот.
– Присоединяйся, и тебя ждёт возвышение!
– И что мне с ним делать?
– Тебя ждёт свобода.
– У вас её нет.
– Присоединяйся, и забудь всё дурное… Слушай волю тьмы, ты, безумец!
– Да пошли вы! – рубанул Марот.
Бефор даже опешил на мгновение:
– Я здесь один.
– А вот и нет, – ещё один голос, на этот раз чужой и безжизненный прорвался через темницу и заставил вздрогнуть Бефора, вздрогнул, честно говоря, и Марот – он-то послал и небесное царство, и подземное, он не ждал кого-то ещё.
Бефор мгновенно слился со стеной, исчезая, проваливаясь в своё бесконечное измерение власти и порядка, смешанное через кровь с хаосом…
Но Марота это уже не интересовало. У прутьев решётки, со стороны свободного мира на него со смотрел новый гость. У этого гостя не было лица, была лишь чернота в капюшоне – глубоком и страшном, как то самое бесконечное измерение…
– Ты не хочешь быть с ними, ты не хочешь быть с другими, тогда, может быть ты, безумный, желаешь покоя?
– Славно, – признал Марот, оценив гостя, – но я боюсь, что не дозрел до этой участи. Покой нужен мудрым, а я дурак. Отказался от будущего, от долга, от власти, от всего отказался. Живу юродивым, которого жалеет и боится всё селение.
– Что же тогда? – спросил гость. – Твоё слово и всё закончится. И не будет жизни. Не будет голосов и зовов. Будет только бесконечный покой.
Марот задумался. Покой – это было славное решение, особенно важное тем, что он выбирал его сам, а не обретал внезапно или насильно. Но покой – это отсутствие метаний. А не в метаниях ли проходит жизнь, та самая прекрасная жизнь, данная людям, у которых не было никакой силы Царств, кроме возможности жить и творить то, что только сумеется? У их не было долга перед Володыкой, не было обязательств перед тьмой. У них не было цепей и необходимости творить хаос – всё превращалось в их выбор, в стечение обстоятельств и выбор в них!
А покой –это то, что лишает суеты, метания и выбора.
– Наверное, со мной что-то не так, – медленно сказал Марот, не находя в себе сил взглянуть в черноту капюшона, Ничто ждало его там, называясь покоем, – но я не хочу. Здесь нет покоя, здесь суета и шум, но здесь есть что-то такое, чего нет там. Нигде нет. Нет в битвах и нет в покое. Ты… извини, ладно?
Гость усмехнулся:
– Безумец! Как есть – безумец! Сам не знает чего хочет.
Марот хотел сказать, что Хозяин тьмы тоже долго не знал чего хотеть, и что у него ушло на понимание пару сотен лет, но говорить было уже некому – в темнице воцарилось блаженное затишье, и все гости пропали, словно не было их на свету и во тьме…
Марот, тяжело дыша, сполз на пол, хранить равнодушие на лице было не перед кем.
***
– Ты как? – спросил Мергане. Он принёс с собой свет, распахнув двери, шум и жизнь. – Прошло?
– Прошло, – уверенно сказал Марот, – всё проходит. Думаю даже, что эжто был последний раз.
– Откуда ж тебе знать, ты что, лекарь? – ласково укорил Мергане. – Ты как плохо себя почувствуешь, как в ступор начнёшь впадать, говори мне! Сразу говори! Ты хоть и безумец, а наш. И всяким городским мы тебя не отдадим, понял?
Марот кивнул – о да, он знал, что не отдадут. Хотя бы потому что те и не возьмут его более. Ещё бы! Дезертир! Интересно, Гезария уже написал служебную записку карателям об отступнике?
– Чего хочешь? – спросил Арно, отпирая клеть. – Может спать?
– Скоро высплюсь, – ответил Марот. – Я бы… поел, господин наместник.
Лицо наместника просветлело. Он был рад. Это был его безумец, его юродивый и он лишь имел право спасать его и защищать. Теперь же пленник шёл на поправку.
– Сейчас! – наместник лукаво подмигнул, – мне жена такой пирог сделала! С рыбой! Пойдём, умоешься, и поешь!
Марот не стал сопротивляться. Жизнь была прекрасна в своём жалком остатке, и он, истинный безумец, распоряжался ею, потому что безумством своим расчистил себе дорогу к тому, что назвал свободой.